Урок энтомологии

Как проникают в ясную и спокойную домашнюю или в уличную, дворовую, так хорошо знакомую жизнь тёмные, пугающие энергии я почувствовала ещё в раннем детстве. Первый образ, который я зафиксировала в своём сознании, относится ещё к тому периоду, когда я спала в деревянной кроватке в Сольцах Новгородской области, где отец служил всего десять месяцев.
Пожалуй, мне было года два, когда мне показалось, что над моим изголовьем наклонился огромный, страшный тигр. Первым сном, который я запомнила, стал про то, как я летела по небу, а меня догонял плюшевый мишка с палочкой. На его конце был металлический шарик, и он больно бил меня по ногам. И я снова делала рывок в облаках, а злой мишка оставался позади.

Я не знаю, из какого пласта больше шли эти странные видения. Ведь осознала я себя как человека, как личность в эстонском Тарту, куда семья переехала из Сольцов на новое место службы. А там наслаивались друг на друга советские, западные и эстонские, русские впечатления, и что к чему относится, определенно вряд ли можно было распознать, тем более в детстве. Мы, гарнизонные дети, ходили в детский сад с эстонцами. Не было в моем саду русского или эстонского сектора, как в мире взрослых: там этот водораздел, конечно, проходил. Однажды отец пошёл в ресторан и его там отказались обслуживать, и он тогда спросил официанта: может быть, мне Лебедеву  об этом сообщить ? Официант моментально взял заказ. Константин Лебедев был вторым секретарём республиканского комитета.

Сравнительно на светлой стороне жизни я прожила в московском периоде детства, хотя тёмное, конечно, вторгалось. И связано оно было по большей части с влиянием отца. Он в Военно-политической академии имени В.И. Ленина был парторгом курса, а в группе учился с самыми настоящими боевыми летчиками. Но уже в 1980 годы настоящих коммунистов (а мой отец был из таких, конечно, не в духе комиссаров гражданской войны, но уж Женьки Столетова точно) давила какая-то страшная сила, и всё это не могло не передаваться в семье. Я думаю, что многие советские люди до конца не понимали: откуда же берутся эти сквозняки, дующие по тёмным кафкианским коридорам. Почему же человек с правильной позицией (ведь учили же ещё в пионерском или комсомольском прошлом поступать честно) часто попадал под "винты" и «разбор полётов»? Даже Валентину Куляпину, совершившему последний таран в истории СССР в небе советской Армении, учинили жёсткое разбирательство на тренажёре ( на все вопросы он стойко отвечал «потому что нас так учили»), и не дали заслуженное звание Героя Советского Союза, но наградили Орденом Красного Знамени.

Моего отца в 1980-е годы хотели забрать в КГБ, но армия не отпустила. Я только со временем поняла, почему последовало это приглашение перевестись из ВВС. КГБ СССР и КПСС уже были в конфликте и правоверных коммунистов пытались забрать в комитет, чтобы ослабить их работу в армии. Войдя в жёсткий конфликт с начальником факультета из-за откровенного мерзавца, которого мой отец требовал к ответу и чуть ли не на товарищеский суд, он был наказан и вместо Риги, где его уже ждал его давнишний старший товарищ по службе в дальней авиации в Тарту Иван Бессмолый, поехал после академии в Сибирь...

Я думаю, ещё тогда, в 1984 году, отец верил в Систему. Верить в неё в центрах можно было, ведь в столицах или крупных городах сама среда не напоминала душную, гарнизонную жизнь в духе купринского «Поединка». Люди пропадали в театрах, на фестивалях, концертах, и в каждом московском доме выписывалось не только несколько газет и журналов, но и «Афиша».
Но в далёких сибирских гарнизонах жизнь была почти замкнутая, многие люди проживали здесь почти всю жизнь, поколениями. Отдушиной для многих офицеров были сборы или стажировка в других республиках, на Украине или Грузии, в Белоруссии. Так вот когда мы приехали в Ачинск Красноярского края 6 августа 1984 года, на жизнь моего отца словно упала ядерная бомба, и он не был наивен, как герой «Татарской пустыни» Джованни Дрого, потому что знал: ему вряд ли отсюда дадут выбраться.

Когда он ещё при выпуске в Москве спросил у товарищей: «А, может быть, это ещё не конец, может, года три...?»

И кто-то передал эти слова начальству и там со смехом сказали: «Три! На лет тридцать!»

…Мы ехали с вокзала по тёмным, узким улицам старого купеческого сибирского города, и это было не столько пугающим, а снова странным, как будто во сне. На следующий день мы пошли с мамой прогуляться за пределы военного городка и увидели ресторан с надписью «Кемчуг». Я думала, что на самом деле он называется «Жемчуг», и одна буква отвалилась. Нет, с вывеской было всё нормально, оказывается, это название сибирской реки...

Я очень быстро влилась в класс и если эти строки читают мои одноклассники, с которыми мы учились до девятого класса, они подтвердят:  мы все обожали друг друга.  Серьёзных конфликтов в классе не было. Мы все были один за всех, и однажды даже выдавили с классного руководства учителя, который унижал нас и заставлял стоять, присказывая, что «дурную голову ноги учат». Когда она уходила в учительскую, морально не выдерживая своей экзекуции, мы начинали мычать. Шло время горбачёвской «перестройки», и в школах обязали для идеологической работы не только делать утром в понедельник десять минут политинформации, но и создавать во внеклассное время агитбригады. Ничего не оставалось делать, как копировать стиль передачи «Прожектор перестройки» (её транслировали с сурдопереводом, а потом в песне «Здорово и вечно» упоминал Егор Летов). Мы вставали в несколько рядов спинами к доске, выкрикивали что-то в духе безумного времени, потом шумно топтались, наконец, вставали и кто-то рапортовал:
-Перестроились!

Моя мама, выпускница филфака Тартуского университета, устроилась работать в другую школу, где пробыла ровно один год, а потом перевелась в нашу. Тогда она меня ещё не учила, но в десятом классе «б» и «в» объединили, и она стала и моим классным руководителем. Тогда она ещё поначалу продолжала летать в Эстонию на сессии, которых у заочников было четыре в год. Я продолжала безмерно без неё страдать. Училась она в Тарту целых шесть лет, и однажды она долетела из Эстонии с каким-то транзитом в аэропорт Красноярска на одном двигателе. Три просто отключились.

В Сибири наша жизнь стала очень меняться. Может быть, просто я взрослела и стала больше замечать и чувствовать. И это был уже не эстонский мир, пугающий и отчуждённый, как у бергмановсго мальчика, на которого я была похожа в Тарту, когда гуляла часто одна и слышала чужую, почти враждебную речь. И не театрально-столичный. Это был полустихийный мир, потому что чувствовалось, что тайга совсем рядом. На рынке продавали дикий чеснок – черемшу, в июне черёмуху и красивейшие оранжевые цветы, похожие на маленькие чайные розы, «жарки-огоньки», стояли мешки, наполненные смолянистыми кедровыми шишками. 
Этот мир я и  постигала то с большой радостью, то с болью и глубокой душевной работой. Была в нашем военном городке удивительная берёзовая роща, и мы часто с подругами убегали туда, проходя мимо красных кирпичных домов, оставшихся здесь с царских времен и дислоцировавшейся здесь стрелковой дивизии, организованной в сентябре 1939 года.
Роща упиралась в металлический сетчатый забор с уже растянутыми некоторыми звеньями. И за ним, как при входе в портал, распахивался нереально красивый пейзаж, где протекала река Чулым. По весне мы пролезали под забором и неслись с пригорка вниз собирать мать-и-мачеху и через час выбрасывали цветки безжалостной детской рукой...

В те годы я снова чуть не лишилась матери, потому что она в своей вязаной шапке ( меховой малахай она купила позже) застудила на ветру тройничный нерв и в тяжелейшем состоянии её повезли в больницу. Она собиралась, а я, чтобы уверить, что всё будет хорошо, я буду умницей, схватила щетку и стала собирать мусор с пола. И она посмотрела на меня больным, затуманенным взглядом и сказала, чтобы я ни в коем случае не убирала сегодня и не мела полы, иначе она может не вернуться.

Моя мама лежала в городской больнице и её посадили на сильнейшие препараты. Чтобы снять боль, давали даже, кажется, с наркотическим действием, и она всё время хотела спать.

Однажды мы с отцом пришли к ней в палату, и она тупо смотрела на нас, жадно поедая то, что мы принесли ей на обед, и по её отчуждённому взгляду понимали, что ей не до нас, что мы должны побыстрее уйти. И она действительно, как животное, как она сама говорила о себе, падала на подушку после того, как захлопывалась дверь и засыпала.

Светлая, понятная школьная жизнь, какой она была в Москве, в начальных классах, тоже как будто прекратилась. Всё чаще мы слышали о том, что вот у этой девочки отец сидит в тюрьме, потому что зарезал мать. Или вот у кого-то погиб отец во время аварии на комбинате. Кто-то говорил, что ее мать тоже могла тогда погибнуть в цехе, но она нарушила производственный режим и выбежала в магазин, потому что выбросили постельное белье, и вот это и спасло её жизнь...

В школе стали появляться на время какие-то ребята, хорошо развитые, как мужчины. И мы снова на переменах шептались, что из-за ситуации в семьях, его забрала на время бабушка и в школу нашу будет ходить только год...

И однажды в класс, где мама была руководителем, пришел Павел П. Умный, властный и рано повзрослевший, начитавшийся взрослых книг и журналов, а может быть, и сам уже побывал в подвалах, куда уходила наша шальная молодежь, где можно было пить, рисовать на стенах и взять общую девку. И он сразу взял власть в свои руки, хотя и до него в классе были лидеры.

Конфликт между ним и мамой шёл по нарастающей. И вызовы бабушки в школу ничего не давали, и однажды она, сорвавшись, прикрикнула или сказала ему что-то резкое. И он ответил, что он её зарежет и ему за это ничего не будет.

То, что он мог это сделать, никто - ни мать, ни отец не сомневались. Отец как политработник ежедневно сталкивался с тем, что в курсантской и офицерской среде идёт разброд и шатание, проявлялись жестокость и воровство, дедовщина.

Поэтому стали думать, как выйти из положения, сохранив лицо. Павел П. мог не зарезать во время того, как она поздно вечером выходит из школы и проходит возле восьмиквартирных домов, где жила городская беднота, а избить. Но и это тоже было опасным, особенно после того, как она едва выжила. Мы ещё не забыли, как в её лбу во время заживления открылось отверстие и оттуда однажды хлынул гной из воспалённого мозга. И отец предложил ей найти нож-бабочку, который есть только в криминальной среде.

Надо сказать, что у отца были курсанты, которых он часто останавливал поговорить или попросить их выдать ему, например, набор фотографий западных рок-музыкантов, потому что советскому курсанту не подобает такое хранить по Уставу. Некоторые парни что-то мастерили и отец уже по-человечески, сам, как мальчишка, просил эти безделушки и приносил мне, так у меня оказался перочинный кустарный нож с пластиковым брелоком в виде красного башмачка.

Отец и нашёл у какого-то умельца нож-бабочку и на следующий день он лёг на парту Павлу П. Он очень смутился, и в этот момент замешательства мама сказала ему:

- Ну, ты же хотел зарезать, вот я тебе и принесла, режь!

Я не была свидетелем этой сцены, училась в другом классе, но мама дома уже сказала, что Павел после нескольких минут сопротивления вдруг заплакал.

Спустя много лет она встретила его, очень повзрослевшего. Он шёл, и на плечах его сидела маленькая девочка.

Она поначалу не узнала его, он окликнул, очень обрадовался встрече.

Они поговорили тепло о том, как сложилась его жизнь, о ребёнке. И потом он вдруг сказал:

- Спасибо вам, что тогда вы преподнесли этот урок. Если бы не он, я бы, может быть, и не остановился.