Стеклянный человек на железном мосту

Он стоял на мосту в час, когда город уже выдохнул вечернюю усталость, но ещё не зажег все фонари. Серые воды реки тащили в никуда обрывки отражений: витрины, лица, чужие улыбки.

— Ну и долго ты будешь стоять здесь памятником самому себе? — спросил он своё отражение в тёмной воде. Отражение молчало. Оно всегда молчало. Потому что всю жизнь говорило только то, что от него хотели услышать.

Он вспомнил утро. Каждое утро он надевал не костюм, а панцирь чужих ожиданий. Тяжелый, как рюкзак, набитый камнями. Каждый камень — это «будь удобным», «не высовывайся», «оправдай надежды». Он нёс эту ношу так долго, что спина срослась с панцирем, и ему казалось, что это и есть его кожа.

— Знаешь, — сказал он ветру, — говорят, что человек — это кузнец своего счастья. Чушь. Я был просто наковальней. Всякий, кому не лень, стучал по мне молотом своих претензий.

Но сегодня случилось что-то странное. Сегодня он увидел трещину. В панцире. Сквозь неё пробивался слабый, почти незаметный свет — свет его собственной, давно забытой души.

Он вспомнил слова, которые когда-то прочитал на выцветшей бумажке, засунутой в старую книгу: «Подумай, как трудно изменить себя самого — и ты поймёшь, сколь ничтожны твои возможности изменить других».

В этот момент он понял главную метафору своей жизни.

Он всю жизнь пытался быть витражом. Красочным, сложным, дорогим. Он ловил чужие лучи, преломлял их, играл цветами, пытаясь понравиться зрителю. Он боялся, что если убрать подсветку извне, он станет просто куском мутного стекла. Он оправдывал ожидания тех, кто смотрел на него снаружи, думая, что умирать он будет на их глазах, под их одобрительный шепот.

Но сейчас, глядя в воду, он понял: умирать он будет один. Без них. А значит, и жить нужно — для себя.

И тогда он решился. Он сбросил панцирь. Он вынул себя из витража.

Он остался просто Стеклянным Человеком. Прозрачным, без рисунка, без чужой подсветки.

— Страшно? — спросил он себя.
— Впервые не страшно, — ответил внутренний голос.

Стекло — хрупкое. Но у него есть удивительное свойство: если ты чист внутри, свет проходит сквозь тебя, не искажаясь. И если кто-то стоит рядом, он видит не цветные картинки на тебе, а свет, который за тобой. Или свою собственную тень, которую ты не загораживаешь.

Стеклянный человек сошел с моста. Он побрел в ту сторону города, где не было витрин и толп, где пахло не выхлопными газами, а мокрой листвой.

Он думал о друзьях. О тех, кто остался. Оказалось, что пока он носил панцирь, друзей было много. А когда он снял его — осталось двое. Двое, кто не испугался прозрачности. Кто не пытался снова раскрасить его в удобные цвета, а просто встал рядом, чтобы ветер не казался таким холодным.

«Дружи с теми, в ком уверен», — прошелестела листва.

Он засмеялся. Впервые за долгие годы. Смех был скрипучим, как у несмазанной двери, но это был его смех.

Он подумал о тех, кто говорил ему: «Ты должен». О тех, кто ждал от него подвигов и свершений, вписывая его в сценарий своей собственной жизни.

— Свои победы я держу сам, — сказал он луне, которая робко выглянула из-за тучи. — И свои поражения тоже. Но теперь это мои победы. Они пахнут потом и свободой, а не чужими духами.

Он шел и учился. Учился видеть, а не оглядываться назад. Учился молчать, не оправдываясь. Вспомнил он мудрое изречение: «Великое искусство — уметь учиться многому, но браться сразу за малое». Сейчас он осваивал простые вещи: дышать, идти, быть.

Человек не сдаётся? Нет. Человек не сдавался. Человек просто перестал быть марионеткой. Он взял нити своей жизни в свои руки. Они оказались жесткими, колючими, но такими родными.

— Судьба? — усмехнулся он, подходя к своему старому дому, который сегодня казался новым. — Пока человек не сдался, он сильнее своей судьбы. Я не веду войну с миром. Я просто перестал быть его пленником.

Он вошел в пустую квартиру. В ней не было ничего, кроме него и лунного света, льющегося в окно. Стеклянный человек подошел к зеркалу.

В зеркале стоял он. Без прикрас, без ролей, без панциря. Хрупкий, прозрачный, уставший, но живой.

Вдруг произошло нечто волшебное. Луч уличного фонаря, пробившись сквозь запыленное окно, осветил его. Стеклянный Человек засиял тысячами бликов. Свет не отражался от него, а проходил сквозь него. В этом сиянии не было фальши — только искренность настоящего момента.

— Здравствуй, — сказал он себе. — Я так долго тебя искал. Имей мужество пользоваться собственным умом... И собственным сердцем.

За стеной залаяла собака. Где-то заплакал ребенок. Мир жил своей жизнью, не спрашивая у него разрешения. Но теперь и он жил своей. И это было главной победой.