Школа номер ноль. Глава 8

 


                ТВОРЕЦ И ХУДОЖНИК


     Сегодня я иду к писателю Подсоленову. Когда-то он посетил нашу школу и сказал ребятам, чтобы заходили к нему запросто. Вот я и захожу.
     - А это ты, надоеда! - привычно воскликнул писатель, открывая мне дверь. - Аркаша, посмотри, кто к нам пришел.
     Аркаша - это приятель Подсоленова и личность разносторонняя - пишет картины и ваяет. Особенно ловко у него выходят скульптурные портреты. "Поставил на поток, - скромно говорит он. - Думаю, что надо еще увеличить скорость, что благоприятно скажется на моих доходах. Вон, Дарья Валовая увеличила, и у нее сказалось. А все благодаря практике. Руку на Ильичах набил. Только штамповал одного за другим. Раз - два - и готово! Раз - два - и готово! Раз - два...
     - И готово! - подхватил я.
     - Сообразительный мальчик, - похвалил меня Аркаша. - Подрастешь - в ученики возьму.
     - Нет, в ученики не хочу, - сказал я. - Сразу учителем буду.
     - Чтобы стать учителем, прежде самому надо чему-нибудь научиться.
     - Я и так справлюсь. В секретари Витьку Медниса возьму, он все знает, и с любой задачей справится.
     - Кто такой Витька Меднис? - осведомился Аркаша.
     - Мой одноклассник.
     - А...
     - Ну что к нему пристал, Аркадий! - укоризненно сказал Подсоленов. - Доставай харчи, гостя будем угощать.
     Аркаша исчез и скоро появился с харчами. Харчи были вкусные: фрукты, шоколад, брусничное варенье...
     Сам Подсоленов, писатель плодовитый - работает во всех жанрах. И по его словам везде производил фурор. Чего стоит одна "Памятка юному трактористу!" Это была бомба! И хотя он написал ее давно, осколки от этой бомбы летают до сих пор, поражая, а порой и глубоко раня, интересующихся и не очень, его творчеством.
     "Тем кто прочитал мой опус, крышу разом сносило, а некоторые даже сильно недужили, - вспоминал хозяин. - Я и сам признаться, пребывал в изумлении, - и откуда только слова взялись!"
     "Да, - соглашался Аркаша. - Я тоже с месяц проболел. Очень меня по мозгам ударило... Особенно сцена, когда молодой тракторист гайки закручивал. Закручивает, закручивает... И у меня так мозги закрутились..."
     Словом, я был рад их снова увидеть.
     - Сейчас я вам покажу мои новые картины, молодой человек, - сказал художник Аркаша, улыбаясь. Он подошел к мольберту и сорвал с него покрывало, покрытое толстым слоем пыли, впрочем, как и сама картина. - Вот, последняя, - сказал он с гордостью. - "Туман. Зайцы выходят на тропу войны".
     Я внимательно посмотрел на картину. Неясные очертания каких-то фигур, могли быть похожи на что угодно.
     - Это зайцы? - спросил я с сомнением.
     - Зайцы, - ответил Аркаша утвердительно.
     - Не похоже.
     - Так туман, - объяснил художник. - Все расплывается. Изменяются привычные черты.
     - А с кем они воюют? С волком?
     - С Мазаем.
     - С дедом?
     - Именно.
     - И чем он им насолил? Шкуру неубитого медведя не поделили?
     - Морковь не поделили. Дед - убежденный вегетарианец. А зайцы совершают регулярные набеги на его грядки. Мазай в бешенстве - наставил капканов. Зайцы тоже в бешенстве, разумеется.
     - Да, дела... - протянул я.
     - А вот другая, - и Аркаша опять ловким движением руки снял покрывало с еще одной картины. - Это портрет. Называется "Дед Мазай после захода солнца. Отдых".
     - А где дед? - спросил я с любопытством. - Я его не вижу.
     - Темно же! Ночь на дворе. Как ты его увидишь. Он слился с природой. Как и зайцы на дальнем плане.
     - Морковь хотят стибрить?
     - Точно. - Аркаша поставил картину на место. - А сейчас я работаю над завершающем холстом цикла. "Торжествующий Мазай" - вот как я ее назову. И это будет большой холст. Дед - в полный рост, в доспехах; отброшенные щит и копье, символизирующие его полную победу над зайцами, лежат рядом у его ног. Одной рукой он держит за уши двух косых - белого и черного, другая вскинута в победном жесте, и сжимает пучок моркови.
     - Гениально!
     - То ли еще будет.
     - А что, еще будет?
     - Обязательно. Задумал я - "Капустные войны". Эпизод первый. Потом "Капустные войны". Эпизод второй. Соответственно - "Капустные войны". Эпизод третий. Ну и...
     - "Капустные войны". Эпизод четвертый! - воскликнул я.
     - Как я уже говорил, ты не по годам сметлив и догадлив. Безусловно так! И в заключении я замыслил - "Зайцы пишут письмо Мазаю". Очень большой холст.
     - Больше "Торжествующего Мамая"?
     - Мазая...
     - Это важно?
     - Ну, конечно!
     - А что в письме?
     - Зайцы просят прощения у дедушки, но пишут, что без моркови и капусты им не жизнь, а сплошная помойка.
     - А дед что?
     - Да... Тут, пожалуй, придется написать еще одну картину.
     - ТОже большую?
     - Огромную! Представь: огород, открытая калитка, рядом скамеечка, на которой сидит дед Мазай, и продает зайцам овощи - по справедливой цене.
     - А кто цены устанавливает? Дед?
     - Ну не зайцы же!
     - Справедливо.
     - Я тоже сам цены на картины установлю, когда из "Третьяковки" за ними придут.
     - А придут?
     - Куда они денутся.
     - Смотри, не продешеви, - усмехнулся подошедший Подсоленов.
     - Не уступлю ни копейки. Ты меня знаешь.
     - Да кто же тебя не знает, - вздохнул писатель.
     - А потом в мраморе буду воплощать.
     - Мазая? - спросил я с интересом.
     - Не только. Зайцев тоже. Всю их огромную семью. Многофигурная композиция получится. Больше фигур, больше капусты.
     - Эту, которую так зайцы любят.
     - Нет, которую люблю я.
     - Да, кстати, Аркадий, у тебя есть моя новая книжка? Хотя, забыл. Я же тебе ее подарил.
     - А как же! Книга удобная, большого формата. Я на ней сижу за обеденным столом. Мог бы еще добавить несколько глав, чтобы потолще. Я повыше люблю сидеть.
     Подсоленов выглядел озадаченным.
     - Еще я кидаюсь ей в жену и брата, когда они меня доведут. Книга тяжелая, хорошая. Правда, у брата голова крепкая, ему все нипочем. Ну и в хозяйстве использую, как подставку. Лицо хорошо прикрыть, когда устал и отдыхаешь, а солнце печет... Последнее время я постоянно отдыхаю.
     Озадаченность на лице писателя сменилась сердитым выражением.
     - Я тебе ее не за этим дарил, - сухо сказал он. И потом, повернувшись ко мне, спросил: - А как у вас творческие успехи, дитя?
     Дитя, то есть я, легкомысленно ответило:
     - Да никаких.
     - Гм... Что ж... А я вот написал книгу "Я - писатель Подсоленов!"
     - А что, кто-то сомневается?
     - Есть такие...
     - О чем книга?
     - О писателе Подсоленове.
     - О вас, то есть?
     - То есть, обо мне.
     - Ну и что вы там пишите?
     - Пишу обо всем понемножку.
     - Понемногу?
     - Да, легче так. Помногу - рука устает.
     - Понятно. А как вы вообще в литературу вошли?
     - Спокойно вошел. Написал первый роман - и вошел.
     - О чем роман?
     - Да ни о чем. Деньги нужны были. Вот написал... и вошел.
     - А второй - тоже ни о чем?
     - И второй...
     - Но, вы уже вошли.
     - И выходить не собираюсь.
     - И третий?
     - И третий то же. Позарез нужны были деньги. Только-только с пятой женой развелся... И тут же принялся за четвертый.
     - Я ни черта в нем не понял, - сказал Аркаша Цапкин.
     - Не только ты. Я и сам его не понимаю.
     - Так какого же черта...
     - Я же сказал - развелся, и опять собирался жениться. Голова была не тем забита. И потом я написал "Смерть комара". Это вершина моего творчества... Недосягаемая! А все началось со стиха, который превратился у меня в эпиграф к "Комару".
     - Прочитайте, - попросил я.
     - С удовольствием, - сказал Подсоленов. - "Высоко летает птичка, ползает в грязи свинья. И грозит мне пальцем призрак из дыры небытия". Ну как?
     - Потрясающе! Но очень грустное.
     - Грустное?!.. Бери выше. Это трагедия! Да что там Шекспир и Корнель!
     - Корней Чуковский?
     - Какой Корней! Корнель! Ни Корнелю, ни Шекспиру здесь делать нечего!
     - А о чем книга?
     - О комаре! Он весь в неустанных поисках. Он хочет есть. Он долго не пил крови. Он страдает. И вот, когда он нашел объект в лице Ивана Ивановича, в тот самый сладостный момент, когда он вонзил хобот в... Ну, это неважно - куда. Так вот: в этот самый момент Иван Иванович прихлопнул комара! Драма? Нет, трагедия! Ужасная! Осиротела комариная семья. Маленькие комары в тоске пищат: "Папа, папа..." Безутешна комариха.
     - Гм... И на сколько потянул этот "Комар"? - спросил художник Аркаша.
     - Без малого на полтысячи страниц.
     - Я не это имел в виду...
     - И это все о нем? О комаре?! - удивился я.
     - Да! Я прослеживаю его жизненный путь от колыбели и - увы! - до безвременной кончины.
     Лицо Подсоленова исказила исказила слезливая гримаса переживания.
     - Сам Толстой Лев Николаевич, прочитав "Комара", умрет от зависти.
     - Он уже... - сказал Аркаша.
     - Что уже?
     - Уже умер. Но не от зависти.
     - Да? А я не знал. Ну, не Толстой, так кто-нибудь другой умрет.
     - Это точно, - со вздохом согласился Аркаша.
     - Ну а ты, мой юный друг, кажется,стишки крапал? Принес что-то?
     - Да вот перед сном накрапал. И пока не пойму: это нечто или ничто?
     И я прочитал:

                Пусть глаза мои молчат,
                Уши видят плеск прибоя.
                Тихо рыбаки кричат,
                Громко воя от восторга.

     - А потом я их переделал. Они стали так выглядеть:

                Пусть глаза мои кричат,
                Ухи пусть мои молчат.
                Видит нос прибоя шум,
                Перекошен рот от дум.

     - Но вот решил, перестаю крапать. Думаю на прозу перейти. Хотя еще осталось несколько поэтических шедевров...
     - Шедевров? - оживился писатель. - Шедевры я люблю. Давай, я слушаю!
     - Э-э... Ну вот... Из школьной жизни, про нашего учителя физкультуры:

                Ганнибал, физрук могучий,
                Разгоняет взглядом тучи.
                Он гоняет нас по залу,
                Этим взглядом, словно жалом.

     - Это какой Ганнибал? Тот?
     - Нет. Этот. А теперь не про него:

                Толик тихо подкрадется,
                И зубами в зад вопьется!

     - Это про вампиров? - недоуменно спросил Подсоленов.
     - Что-то вроде... А вот еще:

                Катька быстро подбежит,
                В лоб ударит - кот лежит.

     - Что-то не похоже на школьную жизнь, - задумчиво сказал Подсоленов.
     - Согласен. Но вот другое:

                Генка сзади подойдет,
                Обернешься - враз побьет.

     - Это не из школьной.
     - Да...
     - Или вот:

                Не успел я в класс войти,
                Бац по лбу! И в двер лети.

     - Как-то у тебя все однообразно: гоняют, подбегают, тайком крадутся. А в результате - по лбу! Или еще хуже. Неприятно... Вот у меня не так мрачно. Послушай:

               
                Жаль мне, Дедушка Мороз,
                Что оторвал тебе я нос.
                Красный нос, прекрасный,
                Но весьма заразный.
                Не лечился Дед Мороз,
                Запустил свой красный нос.
                Вот поэтому Мороз,
                Оторвал тебе я нос!

     - Не знаю, что и сказать, - промямлил я. - У вас тоже не весело.
     - Ну тогда другое:

                У Мананы два банана.
                Но не ждите от нее,
                Что оставит вам кусочек.
                Очень жадная она.

     - Ну как?
     - Не нравится мне эта Манана. Жадная она очень. Даже Славка, если его хорошенько попросить... Вы другое напишите, где Манана не жадная.
     - Да запросто. Я ведь поэт максималист!
     - Это как?
     - По максимуму пишу. Чем больше наваляешь, тем больше дадут.
     - И много дают?
     - Когда как. Раз так накидали... До сих пор вспомнить страшно.
     - Забудьте.
     - Не забывается такое никогда.
     - К врачу ходили?
     - Обязательно.
     - Ну и что?
     "Как же вас угораздило, голубчик?" - спросил он. - А я ему ответил, что работа такая. Тогда он посоветовал ее бросить, на что я ему сказал, что ничего больше делать не умею... - "Тогда терпите", - сказал он.
     - Терпите?
     - А что делать? Это мое призвание.
     - Кто призвал?
     - Музы. С ними я сочетался...
     - Незаконным браком, - засмеялся художник Цапкин.
     - Уймись, Аркаша! Ты делаешь мне больно! - простонал Подсоленов.
     - Да? - удивился художник. - А я думал, что тебя уже ничем не проймешь.
     - Художник - существо легко ранимое, - сказал Подсоленов.
     - Это я - художник! - возразил Аркаша.
     - Ну, хорошо, пусть будет творец.
     - Творец, насколько я знаю, живет на небесах.
     - Когда я творю, то воспаряю.
     - Паром исходите? - спросил я.
     - Можно и так сказать. А уж обратно проливаюсь благодатным творческим дождем.
     - Кислотным! Ха-ха-ха! - не умолкал неугомонный художник Цапкин.
     Подсоленов поморщился.
     - С тобой решительно невозможно разговаривать, Аркадий. Давай лучше хлебнем меда поэзии.
     ...Крепкий медок! - с удовольствием сказал немного погодя художник. - Здорово по голове шибает.
     - Вот она, волшебная сила поэзии, - скромно отозвался Подсоленов.
     - У меня дома тоже такой настаивается, - сказал художник.
     А когда я уже собрался уходить, Подсоленов дал мне рубль и сказал:
     - Взыскуй высокого, мой друг!
     Аркаша тоже одарил меня рублем и сказал, чтобы я потратил его с толком.
     - Этот как? - растерянно спросил я.
     - По твоему усмотрению.

     Я шел домой взыскуя и полный высоких дум, из которых одна особенно сверлила мой мозг - как с толком потратить два данных мне рубля? Нет, в сумме с четырьмя, отягощавшими мой карман, полученными от бабушки с дедушкой и от мамы с папой, получалось шесть рублей. Плюс пятьдесят копеек, которые дал мне дядя Женя в минуту доброго расположения духа. "Да с такой суммой можно пойти далеко..."
     Но далеко мне пройти не удалось.
     Остановил меня неизвестный хулиган.
     - Что, козлик, небось дрожишь мелкой дрожью? - сказал он зловеще улыбаясь.
     Я мелко задрожал и согласно кивнул.
     - Пустяки! Сейчас тебя крупная дрожь пробьет. Эй, Слоник, выходи, поздоровайся с мелюзгой.
     Нет, это был совсем не слоник, а настоящий мамонт! Хулиган оказался прав. Меня пробила крупная дрожь.
     - Дрожишь? - скривился в такой же зловещей улыбке мастодонт.
     - Ага, - слабым голосом ответил я.
     - Это хорошо, - удовлетворенно сказало слонище.
     - Чего же хорошего? - робко возразил я. - Хорошо, когда не дрожишь.
     - С теми, кто со мной встречается, такое случается редко, - сказало что-то среднее между слоном и жирафом. - Я навеваю грусть.
     "Наверное, это очень смелые до отчаяния люди", - подумал я. Лично на меня веяло ужасом.
     - А какой табак ты предпочитаешь? - неожиданно спросила фантастическая зверюга.
     Не обладая в этой области какими-либо познаниями, я счел за лучшее промолчать.
     - Молчишь, - горестно сказал зверь из бездны. - Другие тоже молчат... А я, может, нуждаюсь в доверительной беседе. И потом, не думаешь же ты, что если я хулиган, то и дурак одновременно?
     - Что вы, не одновременно! - воскликнул я с чувством, пытаясь смягчить его хулиганское сердце.
     - А есть ли жизнь на других планетах? - опять ошеломил он меня.
     Глубоко изумленный, я молчал. "Чокнутый он, что ли? Час от часу не легче", - пронеслось у меня в голове.
     - Ладно, - с ленцой сказал Слоник. - Отпускаю тебя к твоим пупырям, а то я в драмкружок опаздываю. Хочу поразить воображение неискушенных дев.
     - Вы необычайно талантливы, мистер Слонопотам,- выдавил я из себя.
     - Исчезни, презренный! - велел мне непонятный зверь с человеческой головой и мрачным пламенем в глазах.
     Он и глазом не успел моргнуть, как меня уже не было.
     Я шел, взыскуя о высоком и думал о том, как мне с толком потратить шесть с полтиной.