Проводники

Три ночи подряд я видела смерть. Не свою. Её. Моей младшей.
Первый сон был просто страшным, второй — леденящим, а третий… третий был детальным, как инструкция по убийству, которую мне показывали против моей воли.
В том последнем сне она была на ходунках. Мы гостили у кого-то в частном доме, и она играла во дворе возле очистительной ямы. Люк был открыт. Во сне я знала, что в 10:30 утра яма начнет заполняться нечистотами, но вместо того, чтобы быть рядом, я уезжаю в магазин за хлебом. Машина уезжает без меня, оставляя меня одну на трассе. Я бегу. Бегу так, как не бегала никогда в жизни, задыхаясь, чувствуя, как сердце сейчас разорвется, потому что я знаю — не успеваю.
Я вбегаю во двор. Тишина. Ходунки стоят возле ямы. Я подбегаю и смотрю вниз. Яма заполнена до краев. Ровно в 10:30.
Я проснулась с криком, застрявшим в горле. Было 4 утра. Я встала, пошла в детскую и села рядом с кроваткой. Слушала её дыхание. В детский сад мы в тот день не пошли. Я боялась выпустить её из рук. Я прождала до 11 утра. Когда стрелка часов перевалила за роковое время сна, я выдохнула. «Просто кошмар», — сказала я себе. — «Просто нервы».
Вечером я уснула рано, вымотанная бессонной ночью и пережитым ужасом.
Разбудил меня звонок. В трубке крестная плакала и не сразу могла говорить. Потом выдавила: «Дядьки не стало. Инсульт».
Дядька был здоровым, крепким мужиком. Этого просто не могло случиться. Я оделась и поехала к ним. В доме пахло валокордином и горем. Тетя, вся седая за эти несколько часов, рассказала, что он пошел в туалет и упал. Врачи сказали — тромб оторвался.
Справку о смерти я увидела только на девятый день, когда разбирали бумаги для документов. В графе «время наступления смерти» стояло: 22:30.
У меня подкосились ноги. Я села прямо на пол в прихожей их старого частного дома. В голове крутилось, как безумная карусель: 10:30 — 22:30. Десять вечера. Десять утра. Яма, наполненная отходами. Туалет, где оторвался тромб.
Меня трясло. Я вспомнила всё, что когда-то слышала от бабушки: «Запоминай даты во сне, запоминай слова, которые говорят покойники, это весточка». Но в моем сне никто не говорил ни слова. В моем сне говорило время.
И тогда я посмотрела на свою дочь. Она сидела на диване в прихожей, болтала ногами и рассматривала иконки в красном углу. Она была здесь, в доме, где умер человек. Она была рядом с тем местом, где это случилось. Но она не плакала и не боялась. Она просто смотрела на образа и улыбалась чему-то своему.
В тот момент меня осенило. К горлу подступил комок, а по коже побежали мурашки. Я поняла: дети — это проводники. Они чисты. Они не успели обрасти коркой цинизма и бытовой глухоты. Их связь с тем, «другим» миром, еще не оборвана.
Она не умирала в моих снах. Она была дверью. Через неё, через мою любовь к ней и страх за неё, мне пытались достучаться. Мне показывали катастрофу — потерю ребенка — чтобы я почувствовала ту же остроту потери, которую должна была пережить моя тетя. Мне дали визуальный ряд: «яма», «туалет», «заполнение отходами», «10:30». Мне нужно было просто поменять циферблат, убрать страх за дочь и посмотреть на ситуацию со стороны. Поменять день на ночь, дочку — на дядю.
Он умер один, в том самом месте, которое во сне было «очистительной ямой» — в уборной частного дома. В 22.30.
Я не умею расшифровывать сны. Но в тот момент на похоронах меня накрыло понимание, что это — целая наука. Язык, на котором с нами говорят. Язык символов, где наши самые страшные страхи — это просто ключи к шифру, которые нужно приложить к чужой беде.
С тех пор я стараюсь запоминать свои сны. Я учусь читать эту азбуку Морзе, где точка — это стук моего сердца, а тире — тишина в детской. И я знаю, что моя дочь — это не просто мой ребенок. Это мой самый главный проводник. Антенна, которая ловит сигналы, которые я, взрослая, глухая тетеря, никогда бы не услышала.