Проклятая душа

Часть 1
Невозможность начерно прожить несколько минут – жесточайший закон. Чиновника можно подкупить, каменную стену взорвать, даже вручную выкорчевать огромное дерево, если исступленно вытаскивать пригоршнями землю, изо дня в день оголяя корни. А этот закон не обойдешь, не разрушишь и не сдвинешь ни на миллиметр. Эх, могла бы как-нибудь проскочить, просочиться назад та роковая минута, да что там – было бы достаточно пары секунд, чтобы вся дальнейшая жизнь задержалась над обрывом и не покатилась в тартарары, набирая скорость. Нет, прошлое не отдаст даже самого ничтожно малого мгновения, хоть вой, хоть голову свою разбей об эту нерушимость! Все. Обратной дороги нет.
Слышишь, идиот? Нет обратной дороги, тропинки, щели, ничего нет, кроме колючей проволоки и серой, копошащейся, теснящей, способной в любой момент раздавить тебя толпы зэков.
* * *
– От дите паразитское навязалось! На тебе, на! – пыхтела мать, щедро отвешивая тумаки. – Душа твоя проклятая, наказание на мою голову!
Опять Любка сына дубасит. Соседи сокрушенно качали головами. Хоть заявляй на нее, да что толку? В худшем случае попадет мальчишка в детдом, а в «лучшем» – пристыженная мамаша рано или поздно выместит на Валерке и эту причиненную соседями досаду. Любка одинаково расправлялась с сыном за самые разные прегрешения: рассыпанную соль, забытую и распаявшуюся на раскаленной плите кастрюлю, плохие оценки, угнанный на пару с приятелем велосипед, а то и просто под горячую руку. Иногда Валерка успевал спасаться у соседей и пережидать, пока эта горячая рука остынет малость. Несчастный мальчишка, несчастная мать, странная история, услышав которую, оставалось лишь сокрушенно качать головой.
В молодости Любку проиграли в карты. Видимо, по «понятиям» некоторых граждан играть на чужую жизнь можно точно так же, как на собственные штаны или пачку сигарет. И запуганную, никогда не имевшую с блатняками ничего общего, поставили девчонку перед выбором: гражданский брак с бандюганом или смерть.
Может, Любка чего-то недоговаривала, но на все изумленные вопросы о том, как же можно было так просто, вроде какой-то овцы, отправиться на заклание и неужели нельзя было ничего сделать, у нее был один ответ: «Я их боялась». Она и не особенно скрывала, что папаша Валерки – отпетый урка, от которого, несмотря на угрозы «везде найти», она все-таки осмелилась сбежать, когда сыну не было и года. Сбежала далеко – на другой конец страны, и урка ее не нашел, а может, решил не утруждаться поиском успевшей опостылеть растрепы-жены с орущим младенцем на руках.
Так что «паразитское  дите» и «навязался на мою голову» в Любкиной ситуации были не просто слова сгоряча. Валерку она не любила, а просто терпела, что стало еще очевиднее после рождения другого сына,  уже в нормальном браке. Младший ребенок оказался куда счастливее, его-то любили не только родители, но и сам Валерка, теперь уже получавший тумаки и от отчима. Валерка услужливо бросался выполнять поручения, с готовностью нянчил братишку и расторопно занимался хозяйством под вечные материнские окрики:
– Ты зачем, паразит, на горячую плиту поставил мокрую кастрюлю? Теперь вон капли шипят!
– Так правильно шипят! Сразу понятно, что вода еще не закипела, – деловито возражал Валерка.
– Вот всегда найдет оправдание, проклятая душа... – почти добродушно ворчала мать.
Надо сказать, Валерка приворовывал. Как-то стянул из кармана у отчима двадцать пять рублей и был разоблачен.
– Не воруй, сволочь, не воруй! – приговаривал отчим, награждая пасынка ударами увесистого ремня, отзвуки которых долетали во двор из окон пятого этажа.
– Ох, затюкают они пацана, – вздыхали соседи, – а мальчишка-то неплохой, его бы в толковые руки...
Со временем семейная жизнь Любки дала крен: новый муж хоть и не бандит, а начал попивать и кулаками размахивать. Подросшему Валерке заступаться за мать не приходилось. Рос он мелким, и с годами тщедушие не ушло, – куда там до амбала-отчима.
Дома сидеть Валерке хотелось все меньше. А чего там высидишь? Лишний раз попадешься матери на глаза – обязательно найдет какую-нибудь работу, а потом еще наворчит, что не так сделал. Ну, или с братом нянчиться заставит, а того только бы на руках носили – ходить еще не умеет, а тяжелый..! Игрушки ему надоели, вечно тянется за тем, чего нельзя, а схватит, испортит или в рот какую-нибудь гадость засунет – опять же Валерка виноват, не уследил, ничего-то поручить нельзя. Так что лучше быстро сделать, что сказано, и смыться во двор. А во дворе было у него одно интересное место, где он мог торчать часами, даже если дома потом придется лишним подзатыльником расплачиваться – подвал, в котором  Феофаныч мастерскую оборудовал. Чудное место! Сосед этот был инвалидом – ходил на деревянной ноге. Ногу сам же и смастерил, чем гордился и при случае демонстрировал, задирая штанину перед всеми интересантами. Валерка сначала не понимал: вот резное кресло сделать – это да, еще и такое заковыристое, которое однажды как по волшебству вышло из-под рук Феофанича, а тут какая-то гладко обточенная деревяшка. Ну, по форме ноги – и что? 
– Эх, да что б ты понимал? – досадливо крякал инвалид. – Кресло-то как раз ерунда, задница мягкая – на чем хочешь примостится, а не то – так подушку подсунешь, а вот попробуй культе угодить! На плохом протезе далеко не уковыляешь, а на этом своем я и станцевать бы смог!
Валерка не возражал, потому что понятия не имел, как вообще можно обходиться без ноги. Феофанычу, конечно, лучше знать, однако такую мебель Валерке видеть ни у кого не приходилось. Сначала появлялась заготовка, и Валерка терпеливо дожидался, когда же из нее начнет получаться такая резная красотень, даже нервничать начинал. А Феофаныч не торопился – крутил, вертел ее в руках и так и эдак, как будто специально медлил, чтобы не раскрывать секретов своего редкостного мастерства.
– Ни дерево, ни камень спешки не любят, – говорил Феофаныч, – это железячку еще хоть переплавить можно, а такой материал промаха не терпит.
Наконец, начинался процесс вырезания, обтачивания, шлифовки, оглаживания. И деревянная болванка превращалась в фигурную ножку  или часть спинки стула. Красота! Но красотой были не только изделия, но и сама работа Феофаныча. Как-то все складно, под рукой, хоть на полу стружки и опилки, а все равно не столярка, а чуть ли не храм какой-то. И, прямо как в храме, вдруг вырывается благоговейный вздох.
– Я бы тоже хотел столяром быть...
Феофаныч бросает на Валерку снисходительный взгляд:
– А я не столяр, забыл что ли? Мы – краснодеревщики. Потомственные. Дед мой ставни да наличники вырезал – вся деревня засматривалась.
– А долго учиться надо?
– Кому как. Одному и жизни не хватит, а у иного всякое полено под рукой оживет. Дар, он ведь с рожденья в человеке сидит.
– И как узнать, сидит он в нем или нет? – допытывается Валерка.
– А ты поступай ко мне в ученики, тогда и узнаешь, – то ли в шутку, то ли всерьез отвечает Феофаныч.
– Я же в школе учусь...
– Так одно другому не мешает, – улыбается Феофаныч. – Для начала выбери мне вон оттуда те досточки, что потолще...
Любое поручение Феофаныча Валерка бросался выполнять с такой радостью, как будто его приняли в ученики волшебника. Приходил домой с опилками на штанинах, мать ругалась и грозилась устроить этому пройдохе – Феофанычу то есть – такое, что его подвал закроют и двери досками заколотят. Ишь, детский труд в эксплуатацию пустил! Тут уж Валерка испуганно помалкивал, всерьез опасаясь за Феофаныча и его чудо-мастерскую, хотя и не понимал: а дома помогать – разве не детский труд?
– Эх, оно конечно – учеба нынче в школе много времени требует, – сочувственно вздыхал Феофаныч, – даже имея в руках ремесло хлебное, все равно не мешает школу закончить. А тебе еще учиться и учиться... Ну и дома, конечно, помогать надо.
– Я разве не помогаю? А мать все равно ворчит... – пытался пожаловаться Валерка. Но тут Феофаныч прерывал свое сочувствие и сразу переходил на более суровый лад:
– А ты привыкай к трудностям, их в жизни знаешь, сколько? Ого!.. Мать ворчит – значит это твоя жизненная трудность такая. Преодолеешь ее – никакая злая жена тебя не заест потом.
– Да я вообще никогда не женюсь, еще чего!
– О, вот еще одна мудрость: никогда не зарекайся! – почти радостно отвечал Феофаныч. – Выходит, не бойся трудностей и не зарекайся. Два умных правила. А дощечку-то эту ты загубил... Да, загубил, приятель. На сиденьице-то она у нас уже не пойдет...
Подобные неудачи Валерку огорчали несказанно, не то что в школе – там  бы и в голову не пришло так – до самых слез – огорчаться тройке или даже двойке. Почему это, Валерка понятия не имел. Ну, разве что, если бы в школе ему было бы так же интересно...
Несмотря на свои утверждения, что дерево не прощает промахов, Феофаныч иногда умудрялся найти загубленной дощечке иное применение.
– Нос вешать не будем, он и так просохнет, – шутил краснодеревщик, – а эту заготовку пристроим на другое – спинку из двух половинок. Видал такие? Еще и в центре сердечко вырежем.
И действительно, при участии «спасенной» заготовки получался детский стульчик, да такой симпатичный, и не догадаешься, что задумка была другой.
– А с мамкой не спорь, мне эту «лавочку» не прикроют, – сказал однажды Феофаныч, сокрушенно крякнув при виде распухшего Валеркиного уха, явного свидетельства очередной трепки. – Я ж тут не для себя фигурные мебеля делаю. За такие-то гроши им днем с огнем умельца не найти.
Валерка уже знал, что «они» – это те, кто сидит в домоуправлении или другое какое-то начальство.
– Научишься – сделаешь мамке царский стул, вот тогда и расцелует тебя, – говорил Феофаныч, радуясь Валеркиным успехам в обращении с деревом.
Конечно, расцелованным Валерка себя не представлял, но на душе становилось легче.
И быть бы, наверное, в недалеком будущем царскому стулу, если бы не злая выходка судьбы. Не для каждого смерть соседа становится большим несчастьем, но для Валерки это было так. Отчего умер? Хоть и инвалид, но ведь еще не старый... Сколько бы во дворе ни судачили, какая теперь разница? Двор надолго стал холодным и бездушным, хоть Валерка и слонялся там от случая к случаю. Запертая, да еще зачем-то заколоченная грубыми досками, дверь мастерской стала вообще местом скорби. Может, кому-то Феофаныч просто сосед, но для Валерки – настоящий друг, а его мастерская – теплое пристанище, где всегда ждала передышка от разных жизненных трудностей, о которых тот нередко упоминал... Как будто Валерка мог о них забыть! Соседи тоже с сожалением вспоминали мастера-золотые руки, чье умение не раз приходило на помощь, но своей собственной печалью Валерке поделиться было не с кем.
Горечь обделенного, вроде пресловутой капли, способна подтачивать камень, особенно в «проклятой душе». Валерка еще в школе попал на учет в милиции. Любка тогда почти с удовлетворением припечатала:
– Да что с тебя возьмешь? Яблоко от яблони...
И чего было рожать от бандита? А все трусость, будь она неладна. Любка замуж со страха пошла и сына родила тоже со страха. И как только сбежать отважилась? С дитем бежать, конечно, труднее, но не оставлять же папаше, тот бы тогда уж точно бросился вдогонку. Да и какой-никакой материнский инстинкт все же был. Ну кто же знал, что парень в папашу уродится? Эх, грехи наши тяжкие...
Жизнь Валерки катилась бесцветно и скучно, а на самом деле неотвратимо приближалась к роковой минуте. А что, так и тащиться по ней, жизни этой, без куска радости? Сразу после восьмого класса мать заявила, что хватит в школе штаны протирать, профессором все равно не быть, надо деньги зарабатывать. А Валерка был как раз из тех учеников, на которых учителя особых надежд не возлагают. Под конец учебного года, прежде чем начать урок, классная вынимала местную газету и, красноречивым взглядом из-под очков окидывая самых нерадивых, почти торжественно зачитывала объявления о трудоустройстве: «На фабрике требуются работники в слесарный цех, можно без опыта. В мастерскую по ремонту автомобилей...» и так далее. Оказывается, в следующем учебном году девятых классов будет меньше, чем восьмых, поэтому слабых учеников заранее приглашали задуматься, стоит ли игра свеч. Для Валерки точно не стоила, и он угодил на фабрику, даже не успев порадоваться вольнице последних в своей жизни каникул. Так и пошло-поехало – работа, дом, двор...
А Валерке хотелось счастья. Кому же не хочется? Но кто он такой, чтобы надеяться на счастье? Почти байстрюк. Для матери байстрюк, для отчима, для самой жизни. Кто и что ему хорошего может дать? Разве что попытаться взять самому...
Ожесточение в вечной нехватке насущного постепенно заполняло не слишком устойчивую натуру, вытесняя доброту куда-то на задворки души. Хронически не хватает денег – украсть. Не хватает любви – вырвать силой. Да ладно, пусть не любви, так хоть чего-то похожего. Стыдно сказать – уже двадцать, а еще ни к одной девчонке под юбку забраться не удалось. На фабрике женского полу навалом, да толку-то? Хихикают, подначивают, а всерьез ни одна не позарилась. С парнями на эти темы лучше не затевать никаких разговоров, похвастаться все равно нечем, еще и засмеют. Закадычный друг Васька, с которым в детстве угнали чужой велик, высмеивать бы не стал, да где он? Из армии не вернулся. Мать его долго всем рассказывала, что Васенька учиться уехал, письма пишет. Да вскоре выяснилось, что просто помешалась женщина от горя, потому что Васек в местах не столь отдаленных, куда «загудел на радостях» прямо после дембеля, даже до дома не доехав.
Девчонки на Валерку не заглядывались. Рыжеватый, невысокий, ничем не выдающийся, и от армии освобождение получил по причине банального плоскостопия, а может, и каких-то других скрытых проблем со здоровьем. Вот и фабричная сучка, Алиска-киска, ведь та еще подстилка, раздает свои прелести направо-налево всем подряд, а Валерку обсмеяла. Шибздик, мол, во всех местах шибздик. Нам такого добра не надо. Стерва, собака, падаль! Да он просто хотел быть «как все». Ну да, слышал от приятелей, что пока с бабой не перепихнешься, вроде и не мужик ты вовсе, и вообще... Наслушался дворовых «воспитателей» и решил хоть как-то возвыситься в своих глазах. Если на то пошло, просто думал, что вот преодолеет этот рубеж и тогда уж наберется смелости подойти к той, которая пугала своей красотой и недоступностью, но и притягивала. Ох, как притягивала!.. Да где ему, если даже Алиска, шалава такая, стакан общественный, и та отшила?
Валерка уже примелькался у подъезда Зоиньки, но продолжал упорно слоняться, как вокруг неприступной крепости. Давал круги, вздыхал, размышляя, с какой стороны подобраться, стоял под окнами и так извелся, что однажды решился.
– Зоя, можно тебя на минутку? – промямлил и тут же покраснел, едва не поперхнувшись.
Девушка тряхнула золотыми кудряшками и досадливо скользнула взглядом по робко стоявшему в сторонке просителю.
– Ну? И чего тебе?
– Да я это... Не хочешь мороженого? Тут рядом «Снегурочка» открылась...
Лицо девушки тронула гримаса пренебрежения, но в тот же миг ее как будто кто-то стер, и зажглась лукавая улыбка. Валерка даже не успел ни огорчиться, ни удивиться внезапной перемене, а лишь восторженно разглядывал потрясающую ямочку на щеке и... не мог поверить своему счастью.
– «Снегурочка», говоришь? – как бы в раздумьи протянула тем временем Зоинька. – Ну что ж, пойдем сходим. Обожди только, сбегаю переоденусь.
Вот это да! Валерка так просиял, что мог бы в это мгновение заменить собой уличный фонарь и, конечно, не уловил в интонации дамы сердца подозрительного сходства с известным выражением «Только шнурки поглажу!» Но ведь не зря же говорено, что влюбленные – народ глуповатый.
Валерка прождал столько, что сам за это время уже бы смог перемерить весь свой нехитрый гардероб, включая зимние вещи. Да что там, он мог бы прождать и еще столько же, разве в двух шагах от счастья торгуются со временем? И вот оно возникло, это кудрявое и звонкое, совершенно нереальное. И зачем было столько переодеваться? Для него, что ли? Ну, для него она в любом тряпье красавица, да и «Снегурочка» всего лишь кафе-мороженое, а не какой-то крутой ресторан. Странный народ эти девчонки. Вроде для парней прихорашиваются, а парни что, на маникюры ихние смотрят или на блестки там разные? Если девчонка не нравится, разве другое платье поможет или сумка новая? Да парень этого и не заметит!
Тут счастливый и глупый Валерка оказался прав: он абсолютно не обратил внимания, что так долго отсутствовавшая Зоинька почему-то осталась в той же одежде, в которой и была.
Как чувствуют себя абсолютно счастливые люди? Они ходят по небу. К «Снегурочке» Валерка приближался, осторожно ступая по нехоженым облакам. Трудно поверить в такое сразу, но вот же – рядом счастье-то, с тобой идет! Стоит легонько оттолкнуться – и сальто в небе обеспечено!
– Ну это, что ли, твой Ромео? – смешок пробил облака и стукнул Валерку по лбу. – И чо, мороженка захотел? Так будет тебе сейчас мороженко! Будет вам и белка, будет и свисток...
Что значит неожиданно сорваться с облака может понять только тот, кто падал с большой высоты. Валерку сбили с ног, и он упал на асфальт, с размаху напоровшись на земную твердь, как на самый жесткий и внезапный кулак, угодивший прямиком в сердце. Кажется, Валерку даже пинали ногами, но он, оглушенный и отупевший от резкого приземления, почти не испытывал боли. Облака предали, и ему всей душой пришлось почувствовать, насколько земная твердь безжалостностна к тем, кто срывается с неба. Резкая перемена стихий навалилась с такой жестокостью, в сравнении с которой любые побои кажутся тупыми толчками, слабым отзвуком удара молнии.
– Теперь будет знать, как давать круги у подъездов чужих Джульетт, – проникло сквозь шум в ушах небрежно брошенное кем-то из свиты «Ромео», а может, и им самим. Это уже не имело значения.
Итак, Валерка снова оказался на земле, в наезженной колее своей серой жизни, с той лишь разницей, что света в душе заметно поубавилось.   
* * *
Все-таки  момент, когда появилась мысль, нашептанная дьяволом, еще не был роковым, – мало ли что может прийти в голову? Думай на здоровье, только не делай, и никто не узнает. Но не зря же говорят, что мысль материальна, то есть может в точности осуществиться. Вот и сбыться бы чему-нибудь хорошему, о чем не раз думал, чего хотел, так нет же – сбывается обязательно какая-то дрянь. Почему?!
Чтобы крамольная дума осуществилась, надо было в тот вечер хлебнуть для храбрости, потом оказаться на танцах пригородного санатория и после безуспешных попыток напроситься к кому-нибудь в провожатые, отправиться бродить по прилегающей к железнодорожным путям лесной полосе. Домой не хотелось, вечер выдался погожим, но одиночество донимало. Пацаны разбрелись кто с кем, а Валерка снова остался не у дел. Что за невезуха и до каких пор придется наблюдать чужие утехи со стороны?! Сходить подраться с кем-нибудь, что ли? Так ведь и самому накостылять могут, если поддержки рядом нет. Вон и еще какая-то одинокая фигура замаячила впереди. Надо же, не один он вынужден коротать вечера, бесцельно слоняясь без пары. Нет, эта, похоже, не слоняется, а торопливо идет в строгом направлении. Сквозь деревья просвечивают окна каких-то частных домов, а вокруг безлюдье и темень. Валерка решил догнать девушку, но та, почувствовав шаги за собой, прибавила скорость. Поди, страшно одной в такое время. Хрупкая блондиночка. Приблизившись, окликнул дежурной фразой:
– Девушка, куда вы так спешите?
Может быть, в этот момент и случилось непоправимое? Девушка затравленно оглянулась и бросилась бежать, как нельзя себя вести при виде хищника. Но они же не в джунглях, Валерка не хищник, однако именно этот инстинкт вдруг сработал: бегут – лови. И Валерка бросился догонять. Чего она улепетывает? Чего они все шарахаются, как дикие кобылы?! Ну все, хватит! Не идет в руки по-хорошему – бери по-плохому!
Вроде же просто хотел догнать, ничего такого, но когда схватил за локоть, девушка рванулась в сторону и вскрикнула. Рука сама зажала ей рот, но отчаянное сопротивление пойманной заставило спешно бросить ее на землю и с силой ударить по переносице. Собственно, он точно не помнит, как все произошло до того момента, когда тело девушки обмякло и... Вот оно, наконец-то запретное рядом! Быстро, быстро!..
Содеянное почему-то не доставило ожидаемого удовольствия. Даже утехи наедине с собой приносили больше радости. А тут – волнение, спешка, ожесточенное стемление получить свое, а потом... Податливое тело вдруг дернулось и забилось под Валеркиной тяжестью, породив панику. Девушка пришла в сознание, и это опять не оставило выбора. А ведь выбор был – хотя бы броситься бежать и скрыться, затеряться в темноте, ищи потом ветра в поле, да и лица его девчонка наверняка не разглядела. Вместо этого рука сама поднялась, нанесла еще один удар, и тут под кулаком что-то хрустнуло. Девушка затихла.
Как же мало понадобилось времени, чтобы все свершилось, предательски промелькнула та секунда, когда еще можно было хоть что-то изменить! Одно дело  вообразить, а другое – перейти границу, совершить рывок в сторону, откуда нет возврата. Несмотря на темноту, Валерка понял, что девушка очень молодая, почти ребенок. Эх, дура, и чего шлялась в такое время? Вот и случилось...
А дальше было уж совсем гадостно. И даже не то, как дрожа прятал тело в каких-то зарослях,  раздирая, царапая почву подвернувшимися камнями и палками, заваливая чем попало, что удавалось нашарить в темноте. И не то, как потом спотыкаясь, пробирался напролом сквозь кусты, – гадостной стала вся жизнь.  Побоялся ехать на последней электричке и шел пешком, потом истерически комкал, сворачивал  грязную одежду, никак не мог вычистить из-под обломанных ногтей как будто вросшую в них землю...
За годы до этого среди всего запретного, о чем доводилось Валерке думать, не проскочило ни одной мысли о том, как будет за той чертой. Разве трудно догадаться, что ни один день там не похож на те, другие, до преступления? Вот оно! Преступление. Но удалось лишь теперь, собственной шкурой прочувствовать и всей своей проклятой душой уяснить страшный смысл много раз слышанного и вроде обыденного слова. Почему же никто не объяснил?! Да нет же, объясняли. Тот же отчим  ремнем объяснял. И в школе объясняли. Ну да, предупреждали, даже слишком часто, что воровать нехорошо. А он ведь при случае воровал и не раскаивался, только досадовал, если попадался. Или требовалось какое-то другое, более доходчивое разъяснение? Вот кому-то достаточно услышать и обдумать, а до других доходит лишь после того, как испытают на себе, стало быть, лично наступят на уже порядком обтоптанные другими дураками грабли. Выходит, он дурак? Теперь он завидовал тем, кто оказался умнее, с которыми ничего такого не случилось и живут они себе припеваючи. Тяжелые мысли одолевали, не было от них спасения ни днем, ни в беспокойных снах.
 И раньше-то настоящих друзей-приятелей у Валерки было маловато, а тут абсолютно все оказались как будто за толстым стеклом. Движутся себе, мельтешат, проблемы какие-то решают, но они из другого мира. Надо же – никто из них даже не помышлял ни о чем подобном, да они же в раю! Нет, из адского пламени до них не дотянуться. И когда этот ад начинал терзать с особой жестокостью, перематывать в сознании случившееся, как заезженный кинокадр, Валерка буквально застывал на месте, где бы ни был. Иногда раздавался окрик: «Чего застыл, как соляной столб?» А как тут не застынешь? Кому расскажешь, что за этой чертой жизни нет, а есть ее ядовитый суррогат?
За чертой прожил Валерка примерно пару месяцев, но трудно было назвать это свободой, и лишь на зоне вдруг понял, как страшно устал за такое короткое время.
* * *
Щенок захлебывался визгом, но Агата не находила в себе ни капли жалости, совсем наоборот – ее дыхание участилось, кровь прилила к лицу, а пальцы продолжали сжимать маленький хвостишко. Малыш старался вырваться – даже пытался укусить, но что может сделать собачий детеныш, у которого на месте зубов еще тупые бугорки? Прижимая к полу щенячий хвост, девочка лихорадочно выискивала в себе сострадание, но почему-то не находила, и это ожесточало еще больше. Сейчас она совершает запретное, но никак не может остановиться. Она же сама принесла в дом это крохотное создание в горячей потребности опекать и любить! Что-то не так! Перед ней маленький, совершенно беззащитный щенок, который не может вызывать никаких чувств, кроме умиления и нежности, так почему же Агата мучит его и это доставляет незнакомое и совершенно необъяснимое удовольствие? Неужели она после того случая стала монстром?! О случившемся лучше всего было бы забыть, но как обеспечить такой провал памяти, который смог бы поглотить тот кошмар? Стоит лишь разжать пальцы, и для щенка кошмар закончится, а вскоре наверняка и забудется.
Значит щенку лучше, чем Агате. Интересно, что бы он чувствовал, если бы думал, что эта пытка означает конец всему? А может, он так и думает?.. Или надеется на своего собачьего ангела-хранителя? Никакой ему ангел-хранитель не поможет, если Агата не сжалится.
Где был ее ангел-хранитель, когда она решила пройти по тому злополучному парку, чтобы сократить путь? Почему не шепнул, не отвел беду? Агата посмотрела в еще по-младенчески синевато-сизые глаза щенка и вдруг заметила, что из них текут настоящие слезинки, одна даже скатилась по мордочке и оставила после себя на полу маленькую каплю. Долгожданная волна сострадания хлестнула с размаху, лишила сил и заставила разрыдаться. Пальцы разжались.
Что с ней происходит?.. Чего она добивается? Ей всего лишь четырнадцать, а жизнь дала сбой, и с тех пор мучительно хочется понять, что думал насильник, зажимая ей рот и наваливаясь на нее своим неподъемным, бычьим телом. Какие у него проблемы и почему он взялся решать их именно таким способом? Что он чувствовал? Ожесточение, радость, азарт?.. А может, такое удовольствие, ради которого никакой риск не страшен? Возможно, это было что-то похожее на вспышку жестокости у Агаты? Но для пробуждения такой патологии разве не должно с человеком сначала что-то случиться? Неужели родился таким? Так что же он чувствовал?
Прошли годы. Агата жила внешне обычной жизнью, но страшный случай в ту роковую ночь прочно застрял в памяти, как неоперабельный осколок, с которым приходится жить от одного болевого приступа до другого. А ведь впереди еще много лет, так неужели нельзя хоть что-то сделать, чтобы этот чертов осколок либо чудом вышел, либо хоть уж уснул в плотной капсуле, как заговоренный вампир в своем гробу? 
«Здравствуй, незнакомый осужденный! Ты, наверное, удивляешься, что получил это письмо. Попробую объяснить. Сейчас мне уже почти тридцать, но я не могу завести семью, не могу ни с кем нормально встречаться. Когда мне было четырнадцать, меня изнасиловали, и вся моя жизнь пошла наперекосяк. Я не хочу обвинять именно тебя в том, что произошло со мной, просто из-за того случая испорчены  остаток детства, вся юность, а может, и вся жизнь. Я уже давно взрослая, но мне не дает покоя вопрос: почему люди так поступают, что их заставляет? Это совсем плохие люди или в них все-таки есть что-то хорошее? Если захочешь рассказать мне об этом и вообще о себе, тебе за это ничего уже не будет, а вот я, возможно, пойму, как человек вдруг становится злодеем. О ненормальных не говорю, те находятся в психбольницах. Напиши мне о себе что сможешь. Надеюсь, кто-то из вас откликнется. Может быть, если я во всем этом разберусь, легче станет жить. С нетерпением жду ответа. Агата»
...Письмо было отправлено в первую попавшуюся колонию, чей адрес нашелся по справочнику. На месте конкретных сведений о получателе четко выведена фраза: «Любому осужденному по статье 131 Уголовного Кодекса Российской Федерации». Нет, желающие вести переписку с зэками не редкость, но при виде именно этой статьи бравшие в руки сей странный конверт озадаченно хмыкали. Очередная жертва, ищущая своего героя-насильника?..

«Здраствуй увожаемая Агата! По случайности твое письмо папало ко мне. Долго гуляло по рукам. Может тебе и ни я один отвечу, но не уверен что всякому охота рассказывать о себе такую правду. Честно, я готов описать всю свою жизнь до роковой черты. Мне как раз может полегчает. Сразу должен признатся, что я не только изнасиловал но и убил ту девчонку. Так что тебе еще павезло осталась жива. Хочу спросить, поймали твоего обидчика или нет? А тут многое переосмысливаеш, перетираеш свою жизнь с самого детства, ищешь место куда можно было соломки подстилить и ничего такого бы не случилось. Даже начинаеш верить в Бога. На моей душе грех, загубленная жизнь и утешатса особо нечем. Я отмотал уже десять лет. Многое успел обдумать. Пиши задавай свои вопросы. Отвечу. Валерий Низовкин.»
Пришли отклики и от других, но Агата остановила свой выбор именно на этом авторе не слишком грамотного письма. Здесь не было  ни жалоб, ни витиеватых попыток оправдаться и приукрасить случившееся. Так легче разобраться и понять эту темную и вязкую, как непролазная топь, душу насильника. 
«Здравствуй, Валерий! Спасибо, что откликнулся. А мы почти одного возраста. Я пострадала от человека намного старше себя. К сожалению, его так и не нашли. Напиши мне, если, конечно, понимаешь, что заставило тебя совершить такое преступление? Что ты чувствовал, зачем убил? Расскажи мне о своем детстве, как ты учился в школе, о чем  мечтал, кем хотел стать. Кто твои родители и где они сейчас? Как они к тебе относились? А еще напиши, как ты живешь в неволе, что делаешь, есть ли у тебя там друзья или хотя бы товарищи? Я работаю учительницей начальных классов, сейчас у меня первоклашки, очень смешные и еще глупые. Это уже третьи мои первоклашки. Смотришь на них, и все они такие хорошие, потому что еще дети и никто из них не успел совершить ничего по-настоящему дурного. А бывший мой самый первый класс уже стал седьмым, и вот там гораздо понятней, за кого стоит опасаться, а кто на правильном пути. Жду ответов на свои вопросы. А ты, если хочешь, спрашивай и меня о том, что тебе интересно. Агата.»
 «Здраствуй Агата! Много размышлял как для тебя будет выглядеть моя жизнь. Ты не думай я тоже знаю, что у многих кто сел бывают нилады в семьях, бати нет или он пьет, драки всякие короче плохой пример налицо. И в нашей семье не все было гладко. Учился я так себе звезд с неба не хватал, но восемь классов окончил. А тут еще так сложилось, что девушкам ни особо нравился не знаю почему. Была у меня первая любовь, но она пришла на свидание и унизила меня там, оскарбила вобщем. Не знаю какой бес в меня всилился на дороге той ночью. Догнал девчонку хотел познакомитса, она меня атшила и так мне обидно стало, такое одиночество накатило! Чуствовал себя как будто воды не дают, а жажда мучит. Да надо было не пытатса получить любой ценой, раз судьба почему-то не торопитса дать. А убивать я клянусь не хотел. Потом понял что наделал, испугался до ужаса и спрятал труп. Все ровно уже под статью себя подвел, а так была надежда, что не всплывет. Когда меня вычислили сразу признался. Я ведь не думал, что с этим все равно не та жизнь, которая раньше была.
Должен признатса здесь я хожу в обиженных, а это если не знаеш, низшая ступень. Не буду описывать подробно, но жизнь у нас тяжелее и горще. Может я искупаю свой грех, свою дурость хотя бы этим. Друзей у таких тут мало, в оснавном друзья по нисчастью короче такиеже. Я правда встретил тут своего старого кориша Ваську, друга детства. Но он сидит за другое ему проще. Если ты решиш больше не писать я пойму. Валерий.»
Ну вот, и этот тоже вроде оправдывается и даже пытается разжалобить. Жизнь у него, видите ли, горькая. Хорошо хоть не уверяет, что его подставили, с кем-то спутали. Может, просто тоже ищет причину, ломает голову, почему так поступил? Выходит, не всякий ведает, что творит? Тем страшнее жизнь.
Так завязалась эта странная переписка. Парень из низшей иерархии зэков и девушка, искавшая таким необычным способом избавления от последствий полученной в детстве травмы.
* * *
      Генка по кличке Фингал, с соседней шконки, счел нужным высказать свое мнение по поводу переписки с женщинами.
– А ты, ершик, не растерялся! Хоть письма от кого-то почитать, и то ништяк. Но всерьез-то не воспринимай, локш все это.
– Почему локш?
– Говорю, не прикипай к дамке-то попусту. Не время тебе еще.
– Чего не время?
– Ну, когда еще откинешься, чтобы о кубле заморачиваться? – с авторитетным видом заявил бывалый Фингал на блатном жаргоне.
– А тебе что за морось? – в неожиданном раздражении отозвался Валерка.
Завидует ему Фингал, что ли?
– Так это... У кого срок на исходе, тому и надо размышлять, куда голову приклонить, а тебе, как я понял, хоть и негде особо, но не время пока. Сколько тебе еще?.. Вот то-то и оно! Какая заочница столько ждать будет?
– Время-не время! А тебе-то что за головняк? – все больше досадуя, отшил соседа Валерка.
Ну ладно, еще другой кто-то, но только не Фингал разболелся бы душой за ближнего. И послал бог соседушку, ведь не зря  Фингалом нарекли. За свои способности в рекордный срок опротиветь кому угодно, тот всю жизнь ходил с почетными отметинами то под одним глазом, то под другим. Вот и сейчас влез со своим паскудством – кубло, дамка, локш! Нельзя уже несколько писем женщине написать, чтобы кто-то вроде Фингала не начал соображать, какая тут выгода светит. Вот точно завидует! А чему? Кто мешает самому завести с кем-нибудь переписку?
Валерка и сам не мог понять, чего так обозлился. А ведь Фингал из-за вот этой своей гадской натуры и в петухи загремел – достал всех похабными рассказами, вонючими подробностями, пока не нарвался: любишь говно смаковать – открывай пасть! И правда с удовольствием спихнул бы сам такого, да тому ниже и падать некуда. И ведь сумел таки раздосадовать! Как будто Валерка до этого мало всякой погани наслушался и насмотрелся. Среди зэков встречались и такие, кто женщин ни в грош не ставил. Таких, кого можно хоть как-то поиметь – физически или материально –  у них назывались не иначе как «телка», а то и вовсе «матрас». Валерке и самому не повезло увидеть большой радости от женщин, даже от собственной матери, но озлобиться по-настоящему, на всю жизнь, почему-то не получилось. Во всяком случае, не стал бы связываться с умельцами писать душевные письма в надежде на хороший «улов» этих одураченных.  Ведь заочницы  потом на свидание приезжали и диву давались, что письма и их автор абсолютно разной масти, как черт и ангел. Одну даже замуж выйти чуть не угораздило, пока при более тесном контакте не осенило ее, что это обыкновенная подмена. Что уж там дальше было, Валерка в подробностях не знал, но, кажется, ничего хорошего. Зато слышал, что писателю-грамотею потом еще и попало за «перегиб» в сантиментах – тот, оказывается, должен был не только хорошо писать, но вдобавок и психологом быть, «учитывая» натуру заказчика, – ему за это и плачено. 
Конечно, письмо, написанное специалистом – это блеск, зачитаешься! Но Валерка навсегда запомнил один забавный свой прокол в восьмом классе. Сочинения – сущее наказание, писать их не любил и не умел. Вот пацаны и надоумили обратиться к девчонкам, кто годом старше и кто в этом преуспел. Недолго думая выпросил Валерка прошлогоднее сочинение на нужную тему у лауреатки школьного конкурса и переписал слово в слово. Думал, пятак получит, а схлопотал вообще единицу.
– Я, Низовкин, могу тебе поставить приличную оценку только за твою предприимчивость, – насмешливо сказала литераторша. – Ну неужели ты мог подумать, что сочинения наших лучших авторов я не сумею узнать «в лицо»?
* * *
– Гатя, не дури! Все они там белые и пушистые, все либо сидят ни за что, либо раскаиваются в содеянном! А кто их знает, что на самом деле? Мурло в наколках, от которого с души воротит и за версту тюрягой разит! И она с ним затеяла переписку, а еще учительница! Хорошо, что на работе не знают, а то бы выперли за общение с преступнами элементами. Заняться больше нечем, что ли?
А что хотела Агата услышать от Милки? Хоть и близкая подруга, но разве она поймет? Да и кто поймет? Может, для этого надо быть хорошим психологом или пережить то, что выпало Агате? Вокруг ведь простые, нормальные люди, без тараканья в голове.
И вот странно: ходить с мужчинами на свидания, даже говорить по душам Агата избегала, а с этим осужденным, которого она никогда не увидит, общаться оказалось легко и даже интересно. Так для чего же все-таки нужна эта переписка? И почему с таким, других разве мало, и пообразованней, и со статьей получше? Что за причуда? Ну, была бы Агата никому не нужна, а то ведь и не дурнушка распоследняя, и не дуреха примитивная, и не вековуха, доживающая последние свои теплые деньки. Зачем на эту мразь время тратить? А вот не надо никому ничего рассказывать. Само все разъяснится, разберется в себе Агата и прекратит блажить, как Милка выражается. Не зря же так случается, что клин клином вышибают.
Ритм завязавшейся переписки устоялся и почти не давал сбоев, чем не могут похвастаться и иные влюбленные. Так на зоне это, может, светлое окошко, дающее силы тянуть срок, а Агате тоже интересно, чем еще поделится живущий в аду, ему-то по-любому хуже, чем ей. Зачем-то читают же люди книги о всяких лишениях, нищете и войнах. Нет, Агата не искала приключений, но со временем уже не хотелось признаваться и самой себе, что переписка затянула. Оказывается, в детстве у этого зэка тоже мечты были, и даже очень светлые. Хотел уплыть в дальние страны на сказочном паруснике с пиратами. Правда, потом выяснилось, что мальчишку привлекала романтика дальних странствий, штормов и опасностей, а о грабежах думалось в последнюю очередь. Хорошо хоть так. И Агата радовалась за Валерку, как будто находила положительные качества в самом нерадивом ученике.
Новые первоклашки Агаты были еще совсем несмышленышами – чуть приоткрытая книга. Однако дети разные, и уже сейчас понятно, что живой, сообразительный Иголкин легко может стать первым учеником, если вертлявость не помешает, а чистенькая и прилежная Златоустова будет отличницей до тех пор, пока в старших классах не придется ускорить темп, очень уж эта девочка медлительна. Но что за люди перед Агатой, покажет лишь время и разные случаи. Например, небольшой эпизод на экскурсии. С минуты на минуту должна была подойти электричка, а между рельсами безмятежно сидел котенок.
– Давайте достанем его! Кыш, кыш! – дети на перроне топали ногами, но котенок продолжал спокойно сидеть.
– Все стоят на месте, отходим от края платформы! – нервно приказывала Агата, зорко следя, чтобы кто-нибудь из мальчишек в благородном порыве не ринулся спасать котенка прямо из-под колес.
Спасать было поздно – поезд надвигался. Дети напряженно замерли. Господи, еще не хватало, чтобы самым ярким впечатлением экскурсии стала гибель котенка на глазах у всего класса! Вот раздался пронзительный гудок, вот котенок наконец-то почувствовал опасность, и вот – прямо из-под гудящей громады – шмыгнул под платформу.
– С-слава богу! – раздался вздох искреннего облегчения, и именно со стороны мальчишки, от которого Агата могла ждать если не злорадства, то хотя бы равнодушия.
Борька Свирь?! Вот уж кому-то, может, и трудно предсказать, что его ждет в дальнейшем, но Борькино будущее уже с первого класса легко просматривалось: останется недоучкой, растворится на уличных задворках и осядет в какой-нибудь колонии. Борька не желал подчиняться ничему и никому, нарушал порядок в классе, подавал дурной пример, сквернословил и презрительно плевался сквозь широкую щель, оставленную недавно выпавшим молочным зубом. А его робкая мамаша растерянно таращила умело накрашенные глаза и беспомощно качала головой: «Боря, Боренька, ну как же так?..» Легко догадаться, что Бореньке ее увещевания были не важнее жужжания случайно залетевшей в комнату мухи. Не боишься матери, так хоть пожалел бы ее. Куда там! Такие швыряют камнями в птиц, вешают кошек, жгут кнопки лифтов и ломают качели на детских площадках, едва выйдя из нежного возраста. В том, что Борька один из этих, Агата была уверена, и вдруг – замер от страха за котенка! Пожалел! Устыдившись, Агата вспомнила историю со щенком. Даже в этом разгильдяе гораздо больше человечности, чем тогда было в ней самой. Значит, не такая уж и темная душа у мальчишки? Как сейчас говорят, просто никто не нашел нужного подхода.
Так же вот, наверное, и с ее Валеркой. Ее?.. Что, уже какой-то зэк, насильник и убийца стал Агате кем-то? Дожились! Ну, это подруга Милка бы так сказала, хотя Агате партнер по переписке с каких-то необъяснимых пор уже не казался чужим, хоть они и ни разу не виделись.
Были бы живы родители, скрывать приходилось бы труднее, а перед Милкой отчитываться не обязательно. Да, но к чему приведет продолжение? Скорее всего, подруга тысячу раз права, но вместо того, чтобы признать это, Агата от Милки так отдалилась за последние месяцы, что та начала обижаться. Однако лучше ничего не объяснять и оставить свою несуразную тайну ни с кем не делимой.
Случались моменты, когда казалось, что зэк этот уже понятен, как выпитая чашка чая, откуда ничего больше не извлечешь, но потом обнаруживались новые нюансы и светлые стороны этой пропащей души, и переписка продолжалась.
Долго ли коротко, а такая переписка приводит к размышлениям о свидании. Ладно, зэку-то хоть развлечение, а вот Агате зачем? И для чего тогда все было затеяно? Из любопытства? У одного драма, трагедия, а тебе любопытно, да? Но ведь и у Агаты драма. Просто таким способом, возможно и дурацким, хотелось избавиться от чего-то гнетущего, смятения какого-то, прочно застрявшего в душе с той ужасной ночи. Вспомнился рассказ отца, как тому удалось побороть страх высоты. Стыдно было перед пацанами, что ему слабо пройти по узкой перекладине над каким-то обрывом и вот однажды собрался с духом и прошел. Первый раз лучше не вспоминать – под коленками тошнота какая-то, страшно до одури. Вспомнил совет не смотреть вниз, не думать, представить, что это вопрос жизни. Прошел! Один раз прошел, второй, третий, а потом полегчало. Может, так и надо? Агата готова испытать любые средства, лишь бы избавиться от комплекса неполноценности, тормозящего жизнь. И кому какое дело? А вот взять и съездить к автору писем, что тут такого? Увидеться и окончательно понять, разобраться хотя бы в себе. Хотя Агата и так почти уверена: рядом с совершившим такое чувствовать себя порченой невозможно. И ехать не очень далеко – день на поезде. День туда, день обратно. И несколько часов личной беседы. Только никому не надо рассказывать, ведь отговаривать станут, а Агата уже решила.
Готовилась, обдумывала, представляла, как все будет, но к такому полностью подготовиться трудно. В самый последний момент почему-то разволновалась, хоть разворачивайся и беги. Как она сюда попала? Может, и правда спятила?
Валерка оказался ничем не примечательным, обыкновенным мужичком, худым и каким-то бледным. Тоже волнуется, и это заметно. Промямлил что-то и запнулся на первой же фразе, а потом смутился, как школьник, будто и не преступник вовсе. И о чем беседовать по разные стороны стекла? Хоть известно, что письма проходят через цензоров, но все-таки об этом только догадываешься, а тут явно прослушивается каждый вздох. Неуютно как-то... Значит, вот как выглядят насильники в тюрьме. Чуть не брякнула это вслух. Надо хотя бы для приличия задать какой-нибудь вопрос, подумала Агата и заметила, что Валерка тоже ее разглядывает. Ну и как я тебе? Спросила с натянутой игривостью и удивилась неожиданно бесхитростной улыбке, испорченной отсутствием одного зуба. Конечно, ведь тут, наверное, не побежишь к стоматологу с любой выпавшей пломбой. Хотела спросить, где зуб потерял, но вовремя спохватилась – неприлично задавать такие вопросы. Да что она в самом деле, вести себя не умеет? Ох, и почему так трудно не сморозить что-нибудь обидное? Не общение, а... вот как будто скачешь с камня на камень через холодную и быструю речку, чуть что – и грохнешься в ледяную воду. Приехала. Сюда жены ездят, родственники, родители, вот им-то есть о чем беседы вести. На худой конец можно сказать, как скучаешь, ждешь, надеешься, а тут?.. К нему и мать-то не ездит, наверное.
Нет, приезжала к Валерке мать пару раз все-таки, но жаловалась, что с отчимом разошлась, денег не хватает, а братишка в школе учится, не оставишь одного. К счастью, у того другая фамилия, а то бы затюкали мальчишку почем зря. Шумная вышла история. Никакого облегчения от посещений матери Валерка не испытал. Она приняла случившееся, как заранее предсказанную неизбежность. Что, мол, с тебя возьмешь? Правда, думала, на воровстве попадешься, а тут куда хуже... Даже передачи не слишком радовали, жгли руки – вот, пользуйся, от себя отрываем.
Ехала Агата назад, смотрела в ночное окно, а поезд бесстрастно отстукивал километры и как будто пытался утешить, убаюкать. Но бродившие в голове мысли никак не убаюкивались. Росло там что-то, готовилось вот-вот проклюнуться, как птенец из яичной скорлупы. Неужели сочувствие?!. Нет, ну а что, собственно, произошло? Переписывались, потом увиделись, и обязательно нести за это ответственность? Сидят там те, кто воровали, убивали, насиловали и никакой ответственностью не страдали. Да-да, не страдали, иначе бы не случилось с ними подобного. И при чем тут Агата? Это они ей обязаны, а не она им, это как раз от них она пострадала. Так что пусть они все провалятся, ничего она им не должна.
Вроде все решила – хватит, пора закругляться, но первое же письмо от Валерки снова внесло сумятицу. Горячо благодарил, что нашла время повидаться, хоть он ничего этого не заслужил. Конечно, она может быть разочарована таким свиданием и решит больше не приезжать, но он все равно будет помнить и жить этим так долго, как только сможет. А ведь на самом деле, чем он там живет? Чем там жить можно? У кого-то срок небольшой, кого-то ждет семья, а тут и срок приличный и не ждет никто. Агата вспомнила синеву под глазами, худые скулы и едва заметные веснушки на носу. В детстве уж точно конопатым был. Валерку нетрудно представить мальчишкой. Наверное, суетливый был пацан, всюду лез, доставлял хлопоты, вот мать и не жаловала. Сам же писал, что брат его оказался гораздо лучше – и учился хорошо, и безобразничал меньше.
А все-таки детей родители любят всяких, это Агата видела по ученикам. Даже у мамаши Борьки Свиря изобилие ласковых слов, которые совсем не подходят этому хулигану, и которых он отчаянно стыдится. А в соседнем классе училась и вовсе бестолковая девочка, вечная двоечница, а потом оказалось – отстает в развитии, и когда специалисты это подтвердили, ее учительница торжественно потрясала полученной справкой: «Вот! Вот бумага, которая облегчит мне жизнь! С этим документом я больше не обязана мучиться, оставаться после уроков, тянуть за уши ребенка, которому ничего не вдолбишь!» Зато как родители любили эту свою дефективную дочь! Ходила она чистенькая, принаряженная, мама с папой нежно ворковали над ней, хвалили за самые ничтожные успехи и, похоже, умудрялись даже гордиться ею.
Никакие причины не могут заставить нормальных родителей не любить свое чадо, это закон природы. А вот Валерку почему-то не любили. Чему же тут удивляться, что парень так запутался? Ведь и в пединституте по психологии проходили: из недолюбленных детей часто получаются ущербные личности. Это Агата пыталась втолковать и своей подруге, пока еще не прекратила посвящать ее в подробности своей экстравагантной переписки. Но Милка сейчас же вскидывалась:
– Ой, и что теперь? Будем копаться в прошлом всяких отморозков, которые отравляют жизнь ни в чем не повинным людям? Ах, он стал убийцей не просто так, а по уважительной причине – его мама в детстве не любила, не покупала ему конфеток, по головке не гладила! Так что давайте-ка пожалеем его, простим и выпустим, он бедненький! Это папаша у него злодей – грубо с ним обращался! Лучше тогда уж папашу осудим, ведь в нем корень зла! А папашу-то кто таким сделал? Ах, у того тоже папаша скотиной был? Получается, во всем виноват их прапрадед. Вот видишь – самой смешно. Так что не пори чепухи, если не хочешь себе жизнь испоганить. К тому же далеко не все отморозки из недолюбленных. Случается, знаешь ли, как раз наоборот.
– Но бывают же и за решеткой хорошие люди, наверное, – робко возражала Агата слишком трезвой и практичной подруге.
– А как же, конечно, бывают! Ты еще вспомни «Калину красную»!
– Ну гениальный ведь фильм...
– Гениальный, но очень вредный, скажу я тебе! Сто процентов, что после него на зону просто хлынул поток писем от всяких дур. Хочешь пополнить их ряды? Тогда вперед! Мало тебе в этой жизни досталось?
Может, Милка и права. Права, это и досадно! Хоть Агата и затеяла переписку с совершенно другой целью, но вот сейчас она уже почти ничем не отличается от этих наивных искательниц счастья или дур, или идеалисток, или оптимисток. А ведь и правда жаль Валерку, по сути чужого ей человека, но все-таки жаль. Что он видел в жизни и что имеет сейчас? А можно отстраниться ото всего и представить его в роли обыкновенного свободного человека, у которого жена, дети, работа. Как ни странно, это представлялось гораздо легче, чем семейная жизнь самой Агаты. Какая там семейная жизнь, если приближение к мужчине, даже мысль о естественном развитии отношений вызывают тревогу? Нет, Агата не сможет, она не справится, запаникует в самый ответственный момент, как уже однажды случалось, и оставит раздосадованного партнера в полном недоумении. И как объяснить, что от тени шарахаешься, и вдруг лезешь в самое пекло? К психиатру, что ли, обратиться?
Смотреть на чужие свадьбы было приятно и тревожно. Вот – не побоялись, связали друг с другом жизнь и никаких сомнений. Но у этих невест не было такого злоключения, как у Агаты. Да, комплексы можно разрушить, если найти верный способ. Например, выйти навстречу своему страху, как отец когда-то. Но для Агаты это значит... переспать с насильником. С Валеркой, что ли?.. Но с ним это невозможно, разве что через решетку. А вот женам, Агата слышала, дают свидание на целых несколько дней. Замуж выйти?.. Впрочем, чтобы избавиться от комплекса, мучающего всю жизнь, забыть, освободиться от тяжести, все средства хороши. Казнить себя, чтобы возродиться?..
Интересно, где гуляет этот скот, который набросился той ночью на Агату? Уже и тело оправилось, отмылось за годы, а в душе так и осталась зазубрина. Ведь родители в свое время никак не помогли справиться с полученной травмой. Мать поголосила немного, а потом только беспомощно вздыхала, прижимая платок к глазам, а отец...  Иногда бывает, что родные люди не слишком хорошо ладят, но стоит прийти несчастью, как откуда-то появляется и сопереживание, и тепло, которого прежде как будто не было. Конечно, если тепло, хоть и крепко скрытое, имелось в наличии. Нет, отец Агаты и в этом случае ничего такого не выказал, кроме досады: «Нечего было по ночам шляться! Сидела бы дома, цела б осталась, а теперь... тьфу!»
Можно подумать, Агата была из тех, кто и правда чуть вечер – сейчас же на улицу. Вот уж полнейшая несправедливость, потому что во дворе у них полно было девчонок, которые уже лет с тринадцати вовсю на танцы бегали, у подъездов ночами торчали и с ними ничего не случалось. Но отцу как будто нравилось упрекать именно Агату, а насильника едва ли не оправдывать. «Эх, даже лица не запомнила, курица! Молодец, поимел и смылся, ищи теперь ветра в поле!» После отцовского «сочувствия» в Агате закипала такая обида и злость, что хоть беги на улицу и плюй в лицо первому попавшемуся представителю мужского пола.
Вот и нечего их жалеть, церемониться с сотворившими такое. Зарегистрировать брак для душевной терапии и посмотреть, изменится ли хоть что-нибудь. А потом расторгнуть и все дела. Валерке все равно сидеть еще долго. Значит, решено – вперед с открытыми глазами навстречу неотвязному. Дальше фантазия Агаты не простиралась. Тут хоть бы ближайшее будущее как-то наладить. Но поверит ли Валерка в искреннее стремление свободной и неглупой девушки вступить с ним в брак, с таким-то? Уж точно не догадается, что его хотят использовать вроде горькой пилюли. Нет-нет, никаких угрызений совести! Агата имеет такое право.
* * *
Валерка ничего не заподозрил, а просто растерялся. Потом решил, что это какой-то розыгрыш. Вот и Васек, перебросившись парой фраз с дружком детства, только присвистнул:
– Не уговаривал? Харэ гнать-то! Да развод какой-то, ты чо! Сама?!.
Но кто его знает, и на зоне бывает немало чудес, это для зэков здесь Валерка Низовкин по прозвищу Низок – обиженный, прокаженный, неприкасаемый, а бабам закон не писан.
Недоумевали, предсказывали скрытый подвох со стороны заочницы – может, переписку вела одна, на свиданку ездила другая, а настоящую-то невесту увидишь – заикой станешь? «А у нее – одна нога... Короче, другая деревянная была...», глумливо просили поделиться опытом и даже восхищались. Повелась на ханурика, с одной свиданки охмурить сумел?!
– Вот ведь устрица, и чем взял? – не скрывая зависти, причмокнул Фингал как раз накануне. – Кондейку нехилую выделят...
– Слушай, давай без этого! – заранее вскинулся Валерка. Не хватало еще, чтобы мерзкая оскомина омрачила какое-никакое, а важное событие.
– Без чего «этого»? Без этого, того самого, что ли? Так это не ко мне... – продолжал нарываться Фингал.
– Слышь, я не шучу! А то еще проснешься подушкой задушенный... – едва сдерживаясь, прошипел Валерка, всерьез опасаясь, как бы вместо свадьбы не загудеть в ШИЗО. Может, Фингал именно этого и добивается.
На самом деле Валерка не знал, радость или проблема на голову свалилась. Даже отговорить Агату пытался. Ну не странная ли затея, когда еще такой срок мотать? Он что, герой какой-то, угодивший за решетку в самоотверженной борьбе за справедливость? Кому охота связываться с насильником? Но Агата почему-то нерушимо, до ожесточения, стояла на своем.
Разрешение на брак получено, дата назначена. А то, что жених неуверенность какую-то выказывает, предупреждает о проблемах, так, может, оно и к лучшему, если, конечно, душой не кривит, впечатление произвести пытается. Ишь, благородный какой! И где же пропадало раньше твое благородство, почему не удержало тебя от греха? А теперь мы с тобой подопытные кролики, но ты об этом не узнаешь. Пока не узнаешь. А может, и никогда. Трудно сказать, что из этой авантюры получится. Пусть все провалятся, но шаг навстречу своему страху Агата сделает!  Дурное дело нехитрое, как сказала бы Милка. Эх, ей бы в свидетели, будь эта свадьба нормальной, но Милка и знать не знает о затеянном. Пусть приглашают свидетелей со стороны колонии, если они нужны, это большое облегчение, а то не хватало еще, чтобы рядом находился такой вот змей-искуситель навыворот в лице подруги-благожелательницы и шипел, и нашептывал, и портил настроение, стараясь отговорить.
 В последние недели перед бракосочетанием Агата жила как во сне, вроде не своей, а чужой жизнью. Автоматически готовила платье, даже фату какую-то прикупила. Дома на кровати разложила наряд, но хотелось не примерять и мечтательно крутиться перед зеркалом, а сесть и разрыдаться, будто ожидается не свадебная церемония, а похороны умершей до замужества. Ну почему так упорно кажется, что эта фантасмагория может излечить? Наверное, Агата незаметно для себя тихо помешалась. Ну и ладно. Тогда тем более ни о чем и ни о ком не следует жалеть: обездоленная, несчастная сумасшедшая выходит замуж за насильника да еще и убийцу. Ликуйте, математики, это ведь по вашим законам минус на минус дает плюс! Вот и проверим, как оно в жизни.
* * *
В роли жениха принаряженный Валерка выглядел даже трогательно. Ишь, не знает, что с руками делать, его одергивают: не суй руки за спину! Зона зоной, но неожиданно оказалось, что и тут по мере возможности постарались создать торжественную обстановку, марш Мендельсона, поздравления... А это ведь их поздравляют, Агату и Валерия, с заключением брачного союза, после которого они так или иначе становятся близкими людьми, желают им пройти все невзгоды и выстоять для счастливого совместного будущего. Обалдеть – счастливое будущее! Слава богу, до «совместного будущего» еще вечность. Хорошенькое счастье, просто насмешка!
Агате окончание церемонии принесло облегчение. Не надо больше ловить на себе заинтересованные, почти сочувственные взгляды. Они ведь не знают, для чего все затеяно. Да, пожалуй, Агата и сама на их месте смотрела бы на такую горе-невесту с зоологическим интересом.
Валерка, галантно пропустив невесту вперед, зашел в отведенные им аппартаменты и огляделся. «Кондейка нехилая» оказалась нормальной человеческой комнатой, о которой зэку можно только мечтать. Конечно, это скорее из уважения к невестам и женам, а вовсе не для них, арестантов, расстарались. Надо же – и стены радостного цвета, и шторы, а на застеленной симпатичным покрывалом кровати – две подушки... Да только для того, чтобы провести здесь хотя бы пару дней, и то стоило жениться не раздумывая. Но что теперь? Неужели так и стоять идиотом перед собственной невестой, да уже и женой, переступая с ноги на ногу, как цапля на болоте? Вот ведь шутки жизни: догнать, схватить, навалиться – тут раздумий не было, а сейчас надо хотя бы просто подойти и обнять, а требуются такие усилия! Тот поцелуй на людях, скрепивший их отношения, не в счет – все делалось автоматически: прикасаясь губами к манекену в свадебном наряде, Валерка чувствовал себя куклой на ниточках, не способной ничего видеть, кроме расширенных зрачков в обрамлении белого. А ведь это первый в его жизни поцелуй, самый первый! А у нее?..
Агата, все еще не выйдя из ступора, осторожно присела на край кровати. Надо же – и кровать мягкая, как в гостинице. Даже здесь забота о молодоженах, об их радости. Выходит, это такой особый день, когда и преступник имеет привилегии. Но именно от этой мысли навернулись слезы.
– Не плачь, не надо...
Робкий голос, осторожное поглаживание по плечу... Вот оно, тепло, которого так недоставало в жизни! И от кого приходится его принимать?.. Сама того не желая, Агата вдруг приникла к Валерке и разрыдалась. А мы ведь оба обездоленные, и некому нас пожалеть!
И тут как будто прорвало тайные хранилища пережитого, Агата затряслась в рыданиях, обильными слезами орошая пиджак жениха, по всей вероятности, казенный, и извергая накопившуюся душевную муть. Где, на каких задворках приходится искать эту милостыню – каплю обыкновенного человеческого тепла! Вот они, пасынки судьбы, поженившиеся на зоне, вот она, скудная доля их радости. Кому-то горстями, а кому-то...
Поперхнувшись последней порцией слез, Агата затихла. От жалости к себе у нее началась икота. Она подняла глаза на Валерку, протянувшего ей стакан воды, и увидела то, чего меньше всего ожидала. Он тоже плакал! Тихо и горько, без всхлипов и завываний. Заметив ее взгляд, поспешно вытер лицо рукавом и присел рядом.
– Может, жалеешь? Я же говорил, зачем тебе было?..
– Нет, нет, ни о чем не жалею и ничего ты не понимаешь!
А ведь где-то слышал Валерка, – наверное, на воле еще, – что женщин понять очень трудно, а иногда лучше даже и не пытаться. Что он о них знает? Что он вообще успел узнать, пока не оказался здесь? Женился, называется. Невеста вся в слезах, то ли от жалости к нему, то ли к себе, а может, еще отчего-то, разве так женятся? Эх, и где ты была, когда еще ничего плохого не случилось? Почему не встретилась? Ведь могли быть свидания, поцелуи и все как у людей. Можно было бы не ломать голову, что хорошего девчонка в тебе нашла, а просто жить и радоваться. Раз она с тобой, значит, ты вполне ничего себе. Почему же раньше, раньше-то никому был не нужен? Одним словом, женщину понять невозможно. И – на вот, когда совсем не время и не место, получи свое куцее счастье. Да, но как-то же надо... Как-то подступиться, что ли... Не рыдать же обнявшись тут всю ночь.
– А там, по коридору, кухня есть. Ты знаешь? Мы можем чаю попить или поесть, если хочешь, – пытаясь отвлечься, сообщил Валерка.
Надо сказать, на кухню не очень-то тянуло. Это в столовке обиженные знают свое место, садятся за отдельный стол, никаких трений, а здесь неизведанная территория, не совсем понятная. Поди знай, кто там сейчас окажется? Хоть и не станут шугать в открытую, но лучше не нарываться, чтобы потом счет не выставили.
Пить чай Агата отказалась, да и Валерке, как ни странно, есть-пить на самом деле не хотелось. Пора догадаться, что просто мечется в поиске какого-то занятия, чтобы отдалить самый ответственный момент...
Валерка дотронулся до фаты, погладил пальцем ее атласный обруч.
– Красиво.
Агата вздохнула в ответ и вытащила шпильки...
Валерка завороженно смотрел на доверчиво распростертую шелковистую волну женских волос. Нет, никогда еще никто не распускал волосы для него, ему не доводилось ни спокойно прикоснуться к ним, ни уткнуться в эту роскошь лицом, а теперь можно все, но надо решиться. Она что же, позволит ему раздеть себя?.. А он умеет раздевать женщин, расстегивать разные крючочки и пуговки? Сзади на платье их как раз очень много, маленьких атласных пуговок, и каждая уже расстегнутая – как обезвреженная мина. Руки дрожали.
– Тут сбоку есть молния.
– Что?
– Платье снимается через голову... – пересохшими губами произнесла Агата.
Значит, надо нагнуться, ухватить подол и тянуть его вверх?!. Это же... Вспомнилось, как мальчишки в школе шутки ради поддевали ногами подолы девчонкам и те визжали, отвечая тумаками. И лезет же в голову всякая чепуха, когда не надо. Тумака испугался, что ли?
Выпростать невесту из платья оказалось нелегко – движение наверх застопорилось в районе головы, ни туда ни сюда. Агата застыла с поднятыми руками, Валерка в панической суете заскочил на кровать и уже сверху потянул, кряхтя от усердия, как будто пришлось вытрясать драгоценную змею из ее не менее драгоценной кожи. Уф! Взъерошенная невеста и красный от натуги жених с платьем в руках глянули друг на друга и рассмеялись.
Впервые в жизни Агата стояла перед мужчиной в одном белье, да еще и по доброй воле. Откинув одеяло, поспешно забралась в постель и притаилась там, с опаской глядя в сторону жениха.
А она ничего, фигуристая... Ну, если была бы хуже, костлявей, например, или толще, что с того? Валерке выбирать не пришлось. И чего это он уставился, платье в руках теребит? Ей-то, бедной, наверное, тоже не по себе – раздета, а он при параде. Надо хотя бы свет выключить...
Под его вздрагивающей рукой сейчас же покрылась пупырышками непривычно мягкая, гладкая кожа. Ох, что творится, он еще никогда в нормальной обстановке не касался женского тела! Так вот оно какое, когда без угара и спешки, без насилия, осторожно познавать неизведанное... Подумать только – мое, все и сразу мое! Но что это? Он боится?!.
И это – бывший насильник, убийца?!. Агата почти с ужасом ожидала бесцеремонных хозяйских лап, мерзкого чужого запаха, заранее уговаривала себя, настраивала все перетерпеть, лишь бы только... лишь бы проглотить это заранее пугающее своим гадостным вкусом отвратительное зелье... Но ничего такого. Может быть, пока?.. Теплые руки, даже губы нежные и робкие, а вовсе не твердые, кусучие. Стоп! Ничего не надо вспоминать и сравнивать, особенно сейчас. Ведь ясно же – насилия не будет.
Не психовать, не размышлять, не напрягаться... Да как это, если все сразу, о чем когда-то столько мечтал, чего так хотелось, что терзало ночами и ускользало, доводило до исступления и таки довело, а теперь само пришло, но когда и где?! А, ладно, владей и не заморачивайся!
* * *
Оба думали, что эта ночь и сон – понятия несовместимые, но вопреки всем потрясениям крепко уснули в объятиях друг друга.
Утро за шторами оказалось пасмурным, на стеклах виднелись капли, оставленные ночным дождем. Если бы не решетки, можно было бы совсем забыться и представить себе свободную, спокойную жизнь. Рядом – теплое тело приятной женщины, а может быть, и любимой, но это будет подсказано жизнью. Ох, жизнь... Когда еще эта жизнь станет такой, где можно любить? Пока в ней все наоборот – сначала женитьба, потом размышления о любви. Хоть так, и на том спасибо. Это вообще-то чудо ведь. Умел бы молиться, прочитал бы что-нибудь благодарственное. И не надо фантазировать о том, чего пока не может быть, хоть и хочется: вот они встают и держась за руки отправляются на прогулку, да не куда-нибудь, а в большой роскошный парк или к какой-нибудь реке. В носу даже защекотало от запаха так четко воображаемой речной воды, на поверхности которой плавают обыкновенные утки. Однажды в детстве возили Валерку к реке и он, никогда не видевший больших водоемов, поразился такому количеству воды. Вода и небо – вот это и есть свобода. Да уж ладно, хотя бы просто подальше от решеток, скопления уголовников с их неотвязными понятиями и вечного напряжения. Просто в этой комнате, здесь и сейчас, Валерке вдруг стало легче, вот и размечтался.
Агата проснулась и будто вынырнула в неимоверную реальность. Первая брачная ночь и утро на казенной кровати, на  территории за колючей проволокой, рядом с уголовником. Это теперь ее муж. Просим любить и жаловать. Муж-уголовник, убийца и насильник. Вот и доведено до конца то, на что возлагались надежды, как на горькое целительное снадобье. Ну и как? Но горечи не было, ни малейшего привкуса, и оскверненной Агата себя не ощущала. Странно и удивительно. Расслабленное тело делилось с сознанием недавним опытом, совсем не похожим на тот, прежний, сидящий занозой глубоко в памяти. Какая-то новая ступень, отнюдь не шаткая и скользкая, а ведущая в новые пространства. И это не отпускало, а завораживало. Так что теперь будет? Никто Агату ни к чему не обязывает, она может провести здесь положенное время, а потом уехать и попробовать жить, отсчитывая дни своего обновления или избавления от постылого прошлого. Оно обязано стать далеким, ведь все сделано для того, чтобы отгородиться вехой, отодвинуть его на задний план, на задворки, спихнуть в тартарары.
Робкий поцелуй отвлек от странных размышлений, не имеющих ничего общего с безмятежным состоянием новобрачных. О боже, о чем это она, не успев проснуться? Рядом живой человек, пусть даже и уголовник, но он до сих пор не сделал ей ничего дурного, ведет себя, как совершенно нормальный муж после первой ночи, а она... она копается в себе, вынашивая планы, в которых ему места нет. Как-то не по-человечески. Он ведь никак не сможет препятствовать любым ее планам, ведь Агата свободный человек, а Валерка – узник и останется здесь, за этими решетками. Непрошеная жалость тихонько поскреблась в плотно закрытую душу, как нищий путник в чужие двери. Действительно, не лучше ли пока не городить огород из мыслей, на которые будет еще достаточно времени? А сейчас взять и хоть развлечения ради примерить на себя роль счастливой, умиротворенной женщины.
– С добрым утром! – натянуто улыбнулась Агата.
Валерка уже давно не спал, за столько лет привык к ранним подъемам, а тут еще и такое потрясение – первая женщина, принадлежавшая ему по праву. Для кого-то, может, пустяк, а для него большое событие.
– С добрым, с добрым! – бесхитростно просиял Валерка. – Так я сейчас сбегаю, завтрак тебе сварганю, вот только...
– Да, а я ведь тут припасла кое-что. Вон, на тумбочке. Там и заварка, и печенье, да много чего, – спохватилась Агата, – надеюсь, хватит нам.
– А посуду... ты не взяла посуду? Ну, эту... чтоб своя была... на всякий там... случай...
– Взяла, взяла, ты ведь писал, забыл, что ли?
Валерка писал, но объяснять, почему это необходимо, подробно не стал, а теперь вот готов был костерить себя за такое чистоплюйство. Про грехи свои тяжкие не постеснялся написать, а что посуду его касте желательно иметь свою даже на свиданке, расписывать подробно не смог. Но Агатой были предусмотрены все мелочи, о которых она заранее узнала наряду с прочими формальностями. Добрые люди предупредили. а
Два пластиковых пакета, набитые роскошной для зоны снедью, во всякое другое время обрадовали бы донельзя, но на фоне недавно пережитого это уже нельзя было отнести в разряд больших потрясений.
– Да ладно, не пропадем, – беспечно заверил Валерка.
Впереди еще целый свободный день со всеми полагающимися радостями.   
На кухню Агата решила отправиться сама. Она ведь знает, наслышана... Тут есть еще одна комната, а там, кажется, тоже у кого-то свидание, мало ли.
– Привет! Соседи, значит? Проходи, не робей, тут все общее, – приветливо улыбнулась оказавшаяся на кухне женщина.
      Да, без соседей не обойдешься, но надо что-нибудь приготовить. На полках оказалась кухонная утварь, и Агата напустила на себя излишне деловитый вид, чтобы некстати общительная соседка не успела настроиться на доверительный лад. К облегчению Агаты, собеседница оказалась из тех, кто больше трещит о себе, нежели сыплет вопросами. История ее была банальной, но и, возможно, более перспективной: познакомились по переписке, поженились, теперь вот пользуются возможностью длительных свиданий, а срок еще ого-го... Но настроение у соседки хорошее, ни в чем она не сомневается, вычеркивает месяцы из календаря, все ближе к началу совместной жизни. Что ж, Агате все это незнакомо, но лучше помалкивать.
* * *
Агата о своем экстраординарном замужестве никому ничего не сказала. А Милке – тем более. Это ведь гарантированный скандал, охи-ахи, скорбные возгласы, кручение пальцем у виска и жуткие предсказания. Поживем – увидим. Сейчас самое главное – прислушаться к себе. Что она чувствует? Да как сказать... Разное. Но хорошо хоть, что нет ощущения оскверненности. Может, потом появится? Вот устроит ей Милка выволочку, так, наверное, и появится. Поэтому никому ничего не надо знать. А пока что время идет, но ничего похожего. Неужели действительно надо было такое сотворить, чтобы превратиться, наконец, в нормальную женщину? А тут еще письма пошли... До этого никто Агате не писал никаких любовных писем, зато теперь такие излияния просто озадачивали. Те же безграмотные письма приобрели совсем другую окраску. Даже подозрение закралось, уж не диктует ли автору кто-то искушенный в этом деле? Впрочем, почему не допустить, что в несчастном парне просто очень долго копилась потребность изливать на кого-то свою нежность? Агата как-то никогда об этом не размышляла. Наверное, наивно думать, что душа зэка – что-то вроде серого волка из детской сказки, в которой не может быть ничего, кроме хищных порывов. Только в сказках в плохом лишь плохое, а в хорошем – чистейшее добро и никаких вредных примесей.
Читала Агата письма и одергивала себя: нельзя забывать, что для Валерки случившееся – радостное событие, которых в тамошней жизни просто нет, на то она и неволя. В противном случае для него все бы выглядело куда проще. И чего это с такой светлой душой творить то, за что теперь сидит? Значит, можно сделать вывод, что свет в душе не мешает творить зло. А возможно, в жизни имеет место и еще более худшее: любой способен на преступление, просто случай не всем подворачивается, и в этом их счастье. Короче говоря, не следует уж слишком окунаться в потоки нежности, изливаемой в письмах из мест не столь отдаленных, не лепить к сердцу, как сказала бы Милка, а то потом отдирать придется с мясом. И не надо сантиментов, что вот ведь у одного эта нежность безвыходно копилась, а кто-то в ней так нуждался, а не получал. Разве сама Агата может похвастаться, что всю жизнь купалась в море нежности? Да даже и не в луже... Ну, началось! Нельзя выдавать желаемое за действительное, если не дура. Вот сейчас можно и порадоваться, что столь распростарненные девичьи восторги никогда не были Агате близки. Чему особенно удивляться, радоваться? Ах ты, господи, рылась на помойке и нашла клад, счастливица! Беги теперь, танцуй и прыгай, трезвонь кому ни попадя, пока не окажется, что все это блеф судьбы. Ты ведь еще недавно вынашивала совершенно другую цель, и это была просто попытка отряхнуться от прошлого, а теперь зачиталась письмами и раскисла?
А с другой стороны, кому плохо, если хоть немного почувствовать себя любимой? Ну, забыть на время, что это зэк, получить удовольствие, собой полюбоваться. У Агаты ведь тоже не так уж много положительных эмоций, сплошная обыденность.
Размышления продолжались, а время шло.
* * *
– Если вы беременны, то будете рожать?
Худшие опасения подтвердились. «А вам какое дело?» – чуть было не брякнула раздосадованная Агата.
– Нам нужно заранее знать, чтобы оформлять на вас карточку наблюдения или выписывать направление на аборт, – строго сказала врач, поймав неприязненный взгляд пациентки.
Значит, это деловой вопрос, а она уже до того одичала, что заподозрила врача женской консультации в любопытстве. Да тут целые толпы таких, как Агата. Но что ответить?
– А можно подумать?
– Думайте. Только не слишком долго, а то выбора не останется.
Господи, что делать?! Вот это и есть то, за что всегда одергивали Агату и родители, и давняя подруга Милка – витание в облаках. Как можно было не обдумать последствия своих экстравагантных поисков избавления от детской травмы? А теперь что? Может, с Милкой посоветоваться? Ой, нет, ни в коем случае! Да и что она со всем своим якобы житейским опытом, на который претендует? Исходная точка зрения Милки – из благополучного детства, спонтанного решения о замужестве, оказавшемся удачным, забот о детях. И никаких психологических травм, а туда же – отчитывать, советы раздавать! Думает, раз счастливая, значит имеет право считаться умной, дальновидной, реально смотрящей на жизнь. Интересно, как бы спасли ее эти качества, окажись она в ту ночь на месте Агаты? Не дай бог, конечно, но так ли гладко сложилось бы дальнейшее?
Ну и как теперь быть?.. Горькая пилюля, назначенная самой себе для излечения, оказалась и не такой уж горькой, зато принесла еще одну нешуточную проблему. Скрытная по натуре, Агата бы и дальше предпочла все делать тайком, но ни беременность, ни ребенка утаить нереально.
Теперь Агата ходила и поневоле присматривалась к женщинам с детьми, особенно ее интересовали те, рядом с которыми никогда не было мужей. Вот на верхнем этаже живет мать-одиночка. Однажды вечером Агата застала ее в подъезде с ребенком на руках плачущей на первых двух ступеньках – свело болью ногу, не может подняться по лестнице, да еще с такой ношей. Пришлось предложить свою помощь, взять на руки ребенка и подхватить соседку под руку. Кое-как добрались до нужного этажа.  Спрашивать о наличии мужа было неловко, но женщина сама призналась, что растит малыша одна, и все бы ничего, но очень боится заболеть, потому что помощи ждать неоткуда. Сейчас-то полегче, но поначалу, когда ребенка не с кем было оставить, чтобы сходить хотя бы за продуктами, бывало просто страшно.
– Не жалеете, что решились рожать без мужа? – осторожно спросила Агата.
– Да что вы! Ни в коем случае! Трудности приходят и уходят, а счастье остается. Иногда так тоскливо на душе станет, хоть на свете не живи, но стоит вспомнить, что вот сейчас Женечку заберу из яслей, придем домой, будем весь вечер вместе, и сразу на душе светлее.
– Так вы счастливы? – с трудом скрывая изумление, поинтересовалась Агата.
– Конечно, мы очень счастливые!
Нет, пока Агата не может себе представить, что при такой обузе, как маленький ребенок, да еще без мужа, можно говорить о каком-то счастье. Надо же! И как только умудряются разглядеть это счастье сквозь такую-то гору проблем? Или эта женщина просто лукавит. А какой смысл? Похоже, чтобы в этом убедиться, надо дождаться собственного ребенка. Но куда деваться, если окажется, что не для всех это так? Ведь сдают же некоторые своих детей в детдом...
Может, все-таки Милке рассказать? Больше ведь некому, не коллегам же на работе... Надо срочно на что-то решаться. Нет-нет, что бы кто ни сказал, Агата незаметно для себя уже почти все решила. Ей за тридцать, у нее есть работа, она замужем, а значит вполне можно родить, разве что опустив тот факт, что ребенок от уголовника. Ну, с Валеркой понятно, что никто не задумывался о его будущем. Так себе, рос парень травой в поле, солнышко пригрело, дождик спрыснул – хорошо, а если град или ранние заморозки, никому не приходила мысль укрыть от непогоды. А насчет аборта... Ну, сделать его сейчас, а потом-то что? Сколько еще понадобится времени, чтобы появился тот, от кого глупо было бы не родить? Запросто может и вовсе такая встреча не случиться. И оставаться одной, вспоминая, что ведь был же шанс, хоть и захудалый... Да и кто его знает, такой уж захудалый или все-таки не очень? Кому как не Агате знать, что гены генами, а роль воспитания никто не отменял? Другое дело – сообщать ли о своей беременности будущему папаше? Вот тут есть время на раздумья.
– Моя дорогая, да ты в своем уме?! – вскричала Милка, с ужасом уставившись на теперь уже четко обозначившееся полукружье подругиного живота.
Ну все как должно быть – изумление, возгласы, выпученные глаза. Агата ничего другого и не ждала, даже соскучилась по наставлениям. Это ведь искреннее участие, и разве плохо, что есть на свете люди, хоть и готовые тебя отчехвостить, но которым ты небезразлична? В свое время, если бы мать сначала отругала, а потом пожалела, или пусть наоборот, но только взялась бы решать проблему дочери, активно пытаться отвлечь ее, вывести из этого душевного погрома, а не всхлипывать по углам и отмалчиваться, то не пришлось бы Агате переваривать все это наедине с собой и своим беспомощным, шатким подростковым возрастом, еще и в сопровождении отцовских упреков.
Умиротворение Милкиной кухни, где витали уютные запахи специй, выращенных на собственной даче, красовалась гирлянда репчатого лука, а из горшков торчали полезные травы на подоконнике, было резко нарушено вторжением необъяснимого, неразумного, невозможного. Но теперь уже поздно – ори не ори, а беременность на этом сроке не отменишь никакими обвинениями в безрассудстве. Собственно, все бы ограничилось  обидой и попреками, что о таких вот переменах друзьям ничего не было сказано, но настоящий шок – причина. Это ведь тот самый зэк, с которым все началось ни к чему не обязывающей перепиской! Милка, с ужасом глядя на подругу, даже на ногах не устояла – бухнулась на кухонную табуретку, закрыла глаза и начала горестно раскачиваться, как бывает в глубоком горе.
– Девоньки, у вас там не ураган прошел? Что стряслось-то? – жизнерадостно окликнул из комнаты всегда добродушный и веселый Милкин муженек.
– Т-с-с-с! Не говори ему! – зашипела Агата.
– Да уж не скажу пока, пожалею, спасу от шока. Но, думаешь, он не заметил твоего живота?
– Если и заметил, то не уверена, что умирает от любопытства. Мужчинам такие подробности не настолько интересны.
– Ой, много ты видела мужчин! Те еще сплетники... – Милка снисходительно покосилась на Агату и торопливо уточнила: –Только не мой Вовочка, только не мое золотце!
И вдруг, стряхнув трагическую мину, подскочила и, постукивая крепкими пятками, прошлась по кухне с куплетом из известной комедии:
А мы не такие,
А мы совсем другие,
А мы боимся бога,
Здоровье бережем!
Вот артистка, в секунду меняет настроение! Наверное, потому и муж такой попался. Агата улыбнулась и вздохнула.
– Да что теперь? – подытожила Милка, – Не унывай зря, дорогая ты моя! Родится, вырастет, никуда не денется, а заартачится – поможем, ремня дадим!
Вот это и удерживало Агату возле Милки все годы их дружбы – неспособность унывать. Не зря ведь уныние признали одним из смертных грехов. Зато Агата как раз в этом смысле великая грешница. Может, и правда пора объявить войну такому свойству? Иначе как растить ребенка в обстановке вечной скорби?
* * *
На работе к положению Агаты отнеслись гораздо спокойнее, чем ожидалось, хотя тоже удивились поспешному и тайному замужеству. Тут пришлось что-то плести, выдумывать. Однако регистрация брака без громкой торжественной церемонии тоже не редкость, тем более, что близких подруг среди коллег не водилось. Так что все как будто утряслось. Потом Агата уйдет в длинный декретный отпуск, а там видно будет.
Что ж, хоть часть жизни как-то определилась. Но что делать с вопросом об отцовстве? Конечно, Агата запишет младенца на свою фамилию, однако дело не в этом. А отчество?.. И что папаше-то сказать? Признаться? Или не говорить ничего? Надо как следует подумать, дождется ли когда-нибудь Агата от ребенка благодарности за такого отца?
Переписка тем временем продолжалась, немного застопорившись только на время, пока Агата свыкалась с мыслью о беременности. Валерка писал регулярно, даже иногда казалось, что письма не с зоны, а из длительной командировки, и пишет их обыкновенный муж. Так он и есть муж... Сколько лет ему еще осталось? Пять? Четыре?.. Не так уж и мало, но для так долго сидевшего наверняка где-то в конце длиннющего тоннеля уже маячит свет. А потом что? Ну нет, Агата и знать не хочет, куда пойдет ее так называемый муж, оказавшись за тюремными воротами. Одно дело – письма, свидания, даже брак, а другое – принять у себя малознакомого зэка, да еще с такой статьей. Ну, тогда не надо ничего сообщать, а прекратить эту переписку, и так уже все зашло слишком далеко, а потом и развестись пока не поздно. Мать-одиночка, мало ли...
Нет, ну а что, вот что он может дать своему ребенку? Не хватало еще, чтобы начал когда-нибудь рассказывать о своей жизни! Рассказ, кстати, получился бы ну о-очень поучительный, особенно в качестве страшилки на сон грядущий.
Господи, вот вляпалась! Агата окинула взглядом свою квартиру, оставшуюся от родителей. Для одной вполне просторно. Все здесь как самой захотелось, никто не указ. В этой комнате письменный стол у окна, а диван, где раньше спала Агата, теперь просто место для отдыха – посидеть, почитать. Для сна у нее есть бывшая родительская спальня, но и там все по-новому. После смерти матери спальню Агата обновила. Конечно, обновлять пришлось мебелью со вторых рук, но и эта чужая мебель с неизвестным прошлым развеяла застоявшийся дух печали. Только после полной перестановки перестали мучить воспоминания о том, как здесь тяжело и безвременно умирала мама. Это отцу, можно сказать, вдвойне повезло: никогда ничем не болел, а значит и не мучился, а потом просто шел по улице, упал и скончался. Да он и жил похоже – ничего близко с сердцу не принимал, ни о чем не страдал подолгу, случись что – выругается, напьется как следует, и как с гуся вода. А мама... Похоже, маму Агата поняла гораздо позже. Мама все переживала в себе, тихо, даже слишком тихо, и от этого казалось, ничего-то она не чувствует. Бесцветно живет, бесцветно переживает, бесцветно одевается, побаивается мужа. Разве не догадывалась, что такую безответность муж не оценил, и давно она ему наскучила? Неужели и впрямь не знала о любовнице – крикливой, разухабистой продавщице Нюрке? Кстати, Нюрка вначале была няней Агаты, и уж потом, когда Агата подросла, многое стало понятным. И если бы не эта догадка, Нюрка осталась бы вполне светлым впечатлением детства. Живая, озорная, добрая. Она и сейчас расцветает при виде Агаты, ласково здоровается и как будто не замечает ответных взглядов исподлобья и сдержанных кивков. Что поделаешь, тайная обида за мать. Эх, да что вспоминать! Хорошо хоть, что осиротела Агата уже имея профессию.
Агата ощущала квартиру как свое родное, спокойное гнездышко. А скоро придется думать, где разместить детскую кроватку. И вот сюда же привести Валерку?.. Ну, это уж слишком.
А есть еще дача. Сейчас почти заброшенная. Хотя вот там-то как раз мужские руки просто необходимы. Нет, Агата пока еще не из тех престарелых, увлеченных огородом кумушек, и у нее нет времени регулярно туда мотаться. Так, приехать, побывать на природе, птиц послушать, но вид заброшенной дачи вызывает уныние. А ведь в детстве с родителями как-то здесь жилось, и не сказать, чтобы плохо. Вот странно, даже комарья вроде не было, или возраст был такой, когда ничто не мешает? Сейчас при мысли о даче сразу всплывает надоедливый комариный писк, а раньше вспоминались тугие стручки сладкого горошка, бабочки, игры с соседскими детьми... Всего-то за пару десятков лет жизнь так изменилась.
* * *
Живот планомерно увеличивался в размерах и вместе с ним росло сиротское чувство жалости к себе. У других мужья, родственники, проявляют заботу, а тут... Ну, а случись приболеть, кто поможет? Разве что Милка, она, конечно, не останется в стороне, но у нее своих дел хватает. И как можно было предугадать, что беременность влечет за собой не только приступы тошноты, изменение фигуры, но еще и чувство какой-то нарастающей беспомощности и стремление к опеке со стороны кого-нибудь по-настоящему близкого, родного? Что ж, таковых нет. А тело удивительно менялось, и Агата, принимая ванну еще на сроке четырех месяцев, вдруг почувствовала, что уже и в воде  ощущает себя как-то по-другому. Плавучесть другой стала, что ли. Надо же... Вот и этим пустяком поделиться не с кем. Господи, обидно-то как! И тяжелые сумки с продуктами становятся проблемой. У нормальных женщин этим занимаются мужья. Хорошо хоть заранее догадалась купить и кроватку, и коляску, чтобы потом все на Милку и ее мужа не свалилось. Хоть и говорят, плохая примета, когда до рождения ребенка все готовить, но что же делать? Со всех сторон раздается: надо себя беречь, будь осторожна! А как убережешь? Тут хоть бы из роддома встретили, все детское уже приготовлено, лежит в пакете. Как никогда хочется заботы, участия, а не заинтересованных взглядов со всех сторон! Наверное, поэтому беременность и называется интересным положением, особенно, если мужа поблизости не видно.
Валерка просит о свидании, а ведь скоро ни о каких поездках не сможет быть и речи. Так сообщить все-таки или нет?.. В конце концов, чем это грозит? Не захочет Агата, и никогда ребенок не узнает, кто его папаша. А папаша узнает, и что? Досрочно все равно за такие подвиги не освобождают. Ладно уж, пусть узнает. И лучше съездить, а то потом вообще никак.
– Гатька, и не планируй даже! Нечего тебе в таком положении таскаться по поездам! А сообщить, конечно, надо. Но... – Милка на секунду задумалась, – а тебе не кажется, что он сразу же заподозрит, что ты в этот брак вступила уже беременной?
– Что-о-о?! Ну, ты даешь! Из-за беременности за уголовника замуж выходить?!.
– Дорогая моя! Я уж не знаю, чем он там думает, но если не  совсем болван, то наверняка ломал себе голову, зачем тебе все это надо, а тут вот оно – беременность! Или думаешь, зона – такое место, где верят в сказки?
– В сказки, может, и не верят, но подозревать, что чужого ребенка зэку подсунуть пытаются?.. Какой смысл? Алиментов оттуда все равно не дождешься.
– Ошибаешься! Отсидка за решеткой от алиментов не освобождает, законы знать надо! Правда, проку от них... На булавки тебе хватит.
– Господи, ну тогда... Тогда я откажусь! Мне от него ничего такого не надо, пусть не думает.
– Тебе не надо, а ребенку не помешало бы.
– Начинается! – поморщилась Агата. – Даже не знаю, сообщать ли вообще, а тут – алименты...
– Еще ничего не началось, а вот когда действительно начнется, то мало не покажется. Дите не иголка, отсидит этот тип, и что тогда? Об этом ты подумала?
Из-за этой противной подругиной способности поднимать именно те вопросы, о которых вообще не хотелось думать, Агата иногда уходила в себя, отдалялась и скрытничала. Уж если решать проблемы, то хотя бы по порядку, а Милка не может без четкого плана как минимум на ближайшие три пятилетки, а лучше – до гробовой доски.
* * *
На теперешнем свидании Агата решила еще разок присмотреться к Валерке, да повнимательней. Все-таки отец будущего ребенка. Но сначала изложила обо всем в письме.
Ответ на сообщение превзошел все ожидания – Валерка ликовал. Ни тени каких-то подозрений, даже вполне естественных размышлений о том, что за этим последует, как все будет, в письме не просматривалось, одна поросячья радость. Конечно, ему-то что, не он же будет ломать голову обо всех насущных проблемах, которые свалятся теперь на одну Агату. Правда, выразил искреннее сожаление, что материально помочь пока нет возможности, статья не та, на зоне работают в основном «мужики», а по Валеркиной статье сортиры разве что мыть, но за это не платят. Да Агата и не рассчитывала, как говорится, не жили богато... А вот пройдет еще несколько лет, и ребенок уже наверняка успеет спросить, где его папа. И что прикажете сочинять? Утонувший моряк, разбившийся летчик, военный, геройски погибший при исполнении служебного задания? Ну да, а потом на пороге появится бывший уголовничек, добро пожаловать! А вообще-то Агата намерена пустить его на порог?.. Господи, вот наказание! Только у дураков попытка решить одну проблему тянет за собой еще несколько. Так как же правильней?
– Кстати, не попадайся на разные просьбы о посылках всяких или деньгах! Они там прибедняться мастера. Сами ищут жен чтоб доить, а тут такая халява – по собственной инициативе замуж полезла, – наставляла вдогонку многоопытная Милка.
– Да ничего он у меня не просил, не понимаю, сама же то про алиметы, а тут вдруг наоборот – деньги ему давай.
– Так они там своими заработками не распоряжаются, а карманные бабки им ох, как нужны. Дура ты Гатька, стыдно мне, что я с тобой знакома, да куда от тебя денешься?
На этом свидании Валерка выглядел еще счастливее, чем после свадьбы.
– А я, если честно, все время боялся, что ты это просто так как-то, сам не знал, зачем тебе, не верил, что всерьез. А теперь не верить уже не могу – ребенок!
Валерка обхаживал Агату, как будто перед ним хрупкая ваза, боялся прикоснуться, даже упрекал, что приехать решилась. И все время твердил о радости. Странно видеть, как этот проблемный, почти чужой парень радуется, что станет отцом. Ишь, радость у него... А ведь стоило Агате захотеть – и не было бы ничего этого. Еще попробуй, роди, мало ли... Вот уж не входило в планы... А он сидит в заключении и радуется. На его месте Агата приняла бы такое известие с гораздо большим безразличием. Пока выйдешь, сколько еще воды утечет.
* * *
– За что мучаюсь?! – отчаянно кричала Агата в предродовой палате, когда от боли буквально звенел и вращался весь мир.
– Да ты чего это?! С ума спятила? Да как – за что?! – воскликнула нянечка. – Или пустоту рожаешь? Ребеночек, душа родная на свет рвется, а она – «за что мучаюсь»!
– Другие за любовь страдают, ради нормальной семьи, а я?!.
– А дите – не семья? Ой, чего только тут не услышишь! – сокрушенно качала головой пожилая женщина. – Ладно, тебе простительно, мозги отшибло... Ох-хо-хо!
– Я ведь одна, одна со своими бедами! Одна оста-а-лась! – завыла Агата, хватая нянечку за халат и заливаясь горючими слезами. – Над другими трясутся, берегут, лелеют, а тут...
Разве это боль?! Это нечто звериное, безжалостное, не знающее границ, и Агата должна в одиночестве с этим справляться?! Да впору вообще весь белый свет проклясть за этот садизм, за глупость свою, за...
– Эх, да что ты про других-то знаешь? Ладно-ладно, уже скоро отмучишься, тогда и поговорим.
Нянечка почему-то улыбается. Да, конечно, ей-то что, это ведь не с ней такое происходит, не она натворила...
Родилась девочка. Агата, кажется, и хотела девочку, но вообще-то в переживаниях о грядущих переменах даже не успела толком определиться. Просто ребенок, нечто абстрактное. Ну да, будет ребенок, потому что беременность прервать отказалась. А, собственно, что за ребенок, насколько он необходим, подумать как следует не пришлось. Ну, знала, что первый аборт опасен бесплодием, и испугалась. Почему? Да потому что за Агату уже давно решило всеобщее убеждение, что дети нужны, а если их нет – плохо. Но, может быть, все-таки она как раз из тех, кому ребенок и не особенно нужен? На работе и так детского общества в избытке, а тут сразу столько забот, беспокойства.
Агата разглядывала желтовато-красное личико дочери, и ее же собственные недавние размышления о нужности или ненужности ребенка вызывали в ней острую жалость к этому существу. Мало ли, о чем думают матери до самого первого взгляда, до первой в жизни встречи? Но для Агаты до и после – два разных полюса. Девочка завозилась, открыла беззубый ротик и жалобно заплакала. Почувствовав рядом грудь, быстро-быстро закрутила покрытой пухом головкой в поисках вожделенного соска. Надо же!
Бедное, беспомощное существо, от которого можно отказаться или же оставить при себе, но все-таки не любить. Не бойся, никто от тебя не откажется и, конечно, не настолько у твоей матери черствое сердце, чтобы лишить тебя элементарного сострадания.
Видимо, такой крошке много не надо, вскоре малышка наелась и бессмысленно уставилась в никуда сонными глазами. Агата пыталась определить, какого они цвета – голубого, серого? – когда явилась нянечка.
– Ну что, разве не стоила игра свеч? – прозвучал вопрос, не лишенный лукавства. – Специально пришла разузнать, как там твое настроение. – Это ж такая любовь пришла в твою жизнь, а ты – «за что мучаюсь»! Смотри – уже зевает!
Крошечный ротишко, образовавший в своем превом зевке правильную букву «о», вызвал умиление.
– Откуда я знаю, что она обязательно будет меня любить? – с сомнением произнесла Агата.
– Да господь с тобой! Еще как будет! А главное – ты любить будешь, как никого и никогда, поверь мне, старой перечнице! Ну и детям кого же любить, как не своих родителей? Так уж природой заложено, и это еще надо хорошо постараться, чтоб собственное дите тебя не любило. И откуда ты такая взялась, вроде и сама уже не ребенок?
Агата промолчала. Откуда взялась? А из той злополучной ночи в проклятом парке, вот откуда, наверное, берутся такие. Ох, а не пора ли прекратить, не хватит уже стонать и сетовать? Неужели еще не выжжено, не остыло, не затерлось? Хва-тит! Выжигала, вытравляла из души, столько всего натворила и за старое?! И тут Агату озарила  простая мысль, досадно простая, однако раньше не приходившая в голову. Каким же надо быть слабым, никчемным человеком, чтобы позволить одному-единственному, хоть и крайне поганому, но такому давнему случаю повлиять на всю дальнейшую жизнь настолько, чтобы окончательно исковеркать ее?! Себя жалеть, злиться, с ума сходить, когда на руках родной человечек, который без твоей любви, может, пропадет, и жизнь с ним обойдется куда хуже, чем с тобой? Тем более, отца-то нет у ребенка. А Валерка... ну, это по крайней мере отдаленное будущее, за многослойной завесой дней.
С появлением Юленьки в квартире прочно поселился трудноописуемый душистый запах, отдающий какой-то шелковистой карамелью. И это было открытием, ведь до сих пор Агата думала, что младенец – только мокрые пеленки и разбросанные повсюду какие-то замусоленные игрушки, слюнявчики, соски, короче, бардак и ужас.
Рождение дочери открыло и другие, казалось бы, очевидные, но для Агаты неожиданные истины: а ведь она еще совсем молодая! Вот до чего можно дойти в затяжном одиночестве, да еще имея перед глазами своевременные успехи ровесников. Агата раньше и не замечала, что на улицах столько женщин с колясками. Ну что ж, теперь не только у других, но и у Агаты есть кого в коляске катать. Дочь не давала забыть, что Агата ей нужна, просто необходима, и жизнь стала похожа на карту, где остается все меньше и меньше белых пятен.
* * *
– На свободу с чистой совестью, – Пашка Деготь процитировал примелькавшийся призыв, прибавив со вздохом: – и с тяжелым сердцем...
– Чего так? – обернулся за разъяснением Валерка.
Да он, конечно, знал причину этих слов, просто, если уж кто-то сам начал,  не хотелось упускать случая поговорить на тему, которая здесь не слишком приветствовалась, особенно у долгосрочников. Срок на исходе, а вместо радости – тревожные вздохи, задумчивые взгляды. И чего кряхтят? Нет, ну а по-любому, неужели на воле хуже? Только что прибывшие, особенно на этапке, готовы биться головами о стены при одной мысли о том, сколько жизни еще псу под хвост уйти должно, а тут без пяти минут отмотавшие свой срок прямо в кокетство, что ли, впадают. Дегтю осталось всего ничего – какой-то месяц.
– А ты включи мозги и прикинь. Думаешь, так все легко и просто? Вот, к примеру, попал ты за кордон, языка не знаешь, бобла мало или вовсе нет, а ты даже билет на трамвай купить не можешь – всюду какие-то автоматы с тарабарскими знаками.
Валерка снисходительно хмыкнул. Нет, ну точно понты строит! Или перед выходом срочно поглупел от счастья и прикидывается?
– И чо, теперь из-за трамвайных билетов вся жизнь насмарку?
– Да это я к слову! Пример привел.
– Примеры у тебя какие-то... Ты же не за кордоном, и язык родной.
– Язык-то родной, да жизнь уже неродная там для нас.
– Здесь, что ли, родная? – отозвался Валерка, продолжая раскручивать Дегтя на разговор о свободе, с некоторых пор и у самого все больше занимавшую мысли.
– Нигде она для нас не родная. Нигде теперь. Понял? – выдохнул Пашка с неподдельной горечью и бросил на Валерку мрачный взгляд. – Вор откинется, его хоть свои не оставят при случае, а у таких, как мы, своих нет.
– Ну, это если вор не завязывать решил. А если завязал?
– Да какое мне дело, у них там свои разборки. Может, кому-то должен остался, так захочет завязать – не сможет. А мне, например, хоть я и вообще ни при чем, все равно никто не поверит, от статьи моей будут шарахаться до последнего.
А ведь, наверное, приятель прав. Даже если не виноват и сел зря, статья-то остается. История Пашки выглядела так, что того и впрямь ловко подставили. Причем, собственная сожительница. Да было бы из-за чего! Во всяком случае, доказать свою невиновность парню так и не удалось. Просто не думал, что бывают такие коварные особы, на любую подлость готовые лишь бы проучить обидчика. А обида сожительницы состояла в том, что Пашка не хотел официально регистрировать брак. То жил у нее, то исчезал на время, а ей хотелось «в стойло загнать», как выражался Пашка. Ну зачем ему официально жениться на бабе, у которой девчонка с синдромом Дауна, да еще и не от него? Надо сказать, к девчонке этой Пашка относился вполне терпимо, даже играть с ней пытался, но что с нее возьмешь? Сожительница устала намекать на официальное оформление отношений и дала ему от ворот поворот. Только подумал, что, может, оно и к лучшему, и вдруг – как обухом по голове!.. Дикое обвинение Пашку сначала даже позабавило, но до первой зуботычины в ментовке. Все обернулось так, что уже без шуток начало казаться: или он с ума спятил, или все вокруг. Ему на полном серьезе вменяли склонение к сексуальным действиям несовершеннолетнего лица, да вдобавок использование заведомо беспомощного состояния! Дочку этой бабы, как выяснилось, кто-то лишил невинности, но где и когда – установить не удалось, главное – не вчера. Бог ее знает, девчонка-то ущербная и знай твердит: «Доктор, доктор! Мы играли!» При этом на Пашку указывает. Так он и не отрицал – ну да, играли, так для чего? Он как-то пробовал заморочить той голову, успокоить, чтоб врача не боялась, а то хотят горло проверить, а она в крик, не дается. И вот что из этого вышло. Сплошная подлость. Бывают Дауны разные, а эта, как назло, мало что соображала, нечего с нее взять. Может, кто-то и попользовался где-нибудь на задворках, заманил куда, поди докажи задним числом. Девчонку иногда оставляли у дома, но она вроде никуда со двора и не уходила.
Пашка, вспоминая сожительницу, грозился: выйду, убью суку! Это ее нужно привлечь за использование заведомо беспомощного положения дочери с целью бессовестного обвинения других в разных пакостях. Но Пашке-то, конечно, в старых местах вообще появляться не стоит. Так ведь и у Валерки статья не подарок, но он хоть виноват, чего уж там, а тут как бы и ни при чем бедняга, и на тебе – педофилия! Запросто может случиться, что про Дегтя и в незнакомом месте прознают, мамаши детишек прятать начнут – вон, педофил идет! Тут, конечно, задумаешься.
Пребывание в местах лишения свободы с некоторых пор обрело у Валерки новый отсчет. Все, что было раньше, отдалялось, принимая формы некой размытой субстанции под названием «прошлое», а теперь началось настоящее. Теперь любое зло, время от времени то сгущавшееся вокруг Валерки, то отступавшее, стало временным. Еще несколько считанных лет – и он на свободе, и тогда уж точно начнется  новая жизнь, ведь теперь есть жена и дочь. Когда Валерка только начал мотать свой срок, никому-то он по-настоящему не был нужен, никто не считал дни до его освобождения, и самому было незачем – конца не видно. Здесь Валерка с первых дней поневоле следовал дельному совету товарищей по несчастью: учись, парень, жить сегодняшним днем, не трави зря душу, забудь о свободе, как будто ты ее и не знал, не тот у тебя срок, а иначе сердце не выдержит. Бывают обстоятельства, когда полезно отупеть, забыть, раствориться в происходящем настолько, что привыкаешь ко всему, как будто родился здесь и знать никогда не знал ничего другого. Может, это и называется смирением? Нет, он не жил, а просто отбывал жизнь, передвигаясь мелкими перебежками, как в густом тумане, без очертаний и намеченных целей. Но сейчас произошел резкий перелом. Валерка начал ждать, надеяться и даже мечтать. Перед ним проявилось  вполне различимое светлое пятно, чудом замаячившее в непробиваемой тьме и подарившее направление движения.
* * *
– Ты пишешь ему?
Агата удивленно взглянула на Милку. Что за вопрос?
– Пишу, конечно. Раз уж знает, что дочь родилась, то все равно...
– И что он?
– Ну, радуется. А что?
– Может, не стоит ему уж слишком радоваться? Ты вообще представляешь, что рано или поздно придется решать, куда его девать?
– То есть как это? Почему я должна его куда-то девать? Пусть сам думает, взрослый человек, – попыталась отмахнуться Агата.
Но Милка не отставала:
– Собираешься его у себя прописывать или как?
– Я что, обязана?
– Не знаю, не знаю, но ты же понимаешь, что ему с такой меткой нелегко будет работу найти, а уж без прописки и подавно. И что тогда?
Специально, что ли, эта Милка так устроена, чтобы сыпать соль на раны, топтаться по мозолям, выбивать из колеи?
– Что тогда, что тогда! Там посмотрим, утро вечера мудренее.
– А твое прекрасное утро наступит, когда этот зэк, то есть муж твой законный, окажется на пороге? Ну-ну...
Вот как все хорошо, если не задумываться обо всяких проблемах! Дочурка растет, уже ходить начала, зубы кое-какие прорезались, ветрянкой переболела, скоро в ясли отправится, а тут ломай себе голову заранее, что будет да как.
Бывают ситуации, когда умение жить сегодняшним днем дорогого стоит, вроде ходьбы по канату: назад не повернешь, а до того, что впереди, еще добраться надо, поэтому самое ценное – здесь и сейчас устоять, сохранить равновесие и двигаться, двигаться, ни о чем больше не думая. И есть же счастливицы, у которых одна забота – детей растить, все остальные проблемы решает муж, а тут как раз наличие этого самого мужа – тяжкая проблема, и она не за горами. Подать на развод, пока не поздно?.. Тогда уж надо было сделать это заранее и ни о каком ребенке не сообщать. А теперь придется что-то выдумывать, выкручиваться. Другого встретила?.. Но законный отец все равно имеет право появиться на горизонте, и как тогда смотреть ему в глаза? До сих пор ничего плохого не сделал... Может, правда просто запутался парень, чего только не бывает? Не похож он на насильника-рецидивиста, да и вообще... Заботливый, услужливый, ненавязчивый, сразу было видно. Все так, но почему тогда в некоторых людях так жестоко ошибаются? Может, не зря про семь пудов соли поговорку придумали?
За эти несколько лет, пока малышка подрастала, случалось всякое. Было, конечно, и такое, когда Агата болела и кое-как продолжала ухаживать за ребенком, понимая, что помочь некому. Однако облегчение пришло, и совершенно неожиданно. Женщина с верхнего этажа в ответ на ту незначительную помощь, которую Агата оказала ей как-то вечером, предложила держаться вместе, что оказалось очень кстати. По очереди оставаться с детьми, покупать друг другу продукты, лекарства – и вот уже не так страшно, да и не так одиноко. Наведывалась и Милка, но жила она неблизко, поэтому лишний раз не обратишься. А когда Юленьке исполнилось два года, вдруг явилась... Нюрка. Просто возникла на пороге, грохнула об пол тяжелые сумки и выпалила:
– Гатенька, ну что ты как неродная?! Вижу же – бьешься одна с дитем, а кто поможет, как не свои люди?
Агата остолбенела. Свои люди! Какова наглость, а?! Может, бывшая отцовская любовница думает, что Агата ничего не об этом знает, но иметь на совести такое и прийти как ни в чем не бывало?! Однако Нюрка не стала дожидаться, когда Агата соберется с духом, чтобы произнести достойную отповедь.
– Думаешь, не догадываюсь, из-за чего сторонишься? Пока ты еще девчушкой была, я все ждала, что повзрослеешь, сама поймешь. Ты же давно уж взрослая женщина, свой опыт имеешь, а в жизни всякое бывает...
– Вот именно – всякое. Подлость, например, непорядочность, зависть, – произнесла наконец Агата.
– Эх, да ты ведь ничего не знаешь! – с неожиданной болью вздохнула Нюрка.
– А что тут знать? Банальная история. Или, может, вы думаете, что я тоже, например, от женатого родила или еще как-то там... и теперь мы одного поля ягоды?
– Никаких таких страстей я и думать не думала. Одного поля ягоды – ишь ты! Да я любила тебя, как свое дите, когда все это случилось! Ну пусть так – бес попутал, Гриша мне и впрямь приглянулся, но, видит бог, не смотри он по сторонам, ничего бы и не было, я на него не вешалась! – тараторила Нюрка, как видно, торопясь высказать наболевшее.
– Ну вы же видели – семья, ребенок растет, зачем же было?.. Приходить в дом и за спиной у мамы...
Нюрка, не дождавшись приглашения войти дальше прихожей, устало примостила свое грузное тело прямо на обувную тумбочку.
– Так ведь знала все Наталья-то...
– Какая Наталья?.. – Агата не сразу сообразила, что речь идет о ее собственной матери.
– Так покойница-то, матушка твоя.
– Что ж, тем хуже. Знала и молча мучилась, а вы...
– Да ты не понимаешь! Она сама мне и сказала, что Григорий все равно на сторону смотрит, так что лучше уж здесь, под боком, чем какая-то баба уведет. Вот как она знала, что я-то не уведу, от ребенка не уведу?
Нюрка вдруг закрыла лицо руками и разрыдалась. Ее косынка сбилась на затылок, и Агата растерянно взглянула на тронутые сединой растрепанные волосы. При ближайшем рассмотрении перед ней сидела уставшая от жизни женщина, а не та живая румяная чертовка, которая оставалась в памяти с детства, и даже редкие встречи на улице не изменили этот образ. Надо сказать, Агата, торопливо кивая в ответ на приветствия и быстро проходя мимо, ни разу не задерживала взгляда на давней обидчице мамы, глядела сквозь нее. А теперь вот увидела. Сколько ей уже? На вид лет шестьдесят, а на самом деле может быть и меньше. Женщины в ее возрасте могут выглядеть гораздо лучше, если следят за собой. Но эта, по всему видно, давно махнула на себя рукой. Значит, счастья особого не случилось.
Как бы там ни было, но такого признания Агата уж точно не ожидала. Оказалось, это было еще не все.
– Ведь... я ведь тоже могла родить! – всхлипывала Нюрка. – Вот ты молодец, а я смалодушничала, побоялась. От Гриши забеременела, а потом испугалась, что одна с дитем останусь, или из семьи Гриша уйти захочет, как ребеночек-то появится. Ты не смотри, что я такая развеселая, а на чужом-то несчастье не приучена счастье строить.
– Так у меня-то муж есть... – все-таки призналась Агата, вконец растерявшись.
– Как есть? А где же он?
Агата замялась, обдумывая, что сказать.
– Ну, если есть, то и хорошо, еще лучше! – не дожидаясь объяснений, воскликнула Нюрка с искренней радостью.
Агата сама не поняла, как так вышло, что пригласила Нюрку войти, а потом вдруг взяла и рассказала ей всю свою историю. Ничего не утаила от нежданной гостьи, еще с четверть часа назад презираемой, но оказавшейся таким сочувственным слушателем. Теперь они сидели на кухне и Нюрка внимательно слушала Агату, то вздыхая, то ахая, а потом подошла и обняла:               
– Моя же ты девочка, сколько натерпелась и все в одиночку! А я ведь тоже одна. Мужики-то... они не в счет. Я про любовь не говорю, не так просто свою половинку встретить, чтобы все хорошо да гладко сложилось. Это потом уж спохватилась, пожалела, что беременность ту свою загубила. А другого-то раза уж не было. Вот и живу одна, с виду веселая, а на душе как-то не очень. Слушай, а давай помогу я тебе? Да и вообще, может, вместе держаться будем? Как ни крути, все же тепла в жизни больше, когда кому-то нужен. У меня такой возраст, наверное, что просто для себя жить скучновато, страсть как охота делиться с кем-то хоть чем-нибудь. Я еще крепкая, много чего могу. Но если ты против, я пойму!
– Да я не против, Нюра... – вздохнула Агата.
Все как-то запутано в жизни, уже и не знаешь, что тебе потерей грозит, а что прибылью. С появлением Нюры наступило значительное облегчение. Она, оказывается, недавно на пенсию вышла и, как всякая одинокая, ничем особо не увлеченная женщина, располагала целым богатством в смысле времени – хоть отбавляй. Тут уж кто кому жизнь облегчил, еще вопрос. И что бы делала Нюра со своей опустевшей жизнью? И как бы обходилась Агата одна с маленькой дочерью? А тут и пирогами в доме запахло, и на работе стало спокойнее – ребенок в надежных руках, ведь никаких обид от няньки в свое время Агата не видела.

* * *
Зона есть зона. Событий мало, и на том спасибо, потому как большей частью ничего хорошего. Но они все равно происходят. Мало ли колоний, да вот судьба свела именно здесь с другом детства – Васькой. Сидел он по другой статье. Хоть и не мог Валерка с корешом общаться напропалую, но все-таки живая душа, от которой хотя бы подвоха не ждешь. А три года назад крепко избили Ваську перед самым концом его срока. Запустили подлые душонки слух, что ведет «лишние» разговоры с Валеркой, марается по доброй воле, а в петушатнике места много... Да Ваське и оставалось до выхода какая-то пара месяцев, но против самолюбия трудно идти, не привык Василий ронять его. Дорого оно иной раз обходится, самолюбие-то, пошел напролом, ну и нарвался.
В то время совсем одиноко сделалось Валерке, а главное – муторно, ведь из-за него все вышло, хоть он вроде и не виноват. Вот как друзьям детства оказаться в одной колонии и словом не перекинуться? Конечно, бывали случаи, когда при таком раскладе и друзья отворачивались, мол, не знаю, не знаком, а коли и знакомы были, теперь вот раззнакомились, не хочу знаться и все тут. Получалось это по-жлобски, но своя шкура дороже. Однако и это не всегда помогало удержать позиции.
Валерка не знал подробностей той драки, но был уверен, что виноват не только тот, кто так жестоко избил друга, а и Бугай – мрачный амбал, хитрец и подстрекатель, не соответствующий своему могучему сложению. Такие обычно и сами могут кому угодно шею свернуть, их и так опасаются, но этот, видимо, хорошо владел искусством сталкивать кого-то лбами, оставаясь в стороне. Васек и Бугай давно не ладили. «Бугай на меня зуб точит», как-то бросил Васек. С тех пор Валерка при случае со скрытой ненавистью поглядывал на эту здоровенную тушу, изобретая расплату за подлость. У него есть хороший способ. Не надо калечить, можно сделать хуже – просто замарать. Это же кайф – увидеть униженным такого. А не рой другим ямы! Был бугаем, стал телкой. Да вот закавыка – увидеть-то не получится! Либо сам Бугай прибьет на месте, либо другие. Это так просто не проходит.
Долго вынашивал Валерка план мести, но вдруг вспомнил, что теперь ему все-таки есть ради чего жить. Даже не ради свободы. Она-то уже чужой, почти забытый мир, где на каждом шагу неизведанное, где непросто приспособиться. Но там, в том мире, появился ребенок, родная душа.
Как-то попала здесь в руки Валерке потертая книжица, взглянул – Библия, пробовал читать со скуки, но до конца не осилил. Чего-то не понял, а с чем-то не смог согласиться. Однако раз читают написанное и пересказывают, что-то в этом есть. Не противься злому. Вот как это понимать? Наверное, судьбе виднее, без тебя накажет кого надо, а сам возьмешься мстить – загудишь туда, откуда и вовсе не вернешься. Ну, спихнешь паскуду ценой своей жизни, и дочь никогда не увидишь, а тюремные понятия какими были, такими и останутся. Плетью обуха не перешибешь.
Валерка до истории с Агатой был твердо убежден, что жизнь не удалась, хоть на зоне ты, хоть на свободе. Но теперь все изменилось. Его ждали. И чем ближе подходил конец срока, тем страшнее становилось потерять то, до чего уже рукой подать. Правда, в последнем письме Агата почему-то спросила, как он планирует свою жизнь после колонии, и это вселило тревогу, потянуло сомнением – а ждут ли его?.. Может, она постыдится жить с бывшим уголовником? Может, запаниковала и поняла, что не рассчитала силы?.. Одно дело – несколько свиданий, а другое, когда все шепчутся, пальцами показывают, плечами пожимают и конкретно сторонятся. Понять можно. А ведь ни в одном письме еще не было написано прямо: как освободишься, приезжай по такому-то адресу, будем ждать. Да так ли уж нужен он своей заочной жене? Кому нужны его заморочки? А он тут планы какие-то строит! Она ведь тоже знает, что на свободе у отсидевших и с работой проблемы. Так ведь простой слесарь невелика птица, может, и возьмут где? Хорошо хоть, не все тело татуировками разукрашено, как у некоторых – свободного клочка кожи нет. Так, местами. Просто не нашлось среди «своих» спеца, а рангом повыше не больно-то рвались разрисовывать таких. Как говорится, от греха подальше.
Так куда же ехать прямо из зоны? Братан женился, вроде сын у него, мать старая рядом притулилась, а тут еще того, кто давно со счетов списан, черти принесут. Пожалуй, надо прямо спросить, хотят Агата с дочерью видеть его или даже не соваться к ним. Те, у кого дети есть, регулярно рисунки получают, но дочь еще маленькая, может, и не знает, что у нее папка есть. Это скорее всего, иначе бы Агата хоть приветы передавала от малышки. У кого-то в письмах: «Ждем, любим», а тут сам черт не разберет. Странная все-таки эта Агата. А что ты хотел? Толком ничего вместе не пережили, а заочная жизнь как бы и не жизнь.
* * *
– Так что же делать, Нюра? Если пригласить его сюда, ведь прописывать придется, а это опасно. Кто его знает?
– Ну, может, временную прописку сделать, чтоб работу искать хоть начал? – предположила Нюра. – Я законов этих не знаю, надо бы выяснить, чем это тебе грозит. А то еще поселится – не выгонишь, а после и часть квартиры оттяпает. Нет-нет, тут надо осторожно!
– Вроде слышала, без прописки в центр занятости не берут, – неуверенно возразила Агата.
– Знаешь что? А ты пропиши его на даче! – вдруг осенило Нюру. –  Какая разница? В случае чего – он у тебя в квартире не имеет права находиться, а то, знаешь, пока выпишешь отсюда, еще нервы намотает. А дача развалюха да и хотя бы далеко.
– Дача-то далеко, да срок освобождения Валерки совсем не за горами, – озабоченно вздохнула Агата. – Даже не знаю...   
– Ладно, давай-ка все скоренько разузнаем, можно на этой даче прописывать или нет, а там уж будем судить-рядить, – подытожила Нюра.
Скрепя сердце Агата написала Валерке, что он «может приехать» к ним. Приглашение выглядело не слишком радушным, еле внятным, однако выбора не было.
Настал долгожданный день, когда Валерка оказался по ту сторону лагерных ворот. Откинулся то есть. Иди на все четыре стороны, сам себе хозяин. Сколько представлял себе этот момент, но без разочарований не обошлось. Одежда. Ну да, за столько-то лет его собственные брюки истлели так, что в них было опасно трогаться в путь, а рубашка... Да что там, пришлось принять то, что дали, в котором тебя за версту видно, откуда ты выполз. Хорошо хоть не зима на дворе, не придется сразу много тратить на новые вещи. Вопрос «куда следуете?» чуть не застал врасплох, и Валерка неуверенно назвал адрес, стараясь не думать, как все будет. Еще может статься, получишь от ворот поворот и сразу в бомжи.
Свобода. А ведь в нее приходится бросаться будто в холодную воду – с разбегу, без раздумий. Начнешь обдумывать подробности, как тебе «обрадуются» соседи по купе, ведь по виду тебя нетрудно вычислить, когда рядом зона. А как решиться позвонить в двери своей новой, еще необжитой семьи?.. Поддашься таким размышлениям и – хоть садись вот здесь, прямо на асфальт, на пустынной дороге позади лагерных ворот, чтобы оттянуть начало долгожданной новой жизни.
Вот вроде тот же воздух, то же небо, но вне стен с «колючкой» мир выглядел по-другому. Здесь пели птицы, о которых Валерка почти забыл. Неужели за все это время он не слышал птичьего пения? Пожалуй, иногда раздавалось какое-то чириканье, но нет, здесь – настоящая музыка, и она застала душу врасплох. Ветер доносил откуда-то детские голоса, деревья шептали нежной, еще не повидавшей виды листвой, у обочины источали пронзительный аромат какие-то летние травы, радостно горели желтизной одуванчики. Прилетел шмель и его басистое, спокойное жужжание обласкало напряженные нервы, как кошачье мурлыканье –  все будет хорошо, все обойдется, утрясется, уляжется. Обычные звуки и запахи, на которые в своей прежней жизни Валерка не обращал внимания, восхитительно обволокли его подобно легчайшей утренней дымке, обещающей погожий летний день. Валерка еще раз пощупал в кармане справку, деньги, одернул неказистую одежонку и быстро зашагал по дороге, ведущей в вольную жизнь.
* * *
Как будто и подготовились, умудрились даже оформить дачу под видом жилого дома, что, к счастью, удалось Нюре, оказавшейся на редкость расторопной, а покоя нет. При любом звонке в дверь Агата теперь вздрагивала и напрягалась.
– Ос-с-споди, да что ж ты такая пугливая? – увещевала Нюра. – Ну, придет мужик, так хоть не полностью чужой, встречались ведь уже! Поди сразу не съест, а там и отселим, пусть на даче до зимы обретается, пока не приглядимся. Чего ты дергаешься? Гляжу я на тебя и диву даюсь – вроде и не ты все затеяла.
Но настал и этот суровый момент. Перед Агатой в дверном проеме стоял бывший зэк, отсидевший почти полжизни, а в настоящее время муж, чья темная одежда – роба, что ли? – не оставляла иллюзий. Да, это он, он самый. Валерка, не будучи здоровяком, почему-то заполнил всю прихожую принесенным с собой каким-то чужим, шершавым запахом.
Что в таких случаях положено делать? Что говорить? Агата вроде не молчала, но сказано не было ничего, кроме жалкого лепета. Валерка тоже не отличался находчивостью:
– Вот... Приехал...
– Да-да, проходи... – суетливо мямлила Агата, но гость неуклюже топтался в узком коридоре, а самой почему-то вдруг сложно стало сделать пару шагов, обойти его и хотя бы закрыть за ним входную дверь.
– Агата, ну что вы там застряли? – разрядила обстановку как нельзя кстати оказавшаяся в доме Нюра и быстренько все разрулила. – Добро пожаловать, что ли? Перво-наперво в ванную, потом на кухню, а там и разговорам время придет. Ведь так, хозяйка?
Да, конечно. Главное – срочно снять эти шмотки, но вот беда, другой одежды-то нет. Валерка безропотно направился прямо в ванную, а Агата впервые пожалела, что не сохранила ничего из отцовских вещей. Лучше уж не по размеру, чем в таком пугающем виде. Что соседи скажут? Наверное, и так не скроешь, но хоть не сразу...
– И что ты маешься по пустякам-то? Ну сходит, купит. Что ему, пока пары рубашек и штанов не хватит? – заметила Нюра.
– Так ведь и их нет, ничего нет! А этот его хлам или выкинуть надо или постирать. Сейчас Юлька проснется, как их знакомить? – панически металась Агата. – Ну не к соседям же идти вещи занимать?!
– Да пусть пока твой халат возьмет, ну тот, махровый, что в ванной висит, ничего страшного. А там уж разберетесь, никто голяком не останется.
Разморенный от горячей воды, Валерка пошатываясь вышел из ванной, и тут Агата заметила, какой он уставший.
Боже, о чем, о каких мелочах умудряются думать люди в такие серьезные, драматические моменты! Агате стало совестно. Человек столько лет провел за решеткой, а они заранее начали ломать голову, как от него отгородиться, где прописать подальше, куда сплавить, да во что бы одеть, чтоб соседи не сплетничали.
– Мама, а почему дядя твой халатик заблал?
Юля настороженно разглядывала сидящего на кухне чужого дядю  в мамином банном халате, из-под которого торчали тощие волосатые ноги.
– Нет, Юленька, я сама дала дяде халатик, потому что он только что выкупался.
– А он что, к нам в гости плямо глязный плишел?
Ну как тут не рассмеешься? Ребенок в том возрасте, когда за словом в карман не лезут.
– Нет, Юленька, он просто с дальней дороги. С дороги всегда лучше вымыться. – Агата взглянула на Валерку, собралась с духом и выпалила: – Юленька, это не дядя, это твой папа. Помнишь, ты спрашивала, где он?
Эх, наверное, надо было не торопиться, сказать попозже! Но ведь вопросам бы не было конца. А теперь Юля почему-то притихла и изучающе уставилась на своего странного папашу, которого не было, не было, а потом он вдруг появился сразу из ванной и оказался в мамином халате.
Валерка тоже разглядывал Юлю. Вот она какая, его маленькая дочурка. Над голубыми распахнутыми глазами почти не видно бровей, и волосы цвета кукурузы. Настоящая беляночка! А беляночка долго не размышляла. Раз папа – пора его обнять, и вот уже в жесткую, с татуированными пальцами ладонь протиснулась удивительно мягкая лапка. Давнее, забытое – Валерка держит в руках чудом пойманного воробья, трепещущий сгусток перьев, под которыми прощупываются тончайшие косточки, расслабишь хватку – улетит, но чуть сильнее сожмешь – задушишь.
Конечно, судьба намеренно устроила так, чтобы его дочь, эта нежная кровиночка, оказалась такой же белокурой, как... А ведь вполне возможно, что где-то уже топчется по земле такой же «обделенный», каким когда-то чувствовал себя Валерка. Нет, нет, нет, только не это, только не с ней! А вправе ты просить о снисхождении? И кто знает, где причалит блуждающая по свету беда? А она блуждает, можешь не сомневаться, ведь сам же ей дорогу открыл! Ох, что-то навалилось вдруг, да что же это, почему так тяжко дышится?! Господи, прости меня, прости, прости и оборони! Возьми мою никчемную жизнь, отправь меня хоть снова на зону, хоть в преисподнюю, только пусть с этим ангелом никогда ничего подобного не случится!
Закончился срок тюремного заключения, но за все его долгие годы Валерке еще не приходилось так страшно каяться в том давнем бездумном преступлении, как в эти секунды, каяться от всего сердца, когда душа сотрясается, а слезы сами бегут, заливая лицо и грудь. Память четко и безжалостно развернула во всю ширь зал судебного заседания и лица родителей погубленной им беляночки. Столько лет пронеслось, а тут хватило мгновения ошпариться своей виной так, что свет в глазах померк.
– Мама, а почему папа плачет? Ну не плачь, не плачь, я с тобой, а ты уже большой! – приговаривала Юленька, ласково тормоша и похлопывая Валерку ладошкой почти так же, как в игре со своим любимым тряпочным зайцем.
Валерка уронил голову на руки, но вдруг дернулся и замер от широкой и хищной боли, внезапно захватившей всю грудину, часть живота, плечи, руки и даже шею. Он медленно сползал со стула, уже не видя и не слыша поднявшейся вокруг него суматохи и испуганных криков.



Часть 2
– Повезло тебе, парень, со скорой – вовремя прикатила, – рассуждал общительный сосед по палате. – Помолодели нынче стариковские болезни, инфаркты вот тоже.
Валерка рассматривал казенный потолок, вид которого в утреннем полумраке чуть было не привел к мысли, что это снова зона, просто все вернулось на круги своя после короткого, причудливого сна. Но совсем другие запахи, незнакомое кряхтение, вздохи и реплики с соседней койки заставили оглядеться и быстро вспомнить о случившемся. Значит, инфаркт. Не раньше и не позже. Вот и устроился, теперь еще только не хватало свалиться на голову жене и ребенку. Без работы, без денег, без собственного жилья... Повезло так повезло!
– Да не кручинься, молодой, выкарабкаешься. – продолжал разговорчивый сосед. – Пьешь-куришь?.. Придется завязывать.
«Завязывать»! С каких шишей ему пить-курить? Копейки не успел заработать, и на тебе! Тут хоть с самой жизнью завязывай! Вот кому он теперь нужен, какая от него помощь? Валерка, не видевший домашней обстановки столько лет, все же успел заметить, что в квартире Агаты хоть и чистенько, но давно ремонт нужен, обстановка старая, с солидным служебным стажем, и платьице на ребенке напомнило те детские рубашки, которые по обыкновению младшие дети за старшими донашивают. Со вторых рук, наверное. Сколько там учительница получает? Дождались кормильца!
Агата тихо вошла в палату, глянула вопросительно, опасливо даже, и осторожно поставила на тумбочку небольшой пакет.
– Ну ты как?.. Не шевелись, тебе нельзя, наверное.
– Живой... Спасибо. – Валерка тяжело вздохнул. – Обуза я вам теперь, ты о дочке думай, о себе, а обо мне не надо, судьба такая, не подфартило.
– Валера, давай не сейчас. Не думала, что ты такой нытик. Раз живой – значит поправишься, а там разберемся. «Не подфартило!» – передразнила Агата. –  Или не знаешь, что выздороветь нельзя только лежа в гробу? Инфаркт средней тяжести, не обширный, вполне можно окрепнуть, если ничем не злоупотреблять.
Злоупотреблять ему было нечем, разве что самоедством. Но и этого хватало, чтобы чувствовать себя балластом, дармоедом и приспособленцем. Другие, может, и умеют сидеть на чужой шее месяцами, а то и годами, но он в себе таких талантов не находил.
И все же медленно, как бы нехотя, но болезнь отпускала.
– Ну, смотрю я, хоть и болящий, и дома сидишь, а пользу приносишь, – беззлобно усмехалась Нюра, от которой не укрылись попытки свалившегося на голову то ли мужа, то ли постояльца Агаты не слоняться без дела.
На работу устраиваться было рано, инвалидность третьей группы требовала ограничений, хотя бы поначалу, а с таким «послужным списком» и без ограничений устроиться трудно. Обнадеживала только относительная молодость Валерки, но условия жизни последние пятнадцать лет являли собой для особых надежд увесистый минус. Без дела Валерка действительно не слонялся. Хватит, наслонялся уже на всю жизнь вперед. Когда не находилось чисто мужской работы по дому, конкурировал с Нюрой на кухне, а особенно много времени проводил с Юленькой. Читал книжки, мастерил поделки, подолгу сидел на детской площадке у дома, наблюдая, как дочь играет в песочнице и катается с горки. На такое времяпрепровождение не хватало времени даже у Нюры, особенно когда на площадке появлялись другие дети, и Юленьку трудно было увести домой.
Пронеслось лето, наступила осень. Агата продолжала напряженно приглядываться к Валерке, не позволяя себе расслабиться и окончательно увериться, что перед ней не тот классический злодейский образ, насквозь  пропитанный стремлением урвать у жизни свое любой ценой и у кого угодно, а просто заплутавший, свернувший не на ту дорогу, которая увела его, совсем не баловня судьбы, еще дальше от счастья. И сколько таких попадались Агате в той же в школе, и видно их почти сразу, а столкнуть с ненужного пути может только особый случай или чье-то титаническое усилие.
К зиме Валерка нашел-таки нехитрое рабочее место сторожа на какой-то захудалой базе. Хоть что-то, а там видно будет. Но даже этот небольшой заработок позволил немного выдохнуть – все же не нахлебник, хоть конфет ребенку есть на что купить, а можно подкопить даже на ту большую куклу, которую они с Юлей приглядели в витрине магазина игрушек. Смешно звучит, но вскоре на этой неказистой должности Валерку даже ценить начали. Сменщики регулярно выбивались из графика, страдая запоями, и приходилось закрывать эти бреши внеочередными дежурствами. Начальство даже характеристику хорошую написать обещало при случае, а это было как нельзя кстати. Валерка не пил. Инстинкт самосохраниения подсказывал, что это путь в никуда, в семье и так несколько месяцев терпели его ни за грош, а если еще и это – окажешься под забором так быстро, что и протрезветь не успеешь.
К началу весны Агата и Нюра заговорили о даче. Агата почти не ездила туда несколько лет, ребенок маленький, работать все равно некогда, дом требует ремонта, участок серьезной заботы, но продавать не хотелось. Значит надо начинать регулярную дачную жизнь.
Для Валерки это оказалось величайшей возможностью принести ощутимую  пользу. Все-таки в своей непутевой юности он успел многому научиться. И в слесарном деле, и даже в столярном. Конечно, до краснодеревщика далеко, но на даче и простые навыки очень пригодятся.
Приехали, когда земля почти оттаяла. Но даже сейчас, пока и у соседей еще не было никаких посадок, участок Агаты выглядел заброшенным. Всюду виднелись пучки, а то и целые острова прошлогодних сухих сорняков, кусты неприкрытой на зиму малины беспорядочно топорщились, успев за несколько лет распространиться куда попало, и даже плодовые деревья казались какими-то неприкаянными. Никому ненужность, она бьет в глаза не только в человеке, но и во всем живом и даже неживом. Про дом и говорить нечего. Стекла кое-где треснули, одна рама перекосилась, крыльцо... Да что перечислять! Хорошо хоть, особых следов мародерства не видно, а ведь могло камня на камне не остаться. У Валерки зачесались руки. Сколько работы, без дела сидеть не придется.
– Агата, неужели?!. Ну, слава богу, а мы уж думали, случилось чего... Ой, а это кто же с тобой? Уж не доча ли?..
К жиденькому забору подошли соседи – пожилая пара. Ефим Петрович и Лидия Матвеевна, здешние старожилы. Что поделаешь, у Агаты жизненные перемены из тех, которые невозможно заранее предусмотреть, и был период, когда о даче думалось в последнюю очередь. Не могла же она предупредить соседей, что собирается стать матерью-одиночкой, потому что ее угораздило решиться на замужество с отбывающим наказание, и ей уж точно будет не до дачи. Зато теперь вот они – и дочка, и странноявленный муж и даже Нюра, так называемая бабушка.
– А мы посматривали, чтоб никто не забрался, не знали, чего и ждать.
Вот оно как. Спасибо хорошим соседям, а то всякое могло случиться. Неудобно, конечно, что этим милым людям пришлось так долго жить практически рядом с заброшкой да еще и чужие цветущие сорняки терпеть.
Собрали мусор, немного прибрали в доме, проверили печурку – малость подымила, но вскоре тяга наладилась. Решили, что землю перекапывать начнут с середины апреля, если погода позволит. В маленьком сарае Валерка нашел кое-какие инструменты, оставшиеся еще со времени отца Агаты, но ясно было, что все уже старое, ржавое или затупившееся, надо обновлять. Оглядывая запущенное хозяйство, Валерка чувствовал небывалый подъем, нетерпение застоявшегося рабочего коня, и не мог вспомнить, когда испытывал такое желание поскорее взяться за дело и увидеть первые результаты, и это в середине-то жизни! На зоне если и случались какие-то дела, то слова доброго они не стоили, а еще раньше – домашняя помощь под крикливым материнским сопровождением, какое уж тут вдохновение... Но нет, все же что-то всплывало, вырисовывалось в памяти, как яркая переводная картинка из-под слепого бесцветного слоя... Мастерская Феофаныча! Его незамысловатые поручения Валерка выполнял с похожим рвением. Сколько воды утекло! Мечта вернуться к прерванному увлечению всю последующую жизнь выглядела такой же недостижимой, как для кого-то собственная яхта.
В этот первый год после выхода на свободу Валерка многое переживал впервые или почти как впервые. Болезнь, правда, сыграла роль досадного  промедления, но теперь, когда все постепенно утрясалось, входило хоть в какую-то колею, появились новые маленькие потрясения. Запах весенней земли, первая зелень, цветы и птичья суета. Душа как будто спешила вобрать в себя все пропущенное за долгие годы. Валерка остро ощущал, что он теперь не там, где вместо жизни тягучий суррогат, и был почти счастлив. Почти. Потому что была одна закавыка, вроде знака препинания перед входом в нормальную жизнь. И закавыка эта проявилась именно теперь, когда он на свободе. Это беспокойное чувство незаслуженного благополучия, незаработанной помощи, невыстраданного покоя. Почему? Разве он не отбыл срок, не настрадался? Как-то звонил Ваське, поговорили, пытался поделиться, но кореш его не понял. Нефиг дурью мучиться, отмотал – отдыхай и не парься. Правда, у Васьки была совсем другая статья, никто по его милости в земле безвременно не лежит, и никто не оплакивает свое дитя. А до Валерки раньше дойти это не могло, не до всех доходит, у кого своих детей нет, зато теперь... Юленька – единственное создание, которое любит его просто так, ни за что, единственный человечек, ищущий у него защиты и верящий, что получит ее, как и новую куклу, и многие другие радости. Представить себе немыслимо, что его может не оказаться в нужное время, когда над этой хрупкой жизнью нависнет чья-то слепая, бездумная жестокость. В этом и кроется причина беспокойства, незаслуженности. Где-то он слышал, что если воруешь – готовься быть обворованным, убил чужого ребенка – не ропщи на судьбу, если и твой погибнет. Вроде уплачено по счетам за эти пятнадцать лет, но это значит, что и у тех осиротевших родителей должно за это время все отболеть, выгореть и забыться. Но сейчас Валерка в этом решительно сомневался.
В нынешнем окружении, пожалуй, самым главным раздражителем была закадычная подруга Агаты – Милка. Во взглядах этой особы, которые Валерка ловил на себе, проступало какое-то неприкрытое ожидание. Зная свою биографию, трудно было надеяться, что подруга жены ждет от Валерки  чудесного превращения из чудовища в прекрасного принца. Нет, это явное ожидание от бывшего зэка пакости, якобы положенной ему по штату, чтобы немедленно, с сознанием собственной правоты воскликнуть: «Вот видишь, я же говорила!» Ее замечания в адрес Валерки не отличались дипломатичностью, и Агата старалась пресечь их, как бы невзначай отодвигая подругу от объекта подозрений, которые никак не подтверждались. Благо, бесцеремонная благожелательница приезжала не слишком часто.
Валерка все промежутки между вахтами старался теперь проводить на даче, где можно было ни минуты не сидеть без дела, что хорошо отвлекало от размышлений о том, чего не изменить. Иногда успевал прогуляться по окрестностям. Кроме железнодорожной станции и магазина здесь находился какой-то пункт разделки древесных отходов, что-то вроде пилорамы, и это очень заинтересовало. Ведь всегда тянуло к работе с деревом, хоть сортировка или распил, этот запах древесного среза, свежих стружек... Не говоря уж о возможности обрабатывать сырье и превращать его в полезные предметы.
Дачные соседи оказались очень доброжелательными людьми, дед Ефим захаживал иногда по вечерам, одалживал инструменты, приглашал на чай, шашлык, или просто посидеть у костра, который любил разжигать чтобы «пофилософствовать у огня, погрузиться в ночь». Такие погружения были как нельзя кстати, старик умел поддерживать спокойные, душевные беседы. В разговорах выяснилось, что у него есть кто-то знакомый на пилораме, и там действительно иногда можно раздобыть древесные остатки или что-то купить на худой конец. Хорошая новость! Валеркины воспоминания про подвал с мастерской Феофаныча звучали так, будто речь шла об увлекательном путешествии, внезапно прерванном на самом интересном месте.
Дед Ефим хотел спросить об остальных впечатлениях детства, но только понимающе вздохнул, успев догадаться, что у Валерки они, скорее всего, не стоят того. Этот парень, так непонятно оказавшийся мужем учительницы, явно не был баловнем судьбы, тут какая-то темная, особая история. Тут должно было что-то случиться, чтобы двое таких разных людей оказались вместе. Валеркиных объяснений старик еще не слышал, хотя как-то понималось – что-то гнетет человека. Когда проживешь на свете семь десятков, чуешь иного за версту. Но лезть в душу Ефим Петрович не имел обыкновения. Вроде и удобнее, когда известно, с кем и с чем имеешь дело, но есть вещи, которых иной раз лучше и не знать.
У Агаты выходные бывали в субботу-воскресенье, и она приезжала на дачу либо с дочерью, либо еще и с Нюрой. А Валерка, пользуясь своим скользящим графиком, бывал на даче в разные дни недели, но к приезду семьи всегда старался сделать что-нибудь такое, чему ребенок мог бы обрадоваться. Так появились качели, прикрепленные к ветке старой липы, потом ярко раскрашенный грибок из остатков развалившегося штакетника, а потом и скамья-лошадка, не говоря уже о двух скворечниках, один из которых был подарен соседям. Еще была отремонтирована дверь в сарай, и из досок, которые достала Нюра, обрадованная появлением умельца, установлена часть забора и новая калитка. Заборы ставить никто Валерку не учил, но дело оказалось нехитрым, были бы желание и смекалка.
Не без помощи дипломатических способностей деда Ефима на пилораме к Валерке отнеслись понимающе, без лишних вопросов, и к его несказанной радости нашлась возможность приобретать обрезки и доски, в общем, древесный брак. Теперь жизнь, как будто принимая в себя все новые струи, превращалась из кривого, мутного ручейка в окрепший поток с плотным, уверенным руслом. Но разве Валерка тот, кому свои щедроты судьба отмеривает без подвоха? Несомненно, он благодарен, однако на душе не то, чтобы волны, а какая-то рябь. Не пришлось бы даже с этой скромной ступеньки падать снова на землю, как уже было...
Этажерка получилась на славу. Не сразу, конечно. В сторонке лежала пара испорченных заготовок. Но в руках то ли просыпалось забытое, то ли приходило из неведомых ресурсов, и инструменты как будто сами совершали единственно правильные движения, из-под которых выходило задуманное. Можно ведь было сделать обычные ножки, но захотелось гнутые и бока с фигурными зазорами. Валерка долго шлифовал и оглаживал эти художественные неровности, вспоминая руки Феофаныча.
Дед Ефим потоптался вокруг шедевра и даже крякнул от удовольствия.
– Ну, парень, твои ставки выросли! Так и нам со старухой можно заказы делать?
– Почему нет? Было бы из чего...
– Об этом не тужи. Сырье найдется. Ты и не знаешь, какое ремесло в твоих руках!
В Нюре, поначалу ревниво косившейся на нового члена семьи и не очень-то верившей в его благие намерения, постепенно ослабло ожидание подвоха. Вот натворил однажды, кто ж его знает, почему оно так случается? Мозгов-то у многих нет по молодости, но у кого-то маленькие промахи, а у кого-то не промахи, а прямо адское наказание. Не дай бог! Но вроде мужик как мужик, ну без образования, так не каждому же иметь. У нее и самой неполная десятилетка, не считая разных курсов, и что, она умом скудеет, жизни не знает? В человеке не это главное. Приходилось ей работать в семье профессора или даже академика, а счастьем там как раз и не пахло. До этого профессора не дотянешься. Недовольные гримасы, придирки к жене и такие замечания, которых сама бы не потерпела от мужа: «Не будь хабалкой!», «Не  вздумай опять одеться как в тот раз!», «Замолчи, ты ничего в этом не смыслишь!» А потом вдруг крутанулся этот академик-профессор и ушел к молодой аспирантке. А чем Валерка может навредить Агате? Начнет пить и куролесить – вмиг выставим. Изменит, уйдет? Скатертью дорога. Но уже точно можно сказать – руки из правильного места, без работы сидеть не умеет, к ребенку тянется и, похоже, совесть не растерял. Может, и поддержит Агату при случае, мало ли какие трудности впереди. К тому же Нюра начала прихварывать, возраст, наверное. Тут уж не до ревности и не до соревнований, кто нужнее.
Жизнь рядом с Валеркой проходила для Агаты как в тумане. Сначала в растерянности и сочувствии, ведь чуть не умер, едва переступив порог, потом в ожидании момента, когда окрепнет и тогда... Агата действительно собиралась постепенно свести на нет эту связь, результат затянувшейся и, надо сказать, удавшейся попытки исцеления. Не имея четкого плана, как это можно осуществить, Агата особенно не беспокоилась. Валерка не выглядел захватчиком, от которого сложно избавиться. Было даже неожиданно, что он не создавал проблем, старался помочь, а самое главное – к нему привязался ребенок, и, похоже, взаимно. Когда здоровье мужа восстановилось, и стала возможна физическая близость, Агата не обнаружила в себе предполагаемого протеста. Тогда, на зоне, это была самой себе назначенная шоковая терапия, а теперь все выглядело по-другому. Валерка и Агата, как будто листья с двух деревьев, стоявих на таком расстоянии, при котором немыслимо встретиться в период листопада, но  бурное осеннее половодье подхватило и унесло их далеко за обычные пределы, а потом соединило в стихийно образовавшейся заводи, где они рядом качаются на успокоенной, отражающей безмятежное небо воде.
Юленька восторженно попрыгала вокруг новой этажерки и побежала кататься на качели.
– Мне надо уехать на курсы повышения квалификации, это почти месяц. Не знаю, что делать, Нюра болеет, не с кем оставить Юлю. И садик закрывается на ремонт, как нарочно.
– Ну... так это... – Валерка растерянно почесал затылок. – Может, мне отпуск взять тогда?..
– А тебе дадут?
– Без содержания дадут, наверное. Мало я за всех них внеурочно выходил, что ли?
– Нет, ну а ты справишься? – Агата с большим сомнением посмотрела на мужа. – У нее режим, и кормить нельзя чем попало, и купать надо...
– Да что я, с неба свалился? Первый день с вами?
Нельзя сказать, что Валерка не принимал участия в уходе за ребенком, хоть и нечасто, но доверяли ему и кормить Юлю, и одевать, и в садик водить, и купать, а с отцом девочка даже меньше капризничала. Правда, рядом почти всегда находились Агата или Нюра, а поручать ребенка полной опеке Валерки еще не приходилось.
– Ну справимся как-нибудь, – неуверенно произнес Валерка.
– Если бы я не надеялась, что Нюра скоро поправится, то не поехала б, но у нее просто нога опухла, такое бывает, надо отлежаться несколько дней. Может, вам лучше в городе пожить?
– Может, и поживем, разберемся. Съезжу, отпуск оформлю, а там видно будет.
Отпуск Валерке дали. Агата уезжала, и стоя у порога сыпала наставлениями, а Юлька радовалась и рвалась на дачу.
Почему бы и нет? Уже и летний душ приведен в порядок, а когда кабинка будет построена, еще удобней станет.
Нет, не зря утверждают, что хорошие соседи лучше иных родственников. Не успели Валерка с Юлей появиться на даче одни, на них сейчас же обратили внимание. Посыпались расспросы и тут же поступило приглашение на обед.
– Да-да, ты и сам готовить умеешь, никто не спорит, но пока все это будет, а время обеденное, так что не спорь, – отрезала Лидия Матвеевна.
День прошел в сплошных развлечениях – искали первую клубнику на грядке, ловили жуков, катались на качелях, считать учились, а к вечеру устроили купание в старой выварке. Июнь, прекрасная погода, а впереди еще завтра, послезавтра и дальше, череда летних радостей, пока Нюра не выздоровеет, Агата не приедет, садик не откроется. Валерка ловил себя на мысли, что в той серой полосе своей жизни даже в самых смелых фантазиях не сумел бы нарисовать картину такого незатейливого, но пронзительного счастья. Быть нужным и даже любимым, фантастика!
Но счастье уже на следующий день к вечеру дало трещину – Юленька поскучнела и пожаловалась на горло. Валерка засуетился. Что делать, чем лечить, куда бежать?
– Никуда бежать не надо, – авторитетно заверила Лидия Матвеевна, заглянув девочке в горло и пощупав лоб. – Дужки красные, это еще не ангина, температуры нет, сейчас натрем пятки скипидаром, сделаем компресс, горлышко прополощем. Такие хвори лечить опыт имеем.
Вечером, после всех назначенных соседкой процедур и сказки на ночь Юленька уснула. Валерка посидел рядом, вышел на веранду и увидел, как на стенах танцуют желтые отблески – дед Ефим опять настроился на философский лад, разжег костер.
– Ну что, уснула егоза? Присоединяйся, посидим, посмотрим, как искры улетают в небо, – пригласил Ефим Петрович.
Валерка прошел в калитку и пристроился у костра.
– Вот сидишь так, думаешь, слушаешь треск поленьев и понимаешь, как иной раз мало для счастья надо, а по молодости не понимал, нет! Мечты глупые одолевали, амбиции какие-то, а главное – казалось, еще времени пропасть. И смаковать бы его, это время, каждый день, каждый час, так нет, сплошная суета.
Валерка слушал рассуждения старика и думал, что если даже с такой вроде праведно прожитой жизнью человек сетует на промахи и нехватку мудрости, то что можно сказать ему самому? Вот уж чего-чего, а даже при желании не находилось такого периода его прошлой жизни, который стоило бы смаковать! Оглянуться и посмеяться сквозь слезы. Нет, не надо никого винить, сам виноват. Мало ли невезучих да обездоленных, но ведь не все же черту переступают.
Лидия Матвеевна ушла спать, а они с Ефимом Петровичем сидели, смотрели на огонь, слушали, как трещат поленья и как-то само получилось, что решил Валерка поделиться с душевным, спокойным, знающим жизнь человеком своим страшным прошлым. Без
подробностей, просто назвать грех, от которого нет покоя.
– А я ведь чувствовал, да почти знал, что на душе твоей какая-то тяжесть. Молодец, что не глушишь выпивкой, а то у иного это первое средство, – произнес дед Ефим после долгой паузы.
Валерка сидел уронив голову на руки.
– Ну нет, уже выпил однажды, тогда и случилось. Вся жизнь под откос. Ведь вроде же отбыл, отмотал, но почему ж все равно нет покоя?! Живу, а сам будто расплаты какой-то жду. Не за себя страшно, а...
– Отмотал, отсидел... Эх, парень... Вроде и глупо жалеть о том, чего не исправить, но одно дело вина перед людьми, по закону, а твоя душа сама себе судья. Оно ведь как? Краденые деньги вернуть хотя бы можно, хоть частями, хоть отработать, а жизнь... Жизнь дело невозвратное.
Они еще долго сидели молча, Валерка напряженно думал, глядя, как догорает костер, потом пожелал старику спокойной ночи и пошел в дом. Подошел к кроватке. Ребенок крепко спал, на лбу обильно выступили капельки пота. Сквозь обрамленные светлыми ресницами веки просвечивали тонкие голубые жилки. На носу – россыпь веснушек, прямо как у Валерки в детстве. Он тихо вздохнул, поправил одеяло. Маленький ангел, храни тебя бог!
Вот оно как... Есть вина, которая в собственной душе не имеет срока давности. Значит, свой срок он так и не отмотал, если все еще боится расплаты. И отмотает ли?..
Стояла глубокая ночь. Время влюбленных, время раздумий, время покоя. Крупные звезды юного лета беззаботно мерцали над миром, не ведая страха и боли. А впрочем, кто их знает?..