Кузякин

     Глава 1.

     Моего знакомого звали Кузякин. Или я его так называл. Он появлялся всегда не вовремя — например, когда я собирался мыть голову или уже лёг спать, но ещё не выключил свет, а значит, формально считался бодрствующим и доступным для вторжения. У него была привычка звонить в дверь три раза, коротко, как будто он выстукивал азбуку Морзе, но сообщение состояло только из одного слова: «Я здесь».

     Кузякин коллекционировал пустоту. Он говорил, что в каждом городе есть места, из которых ушло время, и его задача — их зафиксировать. В Саратове, например, таким местом был трамвай маршрута № 3, который все ещё ходил, но уже не вёз никого никуда, потому что те заводы, куда он возил рабочих, закрылись. Трамвай ехал по привычке, и в нём всегда было светло, даже ночью, и Кузякин мог ездить в нём часами, глядя в чёрное стекло и видя там своё лицо, наложенное на пустые улицы.

     — Понимаешь, — говорил он, — время уходит не сразу. Сначала оно уходит из больших пространств, из площадей и проспектов, а потом забивается в щели. В подъезды, в коммуналки, в кабинки лифтов, где пахнет мочой и «Киссом».

     Он никогда не пользовался словом «деградация». Он говорил «разрежение».

     Глава 2.

     Как-то раз Кузякин позвал меня на набережную. Была осень, Волга выглядела так, будто её налили в бетонную миску и забыли. Он стоял спиной к реке и смотрел на полукруглые здания, на эту позапрошлую архитектуру немцев, которые когда-то здесь жили, пока их не погрузили в вагоны и не отправили туда, где время для них остановилось навсегда.
     — Вот смотри, — сказал Кузякин. — Это же идеальное место для хранения тоски. Раньше тут были конторы, банки, магазины роялей. А теперь внутри сплошная серая стена, за которой ничего нет. Но если прижаться ухом к стене, можно услышать, как гудит прошлое. Как в раковине.

     Я прижался. Было холодно, и ухо неприятно касалось шершавой краски. Я ничего не услышал, кроме ветра.
     — Ты просто не умеешь слушать, — вздохнул Кузякин. — Нужно специальное разрежение воздуха. Или разрежение в голове.
    
     Я спросил, существует ли он на самом деле. Потому что иногда мне казалось, что я его выдумал. Мы познакомились в очереди в поликлинике, у кабинета невропатолога, лет пять назад, и с тех пор он возникал в моей жизни каждый раз, когда я пытался забыть о том, что живу.
     Кузякин не ответил. Он достал из кармана старого драпового пальто коробок спичек. На этикетке был изображен Юрий Гагарин. Такие спички выпускали в семьдесят первом, к десятилетию полёта. У моего отца был точно такой же коробок, он хранил его в серванте, среди хрусталя, который никогда не использовали.

     — Хочешь, подарю? — спросил Кузякин. — Это же не просто спички. Это портал. Если чиркнуть такой спичкой в темноте, на секунду зажжётся 1961 год.
     Я отказался. Мне было страшно, что в темноте я действительно увижу отца молодым, с косым пробором, в ковбойке, и он спросит меня, кто я такой.

     Глава 3.

     Интересно, сколько нужно времени, чтобы город стал чужим?

     Мы с Кузякиным сидели в его комнате в коммуналке на Советской. Он снимал её у одной старухи, которая давно умерла, но, кажется, никто этого не заметил, даже соседи. В комнате пахло нафталином, старыми книгами и ещё чем-то неуловимым, может быть, той самой пустотой, которую он коллекционировал. На стене висел выцветший ковёр с оленями, которые застыли навеки у лесного ручья. Олени были неестественно розовыми.
     — Это тоже портал, — кивнул на ковёр Кузякин. — В детство любого советского человека. Ты смотришь на этих оленей и думаешь, что лес — это где-то далеко и красиво, а не то, что растёт за твоей пятиэтажкой. Ковёр учит нас неправильной географии.

     Он разлил чай по пузатым стаканам в мельхиоровых подстаканниках с надписью «РЖД». Я спросил, откуда у него подстаканники, если он никогда не ездил на поездах дальше Энгельса.
     — Не важно, — отмахнулся Кузякин. — Важен вес. В подстаканнике время тяжелее, чем в обычной кружке. Попробуй.

     Чай был едва тёплым, почти холодным, с привкусом соды. Кузякин пил его маленькими глотками и смотрел в окно, за которым ничего не было видно, кроме стены соседнего дома. Расстояние между домами было такое, что в щель никогда не попадало солнце. Двор назывался «колодцем».

     — Я придумал теорию, — сказал он наконец. — Про время. Оно не уходит, как думают дураки. Оно не уходит, а остаётся. Просто его становится слишком много. Оно накапливается, как старые газеты в шкафу. И в какой-то момент человек или город задыхаются от этого хлама. Тогда время нужно рассасывать. Лечить временем прошлое.

     Он посмотрел на меня внимательно, как будто проверяя, готов ли я слушать дальше.
     — Я открою клинику. Прямо здесь, в Саратове. Назову её «Убежище». Не от бомб, от настоящего. Будут разные этажи. На первом — застой, полный, с колбасой по два двадцать и очередями за джинсами. На втором — девяностые, с ларьками и «МММ». На третьем — нулевые, с первыми мобильниками и ощущением, что всё только начинается.
     — Кто же туда пойдёт? — спросил я.
     — Все, — убеждённо сказал Кузякин. — Кому нужно забыть, что сейчас идёт война. Кто устал бояться новостей в телефоне. Кто хочет умереть там, где был счастлив. А счастливы мы были только тогда, когда были молодыми. Значит, нужно дать людям их молодость. С запахом духов «Быть может», с соком в трёхлитровых банках, с очередями за дефицитом, которые заменяли людям общение.

     Глава 4.

     Он исчез так же внезапно, как появился.

     Неделю спустя я пришёл к нему, но дверь открыла незнакомая женщина в халате. Сказала, что комната пустует уже лет десять, прежняя хозяйка умерла, а никакого Кузякина она никогда не видела. Я не стал спорить. Я пошёл вниз, нашаривая в кармане коробок спичек, который он всё-таки сунул мне тогда на набережной.

     На лестнице пахло кошками и борщом. Где-то играло радио «Шансон».

     Я вышел во двор-колодец и закурил. Было уже темно, и звёзд не было видно из-за света фонарей. Тогда я чиркнул спичкой. Гагарин на коробке на секунду осветился, и пламя выхватило из темноты кусок стены, облупившуюся краску, табличку с номером дома.

     Или мне показалось, что в свете спички на стене проявилась тень человека в драповом пальто, стоящего ко мне спиной и смотрящего в стену? Тень была плоской, как на старых фотографиях.

     Спичка погасла. Я постоял ещё минуту, глядя на оранжевый уголёк сигареты.

     Интересно, думал я, если бы мы открыли такую клинику, на каком бы этаже хотел жить Кузякин? Наверное, ни на каком. Он бы остался в подвале, среди старых труб и крыс, потому что только там время течёт равномерно и никого не трогает.

     А может, этот рассказ — всего лишь список ненаписанных начал. Начало про трамвай. Начало про набережную. Начало про спички. Им не суждено стать единым целым, как и всему в этой жизни .

     Глава 5. (Необязательная).

     И последнее: в Саратове есть памятник исчезнувшим людям. Он стоит на старом кладбище, где уже никого не хоронят. Это просто скамейка, с которой видно Волгу. На спинке скамейки кто-то выцарапал гвоздём: «Здесь был Кузякин. Время лечит? Нет, время калечит. Но память — это единственное убежище, за которое не надо платить».
     Я сидел на этой скамейке, когда писал эти строки. Вода внизу была серой. В такую погоду река похожа на время — течёт, но этого не видно...