Лампа...

Кладовка у бабушки была местом особенно притягательным. Особенно когда тебе шесть или семь. Дверь туда всегда скрипела, как будто заранее предупреждала: «Не лезь». За дверью пахло сразу всем — картошкой, старой тканью, пылью, укропом, квашеной капустой и чем-то ещё, как лето, застрявшее в банке.

На верхней полке, почти под самым потолком, стояла керосиновая лампа. Обычная, но настоящая — колбообразное стекло, металлическое пузо. Бабушка после переезда из барака  доставала её редко, когда вдруг отключали свет, и тогда лампа превращала кухню в другое пространство: углы шевелились, а я сидел тихо-тихо и боялся моргнуть, чтобы не спугнуть это чудо.

Оставшись в квартире один я подтащил табурет, встал на цыпочки, едва не уронив банку с гвоздями, и снял лампу.  Спички лежали на балконе у пепельницы.

Чирк и запах серы ударил в нос, а потом — керосин. Густой, маслянистый, взрослый запах. Пламя дрожало, росло, шептало что-то своё.

В тёмной кладовке стало уютно. Она словно задышала. Я почувствовал себя волшебником. Не понарошку — по-настоящему.

Послышались шаги — торопливые, знакомые. Сердце ухнуло вниз. Я даже не обернулся — просто смотрел на лампу, как будто она могла меня защитить.

— Получилось? — спросила бабушка.

Голос был не сердитый. Скорее удивлённый. Я повернулся. Она стояла в дверях, в своём фартуке, с улыбкой в уголках глаз. Подошла, посмотрела на фитиль, аккуратно подкрутила его.

— Коптит, надо чуть поменьше.

И села рядом. Лампа стояла между нами, тёплая домашняя. Бабушка молчала, я тоже. 

Теперь эта лампа  у меня, стоит на антресолях. Но иногда я перебирая старые вещи, трогаю холодное стекло и вспоминаю тот вечер, тот свет и бабушкину улыбку.