Урок энтомологии

Как проникают в ясную и спокойную домашнюю или в уличную, дворовую, так хорошо знакомую жизнь темные, пугающие энергии я почувствовала еще в раннем детстве. Первый образ, который я зафиксировала, относится еще к тому периоду, когда я спала в деревянной кроватке. Пожалуй, мне было года два, когда мне показалось, что над моим изголовьем наклонился огромный, страшный тигр. Первым сном, который я запомнила, стал про то, как я летела по небу, а меня догонял плюшевый мишка с палочкой, на конце которого был металлический шарик, и он больно бил меня по ногам. И я снова делала рывок в облаках и мишка оставался позади.

Я не знаю, больше из какого пласта шли эти темные, пугающие видения или впечатления. Ведь осознала я себя в эстонском Тарту, куда семья переехала из Сольцов на новое место службы. А там наслаивались друг на друга советские, западные и эстонские, русские впечатления, и что к чему относится определенно вряд ли можно было распознать, тем более в детстве. Мы, гарнизонные дети, ходили в детский сад с эстонцами. Не было в моем саду русского или эстонского сектора, в мире взрослых он, конечно, был. Однажды отец пошел в ресторан и его там отказались обслуживать, и он тогда спросил официанта: может быть, мне Зуеву об этом сообщить ? Официант моментально взял заказ. Зуев, кажется, был вторым секретарем республиканского комитета.

Сравнительно на светлой стороне жизни я прожила в Москве, хотя темное, конечно, вторгалось по большей части с влиянием отца. Он в ВПА имени Ленина был парторгом курса, а в группе учился с самыми настоящими боевыми летчиками. Но уже в 1980 годы настоящих коммунистов (а мой отец был из таких, конечно, не в духе комиссаров гражданской войны, но уж Женьки Столетова точно) давила какая-то страшная темная сила, и все это не могло не передаваться в семье. Я думаю, что они до конца не понимали откуда же берутся эти сквозняки, дующие по темным кафкианским коридорам. Почему же человек с правильной позицией (ведь учили же еще в пионерском или комсомольском прошлом поступать честно) часто попадал под "винты" у начальства. Даже Валентину Куляпину, совершившему последний таран в истории СССР в небе Советской Армении, учинили жёсткое разбирательство на тренажёре, на что он стойко отвечал: "Потому что нас так учили", и не дали заслуженное звание Героя Советского Союза.

Моего отца хотели забрать в КГБ, но армия не отпустила. Я только со временем поняла, почему последовало это приглашение перевестись из ВВС, потому что КГБ и КПСС уже были в конфликте и правоверных коммунистов пытались забрать в комитет, чтобы ослабить их в армии. Войдя в жесткий конфликт с начальником факультета из-за откровенного мерзавца, которого мой отец требовал к ответу и чуть ли не на товарищеский суд, он был наказан и вместо Риги, где его уже ждал его давнишний старший товарищ по службе в дальней авиации в Тарту, Иван Бессмолый, поехал в Сибирь...

Я думаю, еще тогда, в 1984 году, отец верил в Систему. Верить в нее в центрах можно было, ведь в столицах или крупных городах сама среда не напоминила душную, гарнизонную жизнь в духе купринского "Поединка". Но в далёких сибирских гарнизонах она была почти замкнутая, многие люди проживали здесь почти всю жизнь. Отдушиной для многих офицеров были сборы или стажировка в других республиках, на Украине или Грузии, в Белоруссии. Так вот когда мы приехали в Ачинск Красноярского края 6 августа 1984 года, на жизнь моего отца словно упала ядерная бомба, и он не был наивен, как герой "Татарской пустыни" Дрого, потому что знал: ему вряд ли отсюда дадут выбраться.

Когда он еще при выпуске в Москве спросил у товарищей, а может быть, это еще не конец, может, года три...

И кто-то передал эти слова начальству и там со смехом сказал: три! На лет тридцать!

Мы ехали с вокзала по темным, узким улицам сибирского городка, и это было не столько пугающим, а странным, как будто во сне. На следующий день мы пошли с мамой прогуляться за пределы военного городка и увидели ресторан с надписью "Кемчуг". Я думала, что на самом деле он называется "Жемчуг", и одна буква отвалилась. Нет, с вывеской было все нормально, оказывается, это название сибирской реки...

Я очень быстро влилась в класс и если эти строки читают мои одноклассники, с которыми мы учились до девятого класса, подтвердят, мы все обожали друг друга и конфликтов серьезных в классе не было. Мы все были один за всех, и однажды даже выдавили с классного руководства учителя, который унижал нас и заставлял стоять, присказывая, что дурную голову ноги учат.

Моя мама, выпускница филфака Тартуского университета, пошла работать в другую школу, где пробыла ровно один год, а потом перевелась в нашу. Тогда она меня еще не учила, но в 10 классе Б и В объединили и она стала и моим классным руководителем. Тогда она еще поначалу продолжала летать в Эстонию на сессии, которых у заочников было четыре в год, и я продолжала безмерно страдать без нее, как и в Москве. Училась она в Тарту целых шесть лет.

В Сибири наша жизнь стала очень меняться. Может быть, просто я взрослела и стала больше замечать и чувствовать. И это был уже не эстонский мир, пугающий и отчуждённый, как у бергмановсго мальчика, на которого я была похожа в Тарту, когда гуляла часто одна и слышала чужую, почти враждебную речь. Это был мир, который я постигала то с большой радостью, то с болью и глубокой душевной работой. Была в нашем военном городке удивительная березовая роща, и мы часто с подругами убегали туда, проходя мимо красных кирпичных домов, оставшихся здесь с царских времен... Роща упиралась в металлический забор, и за ним как при входе в портал распахивался нереально красивый пейзаж, где протекала река Чулым. По весне мы пролезали под забором и неслись с пригорка вниз собирать мать-и-мачеху и через час выбрасывали цветки безжалостной детской рукой...

В те годы я снова чуть не лишилась матери, потому что она в своей вязаной шапке ( меховой малахай она купила позже) застудила на ветру тройничный нерв и в тяжелейшем состоянии ее повезли в больницу. Она собиралась, а я, чтобы ее уверить, что все будет хорошо, я буду умницей, схватила щетку и стала собирать мусор с пола и она посмотрела на меня больным, затуманенным взглядом и сказала, чтобы я ни в коем случае не убирала сегодня и не мела полы, иначе она может не вернуться...

Моя мама лежала в городской больнице и ее посадили на сильнейшие препараты. Чтобы снять боль, давали даже, кажется, с наркотическим действием и она все время хотела спать.

Однажды мы с отцом пришли к ней в палату и она тупо смотрела на нас, жадно поедая то, что мы принесли ей на обед, и по ее чужому взгляду понимали, что ей не до нас, что мы должны побыстрее уйти. И она действительно, как животное, как она сама говорила о себе, падала на подушку после того, как захлопывалась дверь и засыпала.

Светлая, понятная школьная жизнь, какой она была в Москве, в начальных классах, тоже как-будто прекратилась. Все чаще мы слышали о том, что вот у этой девочки отец сидит в тюрьме, потому что зарезал мать, или вот у кого-то погиб отец во время аварии на комбинате, кто-то говорил, что ее мать тоже могла тогда погибнуть в цехе, но она нарушила производственный режим и выбежала в магазин, потому что выбросили постельное белье и вот это и спасло ее жизнь...

В школе стали появляться на время какие-то хорошо развитые, как мужчины, ребята, и тоже мы на переменах шептались, что из-за ситуации в семьях, забрала на время бабушка и в школу нашу будет ходить только год...

И однажды в класс, где мама была руководителем, пришел Павел П. Умный, властный и рано повзрослевший, начитавшийся взрослых книг и журналов, а может быть, и сам уже побывал в подвалах, куда уходила наша шальная молодежь, где можно было пить, рисовать на стенах и взять общую девку, и он сразу взял власть в свои руки, хотя и до него в классе были лидеры.

Конфликт между ним и мамой шел по нарастающей. И вызовы бабушки в школу ничего не давали, и однажды она, сорвавшись, прикрикнула или сказала ему что-то резкое. И он ответил, что он ее зарежет и ему за это ничего не будет.

То, что он мог это сделать, никто - ни мать, ни отец не сомневались. Отец как политработник ежедневно сталкивался с тем, что в курсантской и офицерской среде идет разброд и шатание, проявлялись жестокость и воровство, дедовщина.

Поэтому стали думать, как выйти из положения, сохранив лицо. Павел П мог не зарезать во время того, как она поздно вечером выходит из школы и проходит возле восьмиквартирных домов, где жила городская беднота, а избить, что тоже было опасным, особенно после того, как она едва выжила. Мы еще не забыли, как в ее лбу во время заживления открылось отверстие и оттуда однажды хлынул гной из воспаленного мозга. И отец предложил ей найти нож-бабочку, которые есть только в криминальной среде.

Надо сказать, что у отца были курсанты, которых он часто останавливал поговорить или попросить их выдать ему, например, набор фотографий западных рок-музыкантов, потому что советскому курсанту не подобает такое хранить по Уставу. Некоторые парни что-то мастерили и отец уже по-человечески, сам, как мальчишка, просил эти безделушки и приносил мне, так у меня оказался перочинный кустарный нож с пластиковым брелоком в виде красного башмачка.

Отец и нашел у какого-то умельца нож-бабочку и на следующий день он лег на парту Павлу П. Он очень смутился и в этот момент замешательства мама сказала ему:

- Ну, ты же хотел зарезать, вот я тебе и принесла, режь!

Я не была свидетелем этой сцены, училась в другом классе, но мама дома уже сказала, что Павел после нескольких минут сопротивления вдруг заплакал.

Спустя много лет она встретила его, очень повзрослевшего. Он шел и на плечах его сидела маленькая девочка.

Она поначалу не узнала его, он окликнул, очень обрадовался встрече.

Они поговорили тепло о том, как сложилась его жизнь, о ребенке. И потом он вдруг сказал :

- Спасибо вам, что тогда вы преподнесли этот урок. Если бы не он, я бы, может быть, и не остановился.