Молодая

Она была молодой, некоторые могли бы даже назвать её красивой. Жаль, что она не умела за собой ухаживать. Никакого понятия о правильном макияже: тушь как попало, помада — чуть криво, будто наспех, в тёмном подъезде. От неё пахло дешёвым мылом, тем самым, от которого кожа скрипит, и ещё — дешёвыми понтами. Этим горьковатым запахом желания казаться.
 
Но девочка была влюблена в себя. По уши. Свято и слепо.

Она всегда повторяла это как мантру, шептала перед сном и бубнила в такт шагам: Я лучшая. Я самая-самая. Эти слова стали её панцирем и её единственной молитвой.

Конечно, она привлекала мужчин. Но лишь своей молодостью — той силой, что светилась сквозь неумелый макияж и синтетическую ткань.
А сама же она не чувствовала ничего. Ни трепета, ни желания. Её тело было инструментом, улыбка — отработанным жестом.
Она делала всё, чтобы мужчине было приятно, с ледяной, методичной старательностью, и лишь с одной целью: услышать заветное — «Ты самая лучшая».
Это была не просьба о любви, а требование сакрального подтверждения.

Постепенно, нехотя, она научилась менять мужчин. Не из-за ссор или скуки. А потому что один сказавший — это случайность. Два — совпадение. А три, четыре, пять... Это уже статистика. Неопровержимое доказательство для самой себя и для равнодушного мира. Каждый новый мужчина — трофей, клеймо на невидимом паспорте «самой-самой». Живой аргумент в бесконечном внутреннем споре.

Её жизнь превратилась в странный, безрадостный конвейер: встреча, отработка жестов, получение фразы, охлаждение, поиск нового зрителя для своего культа. С каждым разом панцирь из мантры становился толще и звонче, а внутри, в той самой молодой и, может быть, симпатичной девушке, росла абсолютная, оглушающая тишина. Тишина пустого алтаря, где поклоняются зеркалу.

А проблемы — они из детства. Из той тесной квартиры, пропахшей усталостью.
Там не было отца.
Там была мать-одиночка, сгорбленная под тяжестью двух работ и несостоявшейся жизни. Её руки, грубые от мытья полов, знали не только ласку. Чаще — размах. Удар. Щипок до синяка за разбитую чашку, за двойку, за простое существование, которое ей было не по карману.

Девочка научилась замирать. Сжиматься. Материнская любовь была мифом, страницей из книжки, сюжетом из жизни подружки.
Тело стало первой вещью, которую можно было предложить в обмен на что-то другое. На ласку. На одобрение. На слово «лучшая» вместо крика «дрянь!».

И теперь, выбирая мужчин в возрасте, которые ей в отцы годятся, она неосознанно ищет того, кто сильнее той матери из прошлого. Кто сможет запретить, остановить, контролировать — но уже без боли. Или с такой болью, которую можно наконец-то назвать любовью. Она подставляет под их власть своё пока ещё молодое и упругое тело, свои наивные мечты, свою жажду, в надежде, что сильная рука, которая опустится на её плечо, будет не для удара, а чтобы наконец погладить.

Конвейер её побед — это длинная, кривая дорога обратно в ту самую кухню, где пахло пережаренным маслом и страхом. Она — та же девочка, которая вжалась в стену, чтобы занять как можно меньше места. И которая теперь, став немного самостоятельной, требует от каждого встречного признания её исключительности — лишь чтобы заглушить эхо материнского крика и доказать тому призраку в прошлом: «Смотри, они меня любят. Я — лучшая. Я чего то стою в этом мире.
Я стою любви».

Девочка, девочка. Мне жаль тебя.
Жаль твою искалеченную душу, в которой «любовь» и «боль» слились в один клубок, разобрать который уже нет сил.
Жаль твою загубленную молодость, растраченную не на дерзкие мечты и ошибки, а на отработку жестов, на сбор пустых подтверждений от чужих и равнодушных.
Но больше всего мне жаль твоё будущее, которого ты себя лишила. Оно уже написано этим конвейером. Оно — в одном зеркале, которое однажды станет слишком тяжёлым, чтобы в него смотреть. В нём не будет ни тебя, ни их. Будет только та самая тишина. Пустая, звонкая, без возраста.
Ты молишься зеркалу, а оно давно превратилось в дверь, ведущую в никуда. И ты, не замечая, делаешь шаг за шагом, повторяя свою единственную молитву, навстречу тому единственному будущему, которое ты себе позволила, — стать вечным призраком в чужих сюжетах.