Тихие и громкие чувства Солнечной Разведчицы 18

"Тихие и громкие чувства Солнечной Разведчицы"

18 +

- С наступившим Новым 20... годом!
....
- Саша. Все планы разрушены.
- Я знаю.
- Меня оповестили. Как ты думаешь, что в этот раз?
- Меня тоже оповестили. Разведка, - глубоко с болью в груди, задыхаясь, произнесла низким подавленным голосом Александра.
- Как он мог?
- Легко!
- Ты уверена, что он подписал документы на разведку?
- Да.
- Почему он так с нами поступил?
- Я отказалась стать его шестеркой. "Не хочешь стучать и втираться в доверие для предоставления мне информации - иди в разведку".
- Наказание?
- Возможно награда. Возможность освобождения от лжи. Он врал мне, что ему нужны чувства для раскрытия видения. Ему нужны были секреты. Это так мало. Это так нелепо. Это так глупо. Я приняла этот удар. "Пусть твои планы осуществятся в разведке".
- Саша. Мне страшно ...
- Это нормально. В "грязи" должно быть страшно. Это не место для осуществления мечты.
- Почему именно сейчас? Почему он так сделал на пороге твоего прорыва?

Александра ощутила боль в груди. Подруга бросила трубку в срыве первая по привычке, а Саша отпустила в себе сдержанность. Наконец-то настал момент, когда можно было разреветься навзрыд.
Слезы вырвались как лава из вулкана. Она не могла их остановить. В руках ощущалась дрожь и слабость, поэтому казалось, что нет сил вытереть ими слезы. Она разминала их, чтобы хоть как-то управлять последствиями многолетней дистонии.

Александра жила со своим мужем и дочерью в частном доме. Оповещение о разведке постучалось к полудню через каналы связи, о которых знала она единственная среди членов семьи.

- Идеальное время для дуэли с самой собой, - произнесла она вслух, - Солнце светит всем одинаково. Всем моим мужчинам и всем моим демонам. Сколько можно их сталкивать между собой в моей голове? Сколько можно их сравнивать? Они одинаковые. Темнота в полночь у всех одинаковая. Опять моя философия!

Именно в это время перед обедом муж любил убирать снег вокруг дома. Во время телефонного разговора Александра смотрела на него через кухонное окно. Она испытывала жуткий страх и огромное чувство вины за двойную жизнь. Скоро он узнает, что у нее очередная командировка, или она оправдается загулом и тем, что соскучилась по друзьям. Хотя вся причина в нем. В мужчине из прошлого, к которому так катастрофически тянет.

- Опять врать. Отказать нельзя. Иначе тюрьма. Я должна. Я ему должна. Тому, кто раздает приказы. А мужу я должна не меньше: внимания, заботы, ласки, благодарность за спасение и весь этот ужас. Все наши планы рухнули.

Она подошла к кухонному гарнитуру и достала из далекого уголка шкафчика бутылочку с уксусной эссенцией:

- Может быть хватит? Я прекращу все одним глотком? - сделала она себе очередной вызов.

Да, эта мысль ни раз уже приходила ей в голову - очень быстрое и жгущее отравление. И ее не станет. Дуэль в голове завершится, потому что её причины больше не будет на белом свете:

- Виновница женщина. Ищите ее! - нервно рассмеялась она, - Никаких приказов. Никаких долгов. Метание между службой и семьёй прекратится. Я обрету свободу. Да. Я читаю Библию. Я понимаю, что я решаю за Бога жить мне или нет. Я получается и Богу должна жизнь. Я всем постоянно должна.
- Иди ко мне!
- Не хочу тебя слышать. Ты галлюцинация.
- Иди ко мне, - звало притронуться к себе внутреннее фортепиано.
- Ты - это не ты! Сколько вожделенного превосходства в этой фразе "Иди ко мне!". Почему фортепиано насилует мою психику?
- Единственный долг в твоей жизни - это украшать точностью. Точный счёт. Точные данные для близких. И никакого насилия.
- Я не смогу открыться перед мужем. Я не хочу посвящать его во всю эту грязь.
- Присядь за фортепиано.
- Я испытаю жуткую боль и "сожру себя" за многолетний отказ от регулярности. Тебя уже давно нет. Мы продали тебя. Это сублимация. Это бегство от отношений с мужчиной. Так мне говорила педагог по фортепиано:

"Мужиков соблазнять будешь? Профурсеткой или гетерой будешь?".

- Эти ярлыки в дуэли в моей голове уйму лет. Я испытываю отторжение к инструменту. К чему ты предлагаешь прикоснуться? Я больна! Я очень сильно больна.
- Прикоснись ко мне! Я язык твоих чувств. Черная полоса - преодоление. Белая полоса - удовольствие. Я твоя интересная жизнь.
- Кто тебя вообще спрашивал?

Александра яростно схватила уксус и выпила всю бутылочку залпом.

На кухню к обеду прибежала "Солнечная Разведчица". Так называл свою дочку Михаил. Не потому что она любила рассказывать ему обо всем, что она видит и слышит, а потому что веды, исходящие из ее юной души, порой казались невероятной мудростью и философией:

"Ты как моя Сашенька. Люблю вас, мои принцессы", - часто ласкал слух любимых и дорогих ему людей он.

Елизавета купалась в любви родителей. Мама часто пропадала по своим делам по работе и воспитанием дочери больше занимался отец. Лизе жаждилось разведывать все, что происходило в окружающем ее мире. Узнавание ясных новостей от родителей было любимым занятием. Особенно было интересно разведывать у папы про маму: "А куда она уехала? Почему ее так долго нет дома? С ней все хорошо?". Данные разведки со стороны отца были всегда положительные, но сильно контрастирующими с чувствами и ощущениями дочери.

- Мама, мамочка, что с тобой? - подбежала она к матери, лежащей на полу.

Мама молчала.

- Прикоснись ко мне, - услышала Елизавета, - прикоснись ко мне ...
- Зачем ты мне это говоришь? Ты же мертва, - сквозь нервный выплеск боли закричала Лиза.

На кухню забежал Михаил.

- Лиза, выйди отсюда. Срочно! - впервые яростно и резко крикнул на дочь отец и заметался по дому в поисках сотового телефона.

Лиза в испуге выбежала на крыльцо дома. Солнечный Свет поцеловал ее щеки, глаза, губы, ресницы, уши ... Она закрыла глаза, словно не желая смотреть на игру его лучей в окрестностях дома.  

- Ты слышишь меня?
- Кто ты? Я не верю твоему звучанию.
- Я твоя солнечная разведка!
- Я не верю тебе, - вытирала слезы Елизавета.
- Я расскажу тебе как греет утренний рассвет. Дыши рассветом! Дыши утром!
- Не верю. Ты не спасла ее!
- Я расскажу тебе как обнимает солнечный день.
- Уйди! Прочь из моей жизни!
- Я поведаю тебе тайны вечерних прелюдий и фуг, буду радовать тебя повторами гамм. На вдохе твои мелодии начинают свой разбег. На выдохе ты создаёшь паузы перед вдохом. Дыши, мое ненаглядное разведывание. Мы отыскали с тобой Бога в ночи.
- Мама перед сном читала мне сказки. Она пела и я засыпала под ее голос, - не могла отпустить себя из мира горя Елизавета.

Она отвернулась от Солнца и посмотрела на тень деревьев, падающую на снег. Птицы голосили и она старалась слышать их. Они пели ей тихо-тихо, по-зимнему. Тихие чувства Лизы питались их силой, и несмотря на боль, она послушно следовала их подсказкам.

- Как я без мамы? Я такая маленькая! Что вы наделали?!!! Что я натворила? Почему?!!!!
- Посмотри на меня. Я поцелую тебя теплом.

Елизавета любила любовь и не могла смотреть на тени деревьев долго. И она послушалась Солнце. Юная барышня так и стояла на пороге как вкопанная. Подъехала скорая. Люди заходили и выходили из дома. Михаил был белый-белый на лицо с серо-синими оттенками под глазами. И седой-седой ... в последствии, несмотря на молодость.

Лиза не мешала делать отцу то, что он сейчас был должен сделать для мамы, для нее, для них всех. Она вновь посмотрела на тени. Вновь на блеск от солнца на снежных сугробах, которые не успел убрать отец к обеду, и подошла к одному из них, где папа бросил лопату:

- Она закопала себя до отравления и гроба. Она захотела заметать следы как метель. Моя мама метель. Она обещала хранить секреты. Она сдержала свое слово. И ушла в другой мир, пройдя через солнечный ожог. Я также умею хранить секреты солнца. Я Хранитель. Она слишком была открыта в своих секретах перед чуждыми ей людьми. Их хранила секреты, а своим устраивала похороны. И на этом играли. На этом не играла я. На этом не играл папа. Но близкими почему-то оставались все больше и больше они - чуждые ей люди. Я знаю, где она хранила свои стихи и ноты - свои чувства и переживания. Она отказалась от них, но не выбросила. Не порвала. Продолжала хранить и сохранять.

Елизавета помимо звучания птиц стала постепенно слышать звуки городской жизни. Машины, голоса людей. Лопата, брошенная папой, точнее внимание, которая она смогла переключить, вывели ее из ступора.

- Удивительно, в сильной боли я слышала только птиц. Только естественное натуральное звучание. Приходя постепенно в себя все остальное: искусственное, созданное человеком.

Эти мысли успокоили ее. Она сделала глубокий вдох и очень лёгкий и аккуратный выход.

- Котенок, как ты ...
- Папа, я все поняла. Я не маленькая. Я взрослая. Мы справимся.

Михаил обнял свою дочь и разревелся.

- Прости меня ...
- Ты не виноват. Я тоже не виновата. Это был ее выбор. Он был рядом.
- Кто? - заволновался Михаил.
- Солнечный человек ее Души. Она не пошла за ним.

Михаила чуть насторожила глубина проживания трагедии со стороны дочери. Он решил не расспрашивать у нее ничего дальше. Видимо боялся услышать то, что не понятно его Уму.

- Я все разведаю как нам быть дальше, - смотрела в глаза отца юная взрослая Лиза.
- Хорошо. Только ты сильно не переживай, - не знал, что говорить дочери Михаил. И вдруг он ощутил не обычный для себя прилив сил и выдал:

- Елизавета Михайловна, вы моя юная Царица!
- Меня как Царицу подвела разведка, - насторожила отца она. Пауза. Вдох с обеих сторон:

- Я не знаю, что ты любишь на завтрак, - улыбнулась сквозь слезы Лиза.

И отец с дочерью обнялись крепко-крепко, отпуская себя в разумную солнечную жизнь.

Елизавета смогла принять звучание птиц и шумы города в одновременности:

- Звучание птиц белые клавиши. Шумы города черные. Папа, а когда у нас в доме появится фортепиано?
- Ты уверена, - сдержал боль Михаил.
- Да! Белые - это блеск. Черные клавиши - тени, - разглядывала она сочетания игры света на снегу.
- Иди домой, отдохни, - хотел хоть как-то переключить внимание дочери от странной для него философии Михаил.
- Не хочу бездельничать. Хочу украсить двор чистотой и порядком. Ты не успел к полудню, потому что точно не рассчитал свои силы. Горячий чай с меня, и я научусь убирать снег.

Михаил метался между организацией похорон, звонками, оповещением близких и необходимых служб, и раскрывающимся букетом желаний дочери.

- Стоп! - сказал он на рефлексах себе.
- Пауза! Папа! Пауза. И вдох! Выдох! Вдох! Выдох! Бережем сердце в стрессе.

- Хорошо, пауза, - не смог отказать он Царице, - Я родил Царицу! О чем я сейчас говорю? Я с ума сошел?
- Я буду Царицей, даже когда ты будешь не пускать меня в ночной клуб в 19 лет, - рассмеялась она, услышав вдали громких звуков города игриво-шкодную музыку, исходящую от машин, - Я буду управлять ситуацией. Я буду управлять своими громкими чувствами. Я буду управлять разведыванием во имя нашей семьи. Я не хочу врать тебе, что у меня не будет ночных клубов. Я хочу свободно приводить друзей к себе домой и оставаться у них с ночёвкой. Я хочу быть открытой перед тобой.

Михаил вновь побелел. Но в этот раз на его лице появился румянец смущения и любования дочерью:

- Какая же ты юная и красивая! - защищал громкие чувства дочери он.

- Ты будешь танцевать в ночном клубе. Но здесь не подведёт меня моя разведка, - подыграл юной барышне он.
- А меня не подведёт моя разведка, когда у тебя появится женщина. Я посмотрю ещё достойна она Царя или нет, - открыто и смело отпускала Царя к Царице Елизавета, предугадывая погружение отца в эмоции дальнейших бесед и событий вокруг похорон матери.

Михаил не знал куда спрятаться от голубых ярких и ясных глаз, диктующих ему не привычные для него правила жизни, в которой он никогда не жил. Власть Лизы исходила откуда-то глубоко из недр его сердца и отказать этой власти, сотканной из любви, было не возможно:

- Я согласен, - послушался Царицу Царь.
- Теперь отвечай на звонки, - наставила Елизавета Михаила, и отправилась в сторону лопаты, чтобы доделать начатое ее отцом ещё перед не состоявшимся обедом.