Пингвины умеют летать

Я никогда не думал, что буду хоронить людей по фотографиям.

Здесь темно. Даже когда за окнами серый питерский рассвет, в этой комнате всегда темно. Шторы — тяжелый черный бархат, купленный еще в те времена, когда Настя любила задерживать дыхание в кинотеатрах во время особенно страшных сцен. Шторы не снимал пять лет. Они пахнут пылью и ее духами, которые давно выветрились, но мой нос упрямо дорисовывает этот запах каждую ночь, когда я не могу уснуть.

Меня зовут Арсений. Мне сорок семь. Тридцать лет я писал о войне: о чужой, придуманной, красивой войне, где герои умирают эффектно, под эпичную музыку. А свою войну я проиграл тихо, в однокомнатной квартире на Васильевском, когда однажды утром понял, что мне не для кого заваривать кофе.

Сегодня я составил каталог.

Список вещей на выброс — это слишком просто, слишком по-бытовому. Каталог. Как в музее. С инвентарными номерами и аннотациями. Чтобы каждый экспонат занял свое место в прошлом и перестал кровоточить в настоящем.

Кружка керамическая, ручной работы, темно-синяя глазурь с кракелюром. Экспонат номер один.

Приобретена в 2017 году на ярмарке мастеров в Елагином дворце. Владелец утверждал, что выбирает посуду исключительно по эргономичности. Фактически выбрал потому, что цвет совпадал с цветом ее глаз в сумерках. Использовалась ежедневно в течение трех лет исключительно для утреннего кофе. Хранит в порах керамики следы кофеина и привычки пить, не обжигаясь, даже когда жидкость причиняет физический вред.
Примечание куратора: трещина на внутренней стороне образовалась от удара о раковину в тот день, когда владелец узнал, что «нам нужно поговорить». Экспонат подлежит утилизации, так как функция «согревать руки по утрам» утрачена безвозвратно.

Я держу кружку в ладонях. Она правда теплая, я специально налил кипяток, чтобы почувствовать хоть что-то. Глупость, конечно. Кипяток остывает. Руки помнят другое тепло.

Экспонат второй. Диск внешний жесткий, 1 Тб, черный, с царапинами на корпусе.

Содержит 872 гигабайта черновиков. Три недописанных романа, сценарий, который никто не купил, рассказы, начинающиеся со слов «Он вышел из гиперпространства прямо в ад». Самая ценная часть коллекции — папка «Насте» с тридцатью семью письмами, которые владелец писал каждый день после расставания, но ни одного не отправил. Письма различаются по тональности: от гневных («ты разрушила все, что я строил пятнадцать лет») до унизительно-просительных («может, просто выпьем кофе?»). Последнее письмо датировано тремя месяцами ранее и содержит текст: «Я больше не помню, как пахнет твоя кожа. Это странное облегчение».

Примечание куратора: накопитель функционирует, но доступ к данным вызывает у владельца учащение пульса и непроизвольное сокращение диафрагмы, ошибочно принимаемое за дыхание. Подлежит форматированию. Рекомендуется утилизировать через физическое уничтожение, так как простое удаление файлов оставляет возможность восстановления — как для техники, так и для психики.

Я подключил диск к ноутбуку. Система попросила подтверждение форматирования. Палец завис над клавишей «Enter».

Интересно, кто придумал, что хранить — это сохранять? Хранить — это значит каждый день открывать рану и смотреть, не зажила ли. Спойлер: не зажила.

Экспонат номер три. Кроссовки беговые, бренд Asics, сорок третий размер, цвет «ультрамарин».

Приобретены в 2020 году, в период гипоманиакальной фазы, вызванной желанием доказать себе и миру, что владелец еще «ого-го». Пробежал на них ровно четырнадцать километров за три месяца. Последний выход состоялся зимой, в минус пятнадцать, когда владелец бежал до полного истощения, чтобы не думать о том, что Новый год придется встречать одному. Подошва стерта неравномерно — владелец имеет привычку заваливаться на левую сторону, туда, где раньше шла рядом Настя и поправляла: «Сень, ты как чайка перекошенная».

Примечание куратора: внутри кроссовок сохранился песок с пляжа в Комарово. Датировка песка — август 2019 года. Артефакт интересен тем, что символизирует попытку убежать от самого себя. Физическая активность как сублимация неспособности двигаться дальше в прямом смысле этого слова. Рекомендовано к передаче нуждающимся, так как бег владельцу больше не показан по психологическим, а не физическим причинам.

Я понюхал кроссовки. Глупо, да. Песок не пахнет ничем, кроме пыли. Но я помню тот день. Она смеялась, что я похож на пингвина в этих кроссовках. А я думал — вот оно, счастье. Сидит на бревне, поправляет выбившуюся прядь волос и называет меня пингвином.

Экспонат №4.
 Книга «Мастер и Маргарита», издательство «Азбука», 2015 год, с дарственной надписью.

Текст надписи: «Сене, который умеет летать. Твоя Маргарита». На странице с эпилогом  засушенный цветок. Идентифицировать растение не удалось, предположительно полевой василек, сорванный в Ленинградской области в период белых ночей. Книга прочитана владельцем четырнадцать раз. На полях пометки карандашом, преимущественно на сценах, связанных с любовью и разлукой. На странице 318 подчеркнута фраза: «За мной, читатель! Кто сказал тебе, что нет на свете настоящей, верной, вечной любви?»

Примечание куратора: экземпляр представляет особую ценность как ключевой триггер когнитивного диссонанса. Владелец пятнадцать лет строил отношения по лекалам великой литературы, игнорируя тот факт, что Булгаков писал роман о дьяволе, а не пособие по семейной жизни. Цветок рассыпается при прикосновении. Рекомендовано сожжение, так как сохранение книги в домашней библиотеке гарантирует еженощное возвращение к странице 318 в состоянии алкогольного опьянения.

Я открыл книгу на закладке. Цветок правда рассыпался. Лепестки упали на пол серой трухой.

— Ну и где она, твоя верная любовь? — спросил я у пустой комнаты.

Комната промолчала. Умница.

Пятый, блять, экспонат №5.
Ключ. Металлический, от входной двери квартиры на Лиговском проспекте.

Квартира продана три года назад. Новые владельцы сменили замки. Ключ физически не может открыть ничего, кроме мусорного бачка. Однако владелец хранит ключ в ящике стола уже тридцать семь месяцев. Артефакт интересен тем, что не имеет утилитарной функции, но обладает мощнейшей символической нагрузкой. Он представляет собой иллюзию доступа. Возможность вернуться. Ключ от двери, за которой больше нет твоей жизни.

Примечание куратора: на ключе есть микроскопические следы крови владельца — порезался, когда доставал его в годовщину свадьбы и сжимал в кулаке, пока костяшки не побелели, а кожа не лопнула. Рекомендовано утилизировать путем сплава по Неве. Желательно в полнолуние, для усиления ритуального эффекта.

Этот экспонат оказался самым тяжелым. Тяжелым по смыслу. Потому что пока у тебя есть ключ, ты можешь делать вид, что просто не хочешь войти. А когда ключа нет, выбора не остается.

Я собрал все в картонную коробку из-под вина.

Кружка. Кроссовки. Книга. Ключ. Ноутбук с диском внутри — пусть идет в утиль вместе с памятью.

Скрытая выгода. Куратор в моем каталоге — это ведь тоже я. И он честно написал примечание, которое я старательно обходил стороной все эти годы. Хранение этих вещей позволяло мне чувствовать себя живым. Не счастливым, не реализованным, а именно живым. Потому что боль — это тоже доказательство существования. Пока ты страдаешь, ты не растворился в небытии окончательно. Ты все еще помнишь, все еще любишь, все еще ждешь.

Страх не в том, что я потерял ее. Страх в том, что однажды я перестану помнить, как пахнет ее кожа. И тогда — кто я? Просто мужик сорока семи лет, который пишет про космические войны и разговаривает с кружками.

Я вышел на улицу в три часа ночи.

Непроглядная мгла. Даже фонари на набережной светят вполсилы, будто экономят электричество для тех, кому действительно нужно видеть дорогу.

Коробка под мышкой оттягивала руку. Пять килограммов прошлого. Пять килограммов мертвого груза, который я таскал на горбу пять лет, надеясь, что мышцы атрофируются и я перестану чувствовать вес.

Я подошел к мусорному бачку. Железный, ржавый, с обгоревшим изнутри нутром. Местные алкаши жгут по ночам все, что горит.

Идеальное место для музея утрат.

Кроссовки полетели первыми. Глухой стук о дно. Потом кружка. Звон разбитой керамики прозвучал как выстрел в тишине двора. Книга шлепнулась мягко, но я знал, что страницы уже коробятся от сырости. Ключ звякнул металлом о металл.

Ноутбук я достал из коробки последним.

— Ну давай, — сказал я сам себе. — Ты же писатель. Придумай эффектную концовку. Герой бросает прошлое в огонь и уходит в рассвет. Красиво.

Я открыл дисплей. Экран вспыхнул синевой, запросил пароль.

Папка «Насте». Тридцать семь писем.

Я нажал «Выделить все». Палец завис над клавишей Delete.

— Ну же, — прошептал я.

И тут в кармане завибрировал телефон.

Ночью. В три часа. Кто звонит в три часа ночи?

Я посмотрел на экран. Номер не определен.

Старые привычки умирают тяжело. Я ответил.

— Арсений? — голос в трубке был странным, с металлическим эхом, будто говорили из глубокого колодца. — Это инвентаризационный отдел. У вас просрочка сдачи каталога.

Я замер.

— Что?

— Каталог утрат, Арсений. Вы сдали не все экспонаты. Проверьте ящик стола. Третий слева. Там еще кое-что лежит.

— Откуда вы знаете про ящик?

Но в трубке уже звучали короткие гудки.

Я постоял минуту. Потом две. Потом закрыл ноутбук, сунул его под мышку и быстро, почти бегом, вернулся в подъезд.

Лифт не работал, пришлось на пятый этаж пешком. Сердце колотится, лестница ходуном ходит под ногами.

Квартира встретила той же темнотой.

Я подошел к столу. Третий ящик слева. Там никогда ничего не лежало, кроме старых чеков и сломанных ручек.

Я открыл.

На дне ящика лежала фотография. Настя. Та самая, с пляжа в Комарово. Улыбается, щурится от солнца, волосы развеваются.

Я перевернул снимок.

На обратной стороне ее почерком было написано: «Сене. На память о том, что даже пингвины умеют летать. 2019».

Я провел пальцем по чернилам. И вдруг понял, что здесь, в этой темноте, в этой могильной тишине, я впервые за пять лет улыбнулся.

Не той кривой усмешкой, которой провожают боль. А настоящей, теплой, человеческой улыбкой.

Она не звонила. Она не вернулась. Но этот почерк, эти слова — они были не про утрату. Они были про то, что однажды, в августе 2019 года, я действительно умел летать. И никто, даже я сам, не мог у меня этого отнять.

Я посмотрел на ноутбук в руках. На мусорный бак внизу, где догорали мои экспонаты.

— Хитро, — сказал я вслух. — Очень хитро.

Каталог утрат — это не способ избавиться от прошлого. Это способ понять, что прошлое — это не вещи. Не кружки и не ключи. Это люди, которые однажды сказали тебе, что ты умеешь летать. И даже если они ушли, это никуда не делось.

Я закрыл ноутбук. Поставил его на стол. Фотографию положил рядом.

— Ладно, Маргарита, — сказал я. — Давай попробуем еще раз. Но теперь без фанатизма. Я просто посижу, подышу. А летать будем, когда научимся держать равновесие.

За окном начало розоветь небо.

Впервые за пять лет я не включил свет.