Хорошая девочка

Когда всё началось? Наверное, не тогда, когда она родилась — это было бы слишком поэтично и не соответствовало фактам. Всё началось за девять месяцев до её рождения, когда мужчина, чьи черты лица Мариша так и не узнала, испарился из жизни её матери, как спирт с промокшей ватки. Мать, по непонятным — даже ей самой — причинам, не сделала аборт. Возможно, из лени. Возможно, из смутной надежды, что это как-то привяжет к ней того мужчину. А возможно, она просто пропустила все сроки, увязнув в водочном забытьи.

И потом, всю Маришину сознательную жизнь, мать напоминала дочери, что та — её главная жизненная ошибка. Не самая крупная (были и покрупнее — довериться подруге, не купить ту квартиру, уйти с той работы), но самая долгоиграющая, самая наглядная. Живой, растущий упрёк.

Мариша рано научилась главному правилу выживания: мир — это комната (её), холодильник (который иногда, непредсказуемо, наполнялся), и тихий, фоновый ужас, который лучше не трогать, как пыль под шкафом. Трогать бесполезно — она всё равно вернётся. Смирение было её первой и самой прочной броней. Она сама убирала, сама стирала свои вещи в тазике, сама училась готовить из того, что было: макароны с маслом, яичница, разогретый суп из пакетика. Мать не готовила, но приносила домой скудные продукты: пачки макарон, банки тушёнки, хлеб, самое дешёвое печенье. Этого хватало. Мариша ни на что не жаловалась. Жаловаться было некому.

Так и жила. Пока в один не особо примечательный вечер мать не привела в дом «нового папу».

Его звали Виктор. Он был широк в кости, с мясистыми руками и взглядом, в котором было что-то липкое, как подтаявшее варенье, которое не отмыть, а только размазать. Он работал где-то грузчиком, но чаще не работал, а пил дома пиво, смотрел телевизор и спал на диване. Мать, обычно апатичная, возле него оживлялась. Смеялась громко, неестественно. Готовила ему яичницу с колбасой. Мариша молча наблюдала за этой метаморфозой, чувствуя себя невидимой, и была благодарна этой невидимости.

Когда она робко сказала матери, что он ей неприятен, та не стала её слушать, обвинив в ревности и эгоизме.

«Тебе уже четырнадцать, а ты ведёшь себя как маленькая! Хочешь, чтобы я одна старалась? Он нас содержит!»

Мариша посмотрела на пустой холодильник и закрыла рот. Задумалась: а вдруг мать права? Вдруг это она, Мариша, неправильная, избалованная? Вдруг мир таков: взрослые мужчины смотрят так, будто ты не человек, а вещь, а матери называют это «заботой»? Она пыталась примерить эту логику, как неудобное платье. Неприятно, но, может, так и надо?

Первые месяцы Виктор вёл себя относительно прилично. Бросал на неё свои липкие взгляды, когда мать отворачивалась, иногда «случайно» касался её руки или плеча, проходя мимо. Мариша вжималась в себя, старалась быть ещё тише, ещё незаметнее. Может, это ей кажется? Может, она сама больная, раз такие мысли приходят?

Её пятнадцатилетие расставило всё по своим, чудовищно ясным, местам.

День рождения Мариши никогда не отмечали. Для матери эта дата была годовщиной катастрофы. Если в этот день она не бросалась в лицо дочери обвинениями — уже можно было считать удачей. Мариша и не ждала подарков. Максимум мать могла принести шоколадный батончик. И то, чаще забывала.

В тот день, 12 апреля, мать задержалась на работе (или где она там была). Виктор был дома один. Мариша, вернувшись из школы, сразу почуяла тяжёлый запах – смесь перегара, пота и старого табака. Он сидел на кухне, перед пустой бутылкой из-под пива и полной пепельницей.

– А, именинница пришла, — хрипло сказал он, и его голос показался ей особенно скользким.

Мариша пробормотала «здравствуйте» и потянулась к двери в свою комнату.

– Куда это? — остановил он её. — Не поздравить разве?

Он тяжело поднялся и загородил ей путь. Мариша почувствовала, как по спине побежали мурашки — первобытный, животный страх.

– Спасибо, — выдавила она, глядя в пол.

– Не за что, хорошая девочка, — протянул он, и его шершавая ладонь легла ей на голову, погладила волосы. Прикосновение было отвратительным, будто её коснулась жаба. Она отшатнулась.

Он усмехнулся.

– Стесняется. Посмотри на себя — совсем взрослая стала. Красивая.

Его слова повисли в липком воздухе кухни. Мариша попыталась проскочить к своей комнате, но он оказался проворнее. Схватил её за руку. Держал не больно, но железно.

– Пойдём, — сказал он, и в его глазах не было ни пьяной неги, ни сентиментальности. Был холодный, деловой интерес. — Поздравлю как следует.

Она попыталась вырваться, но его хватка стала болезненной. Он потащил не в её комнату, а в комнату матери, где сейчас спал он. Всё произошло с какой-то кошмарной, бюрократической чёткостью, как будто он просто выполнял неприятную, но необходимую работу.

Он толкнул её на кровать. Запах чужого постельного белья, его запах, ударил в нос. Она открыла рот, чтобы закричать, но звук застрял в горле комом ледяного ужаса. Её тело словно онемело, отключилось, наблюдало со стороны за тем, что происходило с какой-то другой девочкой.

– Тихо, — сказал он, наваливаясь сверху. Его дыхание, отравленное сигаретами и алкоголем, обожгло её лицо. — Не дёргайся. Всё равно будет. Быстрее закончим.

Она видела трещину на потолке. Видела, как отворот его засаленной футболки задрался, обнажив жирный живот. Чувствовала, как грубая ткань его штанов натирает её босые ноги. Его руки были холодными и шершавыми, как наждачная бумага. Они рвали на ней старую, поношенную футболку, тянули вниз спортивные штаны. Она пыталась отбиваться, но её руки он легко прижал одной своей лапой к провалившемуся матрасу над её головой. Это было унизительно просто, как взрослый обездвиживает ребёнка.

Боль, когда он вошёл в неё, была острой, разрывающей, совершенно непохожей ни на что из её опыта. Она снова попыталась крикнуть, но он зажал ей рот своей огромной, вонючей ладонью. Она задыхалась, в глазах потемнело. Тогда она сфокусировалась на деталях, чтобы не сойти с ума: на неудобно лежавшей под поясницей подушке, на отслоившейся побелке в углу, на звуке его тяжёлого, сопящего дыхания у самого уха. Её сознание разделилось. Одна часть — маленькая, испуганная девочка — терпела боль и унижение. Другая — холодный, посторонний наблюдатель — констатировала: «Вот оно. Вот то, чего ты боялась. Теперь это происходит. Запомни дату и время. 12 апреля, приблизительно 16:30».

Его движения были методичными, тупыми, лишёнными даже намёка на страсть. Это было утверждение власти. Права сильного на слабого. Права хозяина на вещь. Он что-то бормотал, но она не различала слов — только низкий гул, как у работающего холодильника. Время растянулось, превратилось в бесконечную полосу боли, стыда и отвращения.

Закончилось всё так же внезапно и буднично, как и началось. Он тяжело вздохнул, откатился от неё, потянулся за сигаретой на тумбочке. Мариша лежала неподвижно, смотря в потолок. Физическая боль уступала место другому чувству — всепоглощающему, тотальному стыду. Стыду за своё тело, за свою беспомощность, за то, что она позволила этому случиться (логика жертвы сработала мгновенно). Ей казалось, что она теперь грязная насквозь, от краёв души до кончиков волос, и эту грязь никогда не отмыть.

Он, закурив, посмотрел на неё и хмыкнул.

– Ну вот и всё. Не реви. И матери не болтай. Она всё равно не поверит. Скажет, сама спровоцировала.

Потом он встал и вышел, как будто только что вынес мусор. Мариша осталась одна. На смятой постели, в разорванной одежде, липкая от его пота и своей боли. Хлынули слёзы, но они были тихими, беззвучными. Она с трудом заставила себя подняться. Каждое движение отзывалось болью. Она нашла штаны, натянула их. Подобрала разорванную футболку, взяла старую кофту с соседнего стула, накинула, застегнулась на все пуговицы, будто пытаясь запереть, скрыть осквернённое тело.

Смертельно хотелось в душ. Смыть с себя это. Но она боялась выйти из комнаты. Боялась встретить его взгляд в коридоре. Она просидела на краю кровати, обхватив себя руками, и ждала. Ждала, когда вернётся мать. В её воспалённом мозгу теплилась абсурдная надежда: мать увидит, поймёт, защитит. Накричит на него. Выгонит. Обнимет свою дочь.

Ключ в замке щёлкнул около восьми вечера. Шаги в прихожей. Голос матери: «Виктор, ты тут?» Его отклик с кухни: «Тут. Суп есть будет?»

Мариша выскользнула из комнаты. Мать снимала пальто. Увидев дочь, поморщилась.

– Чего ты такая бледная? И глаза… Что случилось?

И тогда Мариша, на одном дыхании, сбивчиво, захлёбываясь словами и слезами, выпалила. Про то, что он её… что он сделал… прямо здесь, в её же комнате… Мать слушала, и её лицо менялось. Не от ужаса, не от гнева. Оно каменело. В глазах появлялось сначала недоверие, потом раздражение, и наконец холодная, яростная досада.

Мариша замолкла, увидев этот взгляд. В нём не было материнской защиты. В нём была злость на то, что нарушили её хрупкий, выстраданный покой.

В следующий миг щеку Мариши обожгла пощёчина. Резкая, звонкая, полная всей накопленной за годы нелюбви.

– Врёшь, стерва! — прошипела мать. — Сама его на свою юбку заманивала, а теперь слезы! Ревнуешь, гадина! Ревнуешь меня к нему!

Мир Мариши рухнул окончательно и бесповоротно. Если от первого удара (того, от Виктора) пострадало тело, то этот, от самого близкого человека, убил в ней что-то последнее, что ещё теплилось. Надежду. Веру. Саму возможность доверять.

Она отпрянула, не чувствуя боли в щеке — та была ничтожна по сравнению с внутренней катастрофой, — и выбежала из квартиры. Даже не обулась. За дверью услышала голос матери, обращённый уже к Виктору: «Представляешь, что выдумала? Совсем, видно, крыша поехала у неё…»

Мариша бежала по лестнице вниз, босиком по холодному бетону, выскочила в промозглый весенний вечер. Бежала, не разбирая дороги. Щека горела, слёзы жгли ещё сильнее, но она почти не замечала этого. Она задыхалась от нового, невероятного чувства — обиды, столь глубокой, что она перекрывала всё: и страх, и боль, и стыд. За что? За что ей всё это? Почему мир устроен так несправедливо и жестоко? Она не искала ответов, её просто несло, как щепку в потопе.

Остановилась, только когда в боку закололо, а в лёгких не осталось воздуха. Она стояла посреди незнакомой, тёмной улицы, тупо глядя на свои грязные, исцарапанные босые ноги. Дальше идти было некуда. Силы кончились. Мысли тоже. Она была пустой оболочкой, брошенной на асфальт.

– Ты утонула? – спросил кто-то.

Хорошая девочка, изображение №2
Мариша медленно подняла голову. Перед ней стояла невысокая женщина, лет сорока. Лицо её было щедро усыпано веснушками, как будто кто-то рассыпал медные монеты. На женщине был длинный, поношенный кардиган и добрые, умные глаза. Но в её взгляде сейчас не было сюсюкающей жалости. Был трезвый, почти профессиональный интерес, как у врача, нашедшего интересный симптом.

– Что? – прошептала Мариша, её голос был сиплым от бега и слёз.

– Стоишь посреди реки асфальта. Явно не для того, чтобы ловить такси. Утонуть решила? – женщина склонила голову набок. – Или уже почти утонула?

Мариша молчала. Она не могла говорить.

– Ладно, – вздохнула женщина. – Значит, так. Я не психолог и не добрая фея. Но и пройти мимо утопающего — не в моих правилах. Ты явно не сюда сбежала от домашней ссоры. Тут даже домов нормальных нет. Идём.

– Куда? – выдавила Мариша.

– Пока — ко мне. Это недалеко. Выпьешь горячего чаю. Поспишь. А завтра… завтра будем думать. Меня, кстати, Лиза зовут.

Что-то в тоне этой женщины — не матёрно-грубом, а твёрдом, деловом, не оставляющем места для паники, — заставило Маришу кивнуть. У неё не оставалось выбора. Да и не было сил его делать.

Квартира Лизы оказалась на первом этаже старой «хрущёвки». Она была маленькой, заставленной книгами, которые лежали не только на полках, но и стопками на полу, на стульях, на подоконнике, как своеобразная интеллектуальная брусчатка. Пахло чаем, бумагой и чем-то уютным, вроде корицы. На стене висел дешёвый постер с котом, упёршимся лапами в стену, и подписью: «Ты сильнее, чем думаешь». В обычное время Мариша бы фыркнула над таким примитивным позитивом. Сейчас этот глупый кот казался единственным светлым пятном во вселенной.

Лиза не заваливала её вопросами. Напоила крепким сладким чаем, дала чистую, огромную футболку с каким-то незнакомым логотипом, указала на старый, но чистый диван, застеленный пледом.

– Ванная там. Всё, что нужно, есть. Спи. Завтра утром поговорим. Ничего не бойся. Дверь у меня хорошая.

Мариша, всё ещё в ступоре, выполнила всё, как автомат. Умылась, переоделась, легла. И, к собственному удивлению, уснула почти мгновенно, как будто кто-то выключил её на тумблер. Её истощённая психика потребовала отключки.

Она проснулась от странного звука, не громкого, но зловещего. Скрип. Затем приглушённый удар, как будто что-то тяжёлое прислонили к двери. Потом шорох отвёртки в замочной скважине.

Сердце Мариши ушло в пятки, а потом подскочило к горлу. Она замерла на диване, глаза широко раскрылись в темноте. Это не мог быть сон.

Дверь с глухим щелчком подалась. В проёме, грузно опираясь на косяк, стоял он. Виктор. Его фигура была огромной и тёмной на фоне слабого света из подъезда. Пахло от него, даже через всю комнату, перегаром и дикой злобой.

– Ага… – сипло, с удовлетворением прошипел он, разглядев её на диване. – Нашлась, сучка. Думала, спрячешься?

Мариша не могла пошевелиться. Ужас сковал, как ледяной панцирь. Она отступила к стене, прижалась спиной к холодным обоям. В голове пронеслась единственная мысль: «Опять. Сейчас будет опять».

Но тут из-за его спины, абсолютно бесшумно, возникла Лиза. Она была в том же кардигане, а в руках у неё был не нож и не дубинка, а увесистый стеклянный предмет — статуэтка в виде пера, похожая на какую-то профессиональную премию. На лице не было ни страха, ни ярости. Было лишь сосредоточенное, даже слегка скучающее раздражение, как у человека, которого оторвали от интересной работы из-за пустяка.

– Я же ненавижу, когда портят хорошие замки, – абсолютно ровным, будничным голосом сказала она и со всего размаха, с отточенным движением, тюкнула тяжёлым стеклом Виктора в висок.

Звук был глухим, костяным. Виктор ахнул не столько от боли, сколько от неожиданности, его глаза округлились от изумления, и он рухнул на пол, как мешок с картошкой, с глухим стуком. Отвёртка выскользнула из ослабевшей руки и покатилась по паркету.

Мариша наблюдала за происходящим, не веря глазам.

Лиза, не спеша, поставила статуэтку на место, будто только что поправила вазу. Затем присела на корточки рядом с бесчувственным телом, ловко вывернула ему руки за спину и стянула запястья пластиковой стяжкой. Она действовала с пугающей, автоматической эффективностью.

А дальше началось то, что Мариша позже назовёт «Судом Лизы». Не судом закона — тот слишком медлителен, гуманен и подвержен человеческим слабостям. Это был суд частной, циничной, железной справедливости.

Лиза не стала его убивать. Смерть, поняла Мариша позже, была бы милостью. Милости он не заслуживал.

Стеклянная статуэтка, как потом узнала Мариша, оказалась премией за расследование о коррупции в детских домах.

Лиза сделала три телефонных звонка.

Первый — своему знакомому, бывшему следователю, ныне владельцу частного агентства безопасности.

– Серёж, тут у меня социальный мусор во взломанной квартире. Нужно вывезти и изолировать до утра. Да, жив. Нет, полицию не трогаем. Пока.

Второй — женщине-адвокату, специалисту по делам о насилии.

– Ира, готовь пакет. Жертва несовершеннолетняя, доказательства будут. И специфический запрос в суд. Нужна принудительная химическая кастрация как условие досудебного соглашения. Да, я знаю, что у нас такого в чистом виде нет. Найдём формулировки. Психиатрическая экспертиза, необходимость лечения от гиперсексуальности, угроза обществу. Судья Глухов, он пойдёт, у него самого дочь.

Третий — главному редактору жёлтого, но популярного городского портала.

– Вась, привет. Завтра к обеду будет горячее. Педофилия, домашнее насилие, взлом. Герой — местный «грузчик-любитель». Фото, видео, исповедь. Сделаем так, что он проснётся знаменитым. Только не раньше 14:00.

Через двадцать минут в квартиру вошли два немолодых, молчаливых мужчины в спортивных костюмах. Они взглянули на связанного и уже приходящего в себя Виктора без эмоций, как на груз.

– Это он? — спросил один, с бычьей шеей.

– Он самый, — кивнула Лиза. — Полный набор: насилие над ребёнком, угрозы, взлом. Материал для полиции собираю. Но сначала — интенсивный курс социальной адаптации.

Мужик хмыкнул:

– Адаптируем.

Их «адаптация» началась в подвале здания на окраине. Не было избиения до полусмерти. Просто инструктаж. Ему, всё ещё пьяному и теперь смертельно перепуганному, объяснили новые правила жизни. Тихо, медленно, вдалбливая каждую фразу.

Правило первое: он — никто. Его мнение, его желания, его жизнь не имеют никакой цены.

Правило второе: завтра он делает именно то, что ему скажут. Ни шага в сторону.

Правило третье: если он попытается сбежать или пожаловаться, его найдут. И тогда курс будет не социальным, а сугубо физическим. И продлится гораздо дольше.

Ему не дали спать. С ним просто сидели в серой, пустой комнате под лампой дневного света, и его собственный страх, подпитываемый холодными взглядами «инструкторов», делал основную работу.

Утром его привезли в кабинет к адвокату Ирине. Та, без единой улыбки, положила перед ним стопку бумаг.

– Вот ваши варианты, Виктор Николаевич. Вариант А: мы передаём в СК весь собранный материал. Заявление от несовершеннолетней, заключение судмедэксперта (его уже подготовили), фотофакт взлома, свидетельские показания (Лиза нашла соседку, которая «видела, как он подбирался к двери»). По совокупности и с учётом отягчающих — вы получаете 12-15 лет колонии строгого режима. Вам знакомо понятие «обиженные» в тюремной иерархии? Для вас там приготовят особый, очень тёплый приём.

Виктор побледнел. Он знал. Буквально вчера он сам был королём в своём замке из двух комнат. Теперь ему рисовали участь самого ничтожного существа в жесточайшей из иерархий.

– Вариант Б, — продолжила адвокат. — Вы добровольно соглашаетесь на принудительное лечение. Психиатрическое обследование уже установило у вас признаки расстройства влечений, представляющего опасность для общества. Вы подписываете согласие на курс инъекционных препаратов, подавляющих либидо, химическая кастрация, но в документах это будет называться именно «лечением». Одновременно вы как доброволец, по нашему особому приглашению, отправляетесь на вахту. На объект, куда мы вас направим. Там специфические условия труда. И полная изоляция от прежней жизни. Срок контракта — 10 лет. Любая попытка его нарушить — автоматически приводит в действие Вариант А.

Он пытался бубнить про адвоката, про то, что его заставили. Адвокат Ирина молча включила ноутбук. На экране запустилось видео с камеры наблюдения (сфабрикованное, но выглядевшее безупречно), где он в трезвом виде и якобы по собственному желанию соглашается на «меры по реабилитации». Его подпись на документах, которые ему сунули в подвале, уже красовалась в нужных местах.

У него не было выбора. Он подписал всё.

Его «вахта» оказалась на заброшенном карьере по добыче известняка в гиблой, безлюдной области. Чёрный, полукриминальный проект. Работа — долбить породу вручную, в пыли и холоде. «Коллеги», такие же, как он, согнанные со всего региона «добровольцы» на своеобразной частной каторге. Администрация, те самые «инструкторы» в ином качестве, знала о его «болезни». И, в целях «профилактики рецидивов», ему раз в три месяца делали укол. Препарат был самый дешёвый, с тяжёлыми побочными эффектами: ожирение по женскому типу, гинекомастия (рост груди), перепады настроения, постоянная слабость. Его мужская сущность методично растворялась в этом химическом коктейле, а тело превращалось в бесполое, тучное, больное.

Но и это было не всё. Лиза выполнила обещание редактору. В городском паблике, а затем и на местном телевидении, вышел «разгромный материал» о «группе лиц, эксплуатирующих трудовых мигрантов». В качестве «типичной жертвы» показали Виктора (его лицо, конечно, не скрыли). Со слов «очевидцев» рассказали историю алкоголика и домашнего тирана, который, спасаясь от уголовной ответственности за насилие над падчерицей, бежал на эту вахту. Его выставили полным ничтожеством, жалким, слабым, отвратительным существом. Теперь его знал в лицо весь город, и знал именно как отброс.

Одновременно, через свои связи, Лиза добилась, чтобы на него оформили огромный, нереальный микрозаём в нескольких МФО по поддельным документам. Теперь коллекторы раз в месяц звонили на старый номер его матери, которую Лиза предупредила, чтобы та просто слушала и клала трубку, и на его личный, отобранный начальством вахты, телефон, который изредка оказывался у Виктора, угрожая, требуя деньги. Это был постоянный, назойливый фон его существования, напоминание, что он в долговой яме перед системой.

Его жизнь стала идеальным адом, сконструированным по принципу кратера: никаких всплесков, никакой надежды, только ровное, бесконечное падение в бездну унижения, физической немощи и социальной смерти. Он не был в тюрьме. Он был в гораздо худшем месте — в полном, абсолютном бесправии, в ловушке из юридических соглашений, химических веществ и общественного презрения. Его наказание было пожизненным процессом.

Марише Лиза показала финальный акт этой мести лишь однажды, через полгода. Она нашла в интернете ролик, снятый кем-то из «вахтовиков» на телефон. На кадрах, трясущихся, плохого качества, было видно, как огромный, обрюзгший, почти не узнаваемый мужчина в грязной спецовке пытается увернуться от плевков и тычков более молодых рабочих. Его дразнили, называли «бабой», отнимали пайку. Он не сопротивлялся, только жалобно мычал, прикрывая голову руками. Это было жалко. И от этого жалкого зрелища не было никакого облегчения. Была лишь ледяная, окончательная констатация: угроза ликвидирована. То, что теперь копошилось на экране, человеком уже не было.

– Видишь? — тихо сказала Лиза, выключая видео. — Справедливость не всегда выглядит как торжество добра. Иногда она выглядит как акт качественной утилизации. Он больше никогда никого не тронет. Он теперь боится теней. И самое главное — он жив. Он будет жить очень долго. И каждое утро просыпаться в своём личном аду, который заслужил. Кусочек ада на земле. Это и есть возмездие.

Мариша кивнула. Она не чувствовала радости или удовлетворения. Она чувствовала тишину. Ту самую тишину, которую всегда выбирала её мать. Но в этой тишине не было страха. В ней был покой. Покой выжженного поля, на котором больше никогда не вырастет ядовитый сорняк.

Она продолжала жить с Лизой. Училась. Ходила на карате. Постепенно училась снова улыбаться. Её спасение не было прекрасным. Оно было страшным, циничным, пахло дезинфекцией и юридической макулатурой. Но оно было настоящим. Оно давало железобетонную гарантию безопасности, оплаченную адом, созданным для одного-единственного человека. Это и была цена её будущего. И Лиза, без колебаний, её заплатила.