Лекция 12. Эпизод 1

          Лекция №12. Символы отчуждения: Анатомия одного жеста


          Цитата:

          Вернувшись к площадке, он запустил руку в верхний карман Стивена и сказал:
          – Позвольте одолжиться вашим сморкальником, вытереть нашу бритву.
          Стивен покорно дал ему вытащить и развернуть напоказ, держа за угол, измятый и нечистый платок. Бык Маллиган заботливо вытер лезвие. Вслед за этим, разглядывая платок, он объявил:
          – Сморкальник барда. Новый оттенок в палитру ирландского стихотворца: сопливо-зелёный. Почти ощущаешь вкус, правда?
          Он снова поднялся к парапету и бросил долгий взгляд на залив. Ветерок шевелил белокурую, под светлый дуб, шевелюру.


          Вступление


          Читатель, впервые открывающий роман Джеймса Джойса, неизбежно сталкивается с ощущением полной дезориентации в мире текста, и это чувство лишь усиливается по мере погружения в повествование. Мир первого эпизода «Телемаха» предстаёт перед ним как хаотичный, почти неуправляемый поток бытовых деталей, обрывочных реплик и многозначительных жестов, которые, кажется, не складываются в единую картину. Особую сложность для неподготовленного восприятия представляет фигура Бакка Маллигана, чьи действия балансируют на грани дружеской фамильярности и откровенного оскорбления, заставляя читателя постоянно сомневаться в истинных намерениях этого персонажа. Однако именно в этой кажущейся хаотичности повествования скрыт глубочайший порядок, тщательно выстроенный автором для решения сложных художественных задач, требующий от нас предельного внимания. Каждая, даже самая незначительная на первый взгляд деталь в прозе Джойса работает на создание многомерной картины человеческого существования, где внешнее всегда отражает внутреннее. Жест Маллигана, запускающего руку в карман Стивена за носовым платком, относится именно к таким ключевым микро-событиям, требующим самого пристального, почти детективного анализа. На поверхности этой сцены мы видим всего лишь бытовой эпизод утреннего туалета, полный специфического, мрачноватого юмора, который мог бы показаться забавным, если бы не его последствия. Но за этим внешним, легко читаемым слоем скрывается сложнейшая система символических, психологических и социальных координат, определяющих судьбы героев. Анализ этой, казалось бы, незначительной сцены позволяет нам увидеть, как из мельчайших деталей постепенно складывается трагическая картина человеческого одиночества, предательства и мучительного поиска себя в мире, лишённом былых ориентиров. Это микроскопическое исследование одного жеста открывает перед нами дверь в макрокосм всего романа, где каждая мелочь имеет своё сакральное значение. Мы должны научиться читать этот язык жестов и символов, чтобы понять подлинную глубину джойсовского текста.

          Чтобы в полной мере понять глубину и многозначность этой сцены, необходимо учитывать весь сложный контекст раннего утра 16 июня 1904 года в башне Мартелло, и этот контекст поистине неисчерпаем. К моменту описываемых событий читатель романа уже стал свидетелем пародийной мессы, которую Маллиган совершил на площадке башни, используя бритву и зеркальце вместо священных атрибутов, тем самым кощунственно переосмыслив сакральный ритуал. Мы уже слышали его язвительные насмешки над «греческим» именем Стивена и над его погруженностью в траур, которые обнажают глубокую пропасть между их мировосприятием. В башне также присутствует англичанин Хейнс, чьи ночные кошмары о чёрной пантере и оксфордское высокомерие создают важный фон колониального напряжения между двумя культурами, делая башню микромоделью всей Ирландии. Центральной же, определяющей всё настроение утра темой становится смерть матери Стивена и его мучительный отказ преклонить колени у её смертного одра, груз которого невыносимо давит на его плечи. Маллиган уже успел в разговоре обвинить Стивена в убийстве матери, пусть даже в форме пересказа слов своей собственной тётки, и это обвинение повисло в воздухе тяжёлым облаком. Этот тяжёлый, исповедальный разговор оставил в душе Стивена кровоточащую рану, которую Маллиган своими шутками продолжает расковыривать снова и снова, не давая ей зажить. Стивен находится в состоянии глубочайшей депрессии и саморефлексии, его воля полностью парализована чувством вины и тяжестью недавней утраты, он словно плывёт по течению без руля и ветрил. Именно в этот момент предельной психологической уязвимости главного героя и происходит анализируемая нами сцена с носовым платком, которая становится своеобразной кульминацией утреннего психологического террора. Вся предшествующая атмосфера эпизода готовит нас к пониманию того, что этот жест не может быть случайным или невинным. Тень матери, обвинения в предательстве и колониальный контекст — всё это спрессовано в нескольких секундах взаимодействия двух молодых людей на фоне древней башни.

          Действие Маллигана, на самый поверхностный взгляд, исполнено показной заботы и той особой дружеской фамильярности, которая свойственна близким людям, делящим кров и трапезу. Ему действительно необходимо вытереть лезвие бритвы, и он, недолго думая, бесцеремонно, но с шутливой вежливостью обращается за помощью к Стивену, словно это самая естественная вещь в мире. Эта бесцеремонность является неотъемлемой, определяющей чертой его яркого, экстравертного характера, его манеры общения, которую многие могли бы даже счесть обаятельной, если бы не были знакомы с подоплёкой их отношений. Однако за привычной, почти ритуальной фамильярностью скрывается нечто гораздо более глубокое и тревожное, чем просто бытовая необходимость, а именно — осознанная или интуитивная демонстрация власти. Жест Маллигана представляет собой акт символического присвоения, демонстрацию неоспоримой власти над личным пространством и даже над физическим телом другого человека, над его суверенной территорией. Он вторгается в интимную, сокровенную сферу Стивена без малейшего спроса, воспринимая это как своё неотъемлемое, данное свыше право, почти как право сильного. Стивен же, в свою очередь, не оказывает никакого сопротивления, а покорно, почти механически позволяет это сделать, что является формой глубочайшего самоотстранения и отказа от собственной воли. Эта короткая сцена становится своего рода микромоделью всех их последующих отношений: хищник и его жертва, актёр и пассивный зритель, циник, отрицающий любые ценности, и идеалист, раздавленный жестокой реальностью существования. Мы видим здесь не просто приятельскую размолвку, а экзистенциальную драму двух несовместимых способов бытия в мире. В этом микроскопическом эпизоде проступают контуры будущего разрыва, который станет неизбежным следствием такого фундаментального неравенства. Пассивность Стивена здесь не столько слабость, сколько осознанный уход от борьбы, в которой он заведомо обречён на поражение из-за своей погружённости в траур.

          Предметом нашего пристального, детального анализа в данной лекции станет не только сам физический жест Маллигана, но и вся цепочка его последствий, тянущаяся через весь роман. Мы внимательно проследим, каким образом обычный носовой платок в руках циничного манипулятора постепенно превращается в многослойный символ поэтического творчества, национального унижения и личной скорби. В этом предмете также сконцентрируются темы телесной немощи, траура и мучительной ирландской идентичности, которые являются лейтмотивами всего произведения. Маллиган не просто вытирает своё лезвие о чужую вещь, он совершает настоящий ритуал профанации, оскверняя личную вещь Стивена и тем самым вторгаясь в святая святых его души. В его руках этот платок становится знаменитым «сморкальником барда», объектом для изощрённой эстетической насмешки, которая бьёт не в бровь, а в глаз. Он находит в нечистоте платка новый, доселе невиданный «оттенок» для палитры ирландского стихотворца, тем самым низводя высокое искусство до уровня физиологии, до плоскости грубого телесного низа. Эта интеллектуальная операция по переводу личной трагедии в плоскость плоской, циничной шутки есть суть метода Маллигана, его способ защититься от сложности мира. Завершающий жест сцены — отстранённый, задумчивый взгляд на море и ветер в волосах — показывает его полную эмоциональную невовлечённость, его неспособность к состраданию. Контраст между внутренней душевной бурей Стивена и внешним благодушным спокойствием Маллигана достигает в этой сцене своего драматического апогея, обнажая пропасть между ними. Этот контраст становится визуальным воплощением их метафизической несовместимости, которая и составляет ядро конфликта первого эпизода. Море и ветер выступают здесь не просто фоном, а полноправными участниками драмы, подчёркивающими одиночество каждого из героев.


          Часть 1. Поверхностный взгляд: Что видит неискушённый читатель


          Для читателя, ещё не погружённого во все смысловые подтексты романа Джойса, эта сцена выглядит как довольно типичная бытовая зарисовка, каких много в любом реалистическом романе. Она наполнена тем особым ирландским колоритом, который автор так тщательно воспроизводит на страницах своего произведения, создавая эффект документальной достоверности. Двое молодых людей находятся на старой военной башне ранним утром, и между ними происходит самый обыденный разговор, полный лёгкой, ни к чему не обязывающей болтовни. Один из них, Бак Маллиган, ведёт себя крайне эксцентрично, но при этом по-свойски, по-дружески, как это часто бывает между приятелями, которые давно знают друг друга. Ему срочно понадобилось вытереть бритву, и он, ни секунды не колеблясь, лезет в карман к своему товарищу за носовым платком, что в дружеской среде может считаться нормой. Стивен, напротив, выглядит в этой сцене пассивным, явно уставшим и глубоко погружённым в свои собственные невесёлые мысли, не реагируя на внешние раздражители. Он никак не реагирует на эту бесцеремонность, не выказывает ни удивления, ни возмущения, что можно списать на его замкнутый характер. Маллиган тщательно вытирает лезвие своей бритвы, после чего, пристально глядя на платок, отпускает остроумную шутку, явно рассчитывая на одобрение. Он называет платок «сморкальником барда» и начинает иронизировать над его цветом, ожидая, что Стивен оценит его остроумие и поддержит разговор. Завершается вся эта сцена тем, что Маллиган, так и не дождавшись ответной реакции, просто отворачивается к морю, начиная любоваться открывающимся пейзажем, не придавая значения молчанию друга. Для неподготовленного взгляда здесь нет ничего особенного: просто утро, просто люди, просто шутка, которая не нашла отклика.

          На этом уровне наивного, поверхностного восприятия характер Маллигана кажется читателю просто весёлым и циничным молодым повесой, который любит быть в центре внимания. Его поведение легко списать на молодость, богемный образ жизни и природную склонность к эпатажу окружающих, что делает его даже в чём-то привлекательным. Реплика про «сопливо-зелёный» цвет платка может показаться довольно удачной и тонкой игрой слов, свидетельствующей о его несомненном остроумии. Такая игра слов представляется вполне характерной для литературной богемной среды, к которой принадлежат оба героя, и она могла бы вызвать улыбку. Стивен же предстаёт в этом прочтении фигурой мрачной, нелюдимой и, возможно, просто-напросто лишённой здорового чувства юмора, что делает его социально неловким. Читатель на этом этапе может даже невольно посочувствовать Маллигану, которому приходится мириться с таким унылым, вечно погружённым в себя соседом, не способным поддержать беседу. Вопрос Маллигана «Почти ощущаешь вкус, правда?» звучит как дружеское приглашение к совместному подтруниванию над общей бытовой ситуацией, попытка разрядить обстановку. Отказ Стивена от участия в этой игре только усиливает первое впечатление его социальной неловкости, его неумения быть «своим в доску». Кажется, что именно Стивен своим поведением создаёт ту гнетущую атмосферу, а Маллиган безуспешно пытается её разрядить, взяв на себя роль тамады. Такое прочтение полностью переворачивает ситуацию, делая жертву виноватой в собственной угнетённости, что, конечно, далеко от истины, но психологически объяснимо.

          Однако даже самый неискушённый и неподготовленный читатель может заметить некоторые явные несоответствия в этой, казалось бы, комической сцене, которые настораживают. Упоминание о том, что платок у Стивена «измятый и нечистый», явно выбивается из общего тона лёгкой, беззаботной шутки, привнося ноту дисгармонии. Эта неожиданная деталь добавляет в сцену неприятный, почти натуралистический оттенок, граничащий с физическим отвращением, и заставляет задуматься о состоянии владельца. Маллиган, называя Стивена «бардом», не просто дружески подшучивает, а навешивает на него определённый социальный ярлык, который может быть ироничным. Само слово «сморкальник» является нарочито сниженным, даже вульгарным синонимом слова «носовой платок», и выбор его не случаен. Оно разительно контрастирует с тем возвышенным образом поэта-творца, который, возможно, пытается культивировать Стивен, и этот контраст создаёт комический, но и унизительный эффект. Это слово словно возвращает Стивена с небес высокой поэзии на грешную землю, в мир грубых телесных отправлений, лишая его ореола исключительности. Жест, которым Стивен позволяет вытащить платок из своего кармана, описанный словом «покорно», говорит о его крайне подавленном состоянии, граничащем с апатией. Он словно полностью отстраняется от всего происходящего, наблюдая за собственным унижением как бы со стороны, не находя в себе сил вмешаться. Эти нюансы начинают понемногу разрушать первое впечатление безобидной дружеской ссоры и заставляют присмотреться к происходящему внимательнее. Внимательный читатель уже на этом этапе может заподозрить, что за внешней лёгкостью скрывается нечто более серьёзное и тревожное. Диссонанс между формой и содержанием становится очевидным, если остановиться и задуматься над смыслом каждого слова и жеста.

          Реакция Маллигана на платок также явно выходит за привычные рамки простой утилитарности или бытовой необходимости, приобретая характер нездорового любопытства. Он не просто вытирает лезвие и возвращает вещь владельцу, а затем пристально «разглядывает» платок, словно видит его впервые или ищет в нём что-то особенное. Этим действием он превращает обычный предмет личной гигиены в некий объект для пристального изучения, почти музейный экспонат, выставленный на всеобщее обозрение. Его последующее объявление «Сморкальник барда» звучит как самый настоящий театральный анонс, как представление новой, скандальной пьесы. Это представление публике, то есть Хейнсу, некоего диковинного, забавного экспоната, найденного в кармане у друга, рассчитано на внешний эффект. Он словно невольно приглашает англичанина оценить его остроумную находку и разделить с ним веселье, сделав того своим союзником в насмешке над Стивеном. В этом жесте есть что-то от коллекционера или учёного-естествоиспытателя, препарирующего бабочку, а не от друга, общающегося с равным. Он вычленяет в грязном платке «новый оттенок» и предлагает его как свежую, оригинальную идею для ирландской поэзии, тем самым эстетизируя физиологию. Тем самым Маллиган придаёт обычному физиологическому факту некий эстетический статус, делая его предметом искусства, пусть и самого низкого пошиба. Этот циничный перевод физиологии в область эстетики и есть суть его жестокой насмешки, которую Стивен не может не чувствовать, но против которой бессилен. Это не просто шутка, это целая философская позиция, утверждающая примат телесного над духовным, выраженная через бытовой жест. Стивен оказывается заложником этой философии, которая обесценивает его траур и его искусство, сводя их к простой физиологии.

          Взгляд Маллигана, который он затем бросает на морской залив, кажется читателю резким и не совсем логичным переходом, нарушающим течение сцены. Только что всё его внимание было целиком сосредоточено на платке, на реакции Стивена, на собственной бритве, и вдруг такой резкий поворот. И вот он уже с явным удовольствием отворачивается к морю, любуясь открывшимся видом, словно забыв о том, что только что произошло. Для наивного читателя это просто естественная смена деятельности после завершения одного дела, переход к новому занятию. Ветерок, играющий и шевелящий его волосы, добавляет этой финальной картине почти идиллический, даже романтический оттенок, смягчая предыдущую напряжённость. Маллиган на какое-то мгновение предстаёт перед нами эдаким античным героем или поэтом, вдохновлённым морской стихией и свободой. Он словно вдохновляется морской стихией, как только что в разговоре цитировал Элджи, демонстрируя свою связь с великой культурной традицией. Этот образ резко контрастирует с только что разыгравшейся прозаической сценой, создавая некоторый разрыв в читательском восприятии, который сбивает с толку. Но этот разрыв пока ещё не осознаётся читателем как нечто глубоко значимое, как ключ к пониманию характера Маллигана. Он списывается на прихотливость и изломанность авторского стиля повествования, на его манеру рвать повествование. Однако на самом деле этот контраст является важнейшим художественным приёмом, подчёркивающим душевную чёрствость и эгоцентризм персонажа. Способность Маллигана так легко переключаться с жестокой насмешки на возвышенное созерцание говорит о его глубокой внутренней раздвоенности или, напротив, о пугающей цельности циника, для которого всё есть лишь материал для самоутверждения.

          Важно также отметить и ту роль, которую играет в этой сцене бритва, если смотреть на неё глазами неискушённого читателя, не искушённого в символизме. Бритва в данном контексте — это просто самый обычный мужской аксессуар, инструмент для бритья, необходимый в утреннем туалете каждого джентльмена. Маллиган использовал его по самому прямому, утилитарному назначению несколько минут назад, и теперь ему нужно привести инструмент в порядок. Тот факт, что он так тщательно и «заботливо» вытирает лезвие после использования, говорит о его аккуратности и, возможно, даже педантичности в бытовых вопросах. Это качество даже может вызвать у читателя невольную симпатию к персонажу, который следит за своими вещами, в отличие от неряшливого Стивена. Маллиган вполне мог бы вытереть бритву о собственную рубашку или штаны, но предпочитает использовать платок своего друга, что можно трактовать по-разному. Это можно трактовать как проявление той самой фамильярности, когда общими становятся даже самые личные вещи, что характерно для тесной дружбы. В таком контексте отказ Стивена от серых брюк, о котором говорилось ранее в эпизоде, выглядит ещё более странно и нелюдимо. Стивен, в отличие от Маллигана, совершенно не готов к такому уровню бытовой близости, он держит дистанцию даже в мелочах, что может раздражать его общительного друга. Таким образом, бритва становится не просто инструментом, а маркером различий в их характерах и представлениях о границах личного пространства. Для Маллигана границы личного пространства — понятие весьма условное, особенно когда речь идёт о его собственном удобстве.

          Фигура Стивена на протяжении всей этой продолжительной сцены остаётся практически неподвижной и полностью безмолвной, что само по себе является сильным выразительным средством. Он не возражает Маллигану, не шутит в ответ, никак не поддерживает разговор и даже не смотрит на собеседника, уйдя в себя. Его глубокое молчание и полная неподвижность могут быть восприняты как знак полного согласия со всем происходящим, как отсутствие собственной позиции. Читатель, привыкший к активным, действующим литературным героям, может счесть Стивена скучным и пассивным персонажем, не заслуживающим особого внимания. Однако именно в этом красноречивом молчании и неподвижности кроется его внутренняя драма, его способ противостоять внешнему давлению. Он сознательно не участвует в той игре, которую навязывает ему Маллиган, но и не в силах из неё выйти, оказавшись в ловушке собственной слабости. Его покорность — это особая форма пассивного сопротивления, абсолютно невидимая для поверхностного читательского взгляда, который ищет активных действий. Маллиган же, напротив, является главным двигателем всей этой сцены, её режиссёром и основным актёром, заполняющим собой всё пространство. Стивен своей неподвижностью создаёт вакуум, в котором слово Маллигана звучит особенно громко и властно, но этот вакуум также и гасит его энергию. Молчание становится для Стивена единственно возможной формой сохранить себя, не дать вовлечь себя в чужую игру и не предать свою боль. Это молчание — не пустота, а огромное внутреннее напряжение, которое внимательный читатель должен суметь почувствовать и расшифровать.

          Таким образом, самый первый, наивный взгляд на анализируемый фрагмент текста фиксирует лишь его внешний, событийный рисунок, оставляя за скобками всё глубинное содержание. Это сцена лёгкой, чуть циничной дружеской пикировки на фоне красивого морского пейзажа, не более того. Маллиган в этом прочтении кажется душой компании, остроумным и жизнерадостным циником, которого можно даже полюбить за его энергию. Стивен же выглядит лишь его угрюмой и малоприятной тенью, портящей всё веселье своей мрачностью и нелюдимостью. Шутка про «сопливо-зелёный» цвет запоминается как образец специфического, грубоватого ирландского юмора, который может кого-то развлечь, а кого-то и покоробить. Жест с платком остаётся в памяти всего лишь бытовой мелочью, не заслуживающей особого внимания и анализа, мелкой деталью утреннего туалета. Море и ветер выступают в роли живописных декораций, придающих всей сцене некоторую поэтичность и даже возвышенность, делая её красивой картинкой. Однако такое поверхностное прочтение оставляет за своими скобками главное — внутреннюю психологическую драму героев, которая и составляет суть романа. Оно не объясняет ни острого напряжения, возникающего между ними, ни той глубокой боли, которую испытывает Стивен, ни циничной жестокости Маллигана. Чтобы действительно понять всё это, необходимо от бытового уровня перейти к сложному анализу, вскрывающему подтексты и символы, которыми насыщен каждый сантиметр джойсовской прозы. Только такой подход позволит нам приблизиться к пониманию грандиозного замысла автора.


          Часть 2. Хирургия вторжения: «Вернувшись к площадке, он запустил руку в верхний карман Стивена»


          Возвращение Маллигана к площадке после кратковременного спуска вниз — это не простое механическое перемещение в пространстве башни, а жест, полный символического значения. Это прежде всего его возвращение на излюбленную, можно даже сказать, «сценическую» позицию, с которой удобно вести наблюдение и доминировать над окружающим пространством. Ранее в этом же эпизоде он уже поднимался на эту самую орудийную площадку, чтобы совершить свою пародийную мессу, используя высоту как подобие амвона. Тогда он с той же высоты демонстрировал Стивену море, называя его «великой и нежной матерью», устанавливая тем самым свою версию сакрального. Эта площадка становится для него своеобразным амвоном, кафедрой или даже троном, с которого он вещает свои истины и вершит свой суд над окружающими. Спустившись вниз за бритвой и вновь вернувшись на площадку, он тем самым замыкает определённый цикл своего утреннего ритуала, придавая действиям характер завершённости. Частью этого сложного ритуала, несомненно, является и систематическое унижение Стивена, которое он проводит с завидным постоянством и артистизмом, превращая жизнь друга в непрерывный спектакль. Этот циклический жест подчёркивает некую замкнутость его мира на самом себе, его неспособность выйти за пределы собственной роли. Он словно актёр, который физически не может покинуть сцену даже на самую короткую минуту, и его жизнь становится непрерывным лицедейством. Вся его жизнь в романе предстаёт перед нами как непрерывный, никогда не прекращающийся перформанс, где он играет самого себя до полного слияния с ролью. В его руке в этот момент находится бритва, которая совсем недавно служила орудием для кощунственного жертвоприношения, заменяя собой священный потир. Теперь этот же самый предмет вновь становится центром внимания, связывая воедино утреннее богохульство и последующее бытовое действо, придавая последнему оттенок святотатства.

          Глагол «запустил руку» выбран Джойсом отнюдь не случайно, он несёт в себе совершенно определённый смысловой оттенок агрессии и пренебрежения. В этом слове явно слышится указание на грубое, стремительное и даже насильственное вторжение в чужое пространство, лишённое всякой деликатности. Это не вежливая просьба и не осторожное, деликатное движение, а именно «запустил» — как руку в мешок или в клетку с диким зверем, не задумываясь о последствиях. Маллиган действует так, словно запускает руку в собственный карман за вещью, которую сам же там и забыл, настолько он уверен в своём праве. Он не спрашивает у Стивена разрешения, он просто берёт то, что считает своим по некому праву сильного или праву близкой дружбы, которую сам же и трактует. Верхний карман пиджака — это место, максимально близкое к сердцу и груди человека, хранилище самых личных вещей, почти сакральное пространство. Вторгаясь туда своей уверенной рукой, Маллиган символически вторгается в сокровенное пространство другого человека, насилуя его личные границы без всякого стеснения. Для Стивена, который и без того чувствует себя морально обнажённым и абсолютно уязвимым, это очередной болезненный удар по его и без того хрупкому чувству собственного достоинства. Его воля и способность к какому-либо сопротивлению полностью парализованы душевным кризисом, он не может защитить даже эту малость. Эта сцена является прямой психологической параллелью к более раннему моменту, когда Маллиган вторгся в его внутренний мир. Тогда Маллиган точно так же «запустил руку» в его мысли и чувства, интерпретируя его сны и обвиняя в самых страшных грехах без всяких на то оснований. Он также цинично обвинял его в смерти матери, не имея на это никакого морального права, присваивая себе роль судьи. Таким образом, физическое вторжение в карман является лишь материальным продолжением того психологического насилия, которое Маллиган систематически осуществляет на протяжении всего утра. Рука в кармане — это метафора его постоянного вмешательства в душу Стивена.

          Весьма показательно и глубоко символично, что Маллигану нужен не просто носовой платок как таковой для его утилитарной цели. Ему нужен именно «сморкальник», как он его мысленно и словесно окрестит всего через несколько мгновений, подготавливая почву для своей насмешки. Это уничижительное слово, которое он вскоре употребит, уже сейчас витает в воздухе, предопределяя его отношение к вещи Стивена как к чему-то низменному и недостойному уважения. Ему нужен не столько сам платок для сугубо утилитарной цели, сколько некий предмет для циничной насмешки, реквизит для его театра. Бритва же, напротив, является его собственной, блестящей, острой и дорогой ему вещью, которую он бережёт и которой гордится. Она выступает в этой сцене символом его цивилизованности, профессионального успеха и телесного здоровья, всем тем, что он в себе культивирует. Контраст между его ухоженным, сверкающим инструментом и чужим, измятым и нечистым платком разителен и даёт обильную пищу для насмешки над Стивеном. Вытирая острое лезвие о чужой, грязный платок, он словно очищает своё от соприкосновения с чуждой ему грязью, утверждая своё превосходство. При этом он совершает этот интимный акт максимально демонстративно, на глазах у Хейнса, делая унижение Стивена публичным. Он делает Стивена невольным, но от этого не менее мучительным соучастником его собственного унижения, заставляя его молчаливо терпеть всё это. Рука Маллигана, запущенная в карман, становится осязаемой метафорой той власти, которую он имеет над своим другом, и той лёгкости, с которой он этой властью пользуется. Вся сцена построена на этом контрасте между сияющей бритвой и грязным платком, между здоровьем и болезнью, между силой и слабостью. Маллиган утверждает себя через отрицание другого, через демонстрацию его несостоятельности, и этот жест — квинтэссенция такого самоутверждения.

          Ни в коем случае нельзя забывать и о постоянном присутствии в башне англичанина Хейнса, который является молчаливым зрителем всего происходящего и важным катализатором событий. Маллиган прекрасно осознаёт, что на него сейчас смотрят глаза этого чужака, представителя враждебной нации, и его действия рассчитаны на этого наблюдателя. Он в этот момент играет роль гостеприимного, но слегка эксцентричного хозяина и остроумного собеседника, который развлекает гостя забавными сценками из местной жизни. Одновременно с этим он безжалостно унижает Стивена, используя его как реквизит для своего спектакля, как комический персонаж для развлечения англичанина. Жест с платком — это неотъемлемая часть этой сложной социальной игры, разыгрываемой для Хейнса, призванной продемонстрировать его власть и остроумие. Для англичанина, который не понимает всех тонкостей отношений между двумя ирландцами и подоплёки их конфликта, это может выглядеть как безобидное дружеское балагурство. Однако для Стивена это мучительная публичная порка, демонстрация его полной зависимости и бессилия перед лицом более сильного соперника. Это выставление напоказ его бедности, слабости и глубокого горя перед чужим, враждебным ему человеком, что делает боль ещё более невыносимой. Маллиган самым циничным образом использует личную вещь Стивена как реквизит в своём представлении для иностранца, не считаясь с чувствами друга. Тем самым он предаёт не только своего друга, но и ту самую ирландскую идентичность, которую так рьяно защищает на словах, выставляя её на посмешище. Он выставляет её в максимально унизительном и неприглядном свете перед представителем колониальной власти, становясь соучастником колониального взгляда на собственную родину. Хейнс, наблюдая за этой сценой, получает подтверждение своим стереотипам об ирландцах как о людях грубых, неспособных к подлинному достоинству. Таким образом, жест Маллигана приобретает и политическое измерение, становясь актом национального предательства.

          Упоминание «верхнего кармана», казалось бы, незначительная деталь, но она указывает на определённый социальный статус одежды и на состояние её владельца. Эта деталь говорит о некоторой старомодности или даже официальности траурного костюма, в который облачён Стивен, и который он носит, не снимая. В отличие от Маллигана, который щеголяет в ярком жёлтом халате, символизирующем его свободу и богемность, Стивен застегнут в свой чёрный костюм, как в футляр. Этот верхний карман, вероятно, хранит не только злополучный платок, но и другие мелкие, возможно, дорогие ему предметы, имеющие для него значение. Запуская туда руку, Маллиган символически оскверняет не просто карман, а некое личное хранилище скорби, памяти, интимных мелочей, составляющих жизнь человека. Он действует как самый настоящий вор или даже грабитель, посягающий на чужую собственность, не имея на то никакого права. Стивен, который «покорно дал ему вытащить» эту вещь, ведёт себя как жертва ограбления, не способная оказать сопротивление грабителю. Он не способен защитить то, что принадлежит ему по праву, не может постоять за себя, и это пассивное согласие на ограбление — знак глубочайшей депрессии. Эта покорность граничит с полной отрешённостью от всего земного, с наблюдением за собой со стороны, словно происходящее не имеет к нему отношения. Он словно видит себя чужими, беспощадными глазами — жалкого, в измятом трауре, с грязным платком, — и соглашается с этим унизительным видением. Он молчаливо соглашается с этим страшным видением, не имея сил ему противостоять, и это самоуничижение — самая глубокая рана, нанесённая ему не столько Маллиганом, сколько им самим. Молчаливое;;ение становится формой самонаказания за ту вину, которую он чувствует перед умершей матерью. Таким образом, карман становится метафорой души, а вторжение в него — метафорой насилия над душой, которое жертва принимает как должное.

          Параллель с более ранним использованием треснутого зеркала в этом же эпизоде напрашивается сама собой и становится ещё более зловещей при ближайшем рассмотрении. Маллиган совсем недавно подставлял Стивену зеркало, предлагая ему увидеть себя со стороны, увидеть своё отражение чужими, критическими глазами. В том зеркале отражался растрёпанный, усталый, жалкий человек, «пёс-бедолага», как он сам себя, вероятно, воспринимал. Теперь он залезает к нему в карман, чтобы извлечь на свет божий то, что Стивен предпочёл бы скрыть, что является его постыдной тайной. Оба эти жеста — с зеркалом и с платком — направлены на то, чтобы обнажить уязвимость друга, выставить её напоказ, сделать объектом насмешки. Маллиган выступает в роли безжалостного хирурга или даже патологоанатома, вскрывающего чужие раны, не чувствуя при этом ни боли, ни сострадания. Его главные инструменты — это зеркало для самосозерцания и бритва для рассечения всего живого, для вторжения в самое сокровенное. В данном случае он рассекает не физическую плоть, а само личное пространство человека, его право на тайну и на личную жизнь. Он обнажает душу через её самую интимную, телесную принадлежность, какой является носовой платок, превращая её в публичное зрелище. Этот сложный, многоступенчатый процесс он цинично именует дружбой и заботой, прикрываясь высокими словами о братстве и общем деле. На деле же это изощрённая форма тонкого, почти садистского психологического насилия над более слабым и уязвимым человеком. Маллиган получает явное удовольствие от этой власти, от возможности безнаказанно мучить друга, и зеркало с платком — лишь инструменты для этого. Стивен, в свою очередь, оказывается беззащитен перед этим насилием, потому что его оружие — молчание и уход в себя — лишь подливают масла в огонь. Цикл насилия и унижения, запущенный Маллиганом, будет продолжаться до тех пор, пока Стивен не найдёт в себе силы разорвать его, покинув башню.

          Стоит также обратить пристальное внимание на то, как именно Маллиган формулирует свою просьбу к Стивену, используя ложную вежливость как ширму для грубости. Он произносит: «Позвольте одолжиться вашим сморкальником». Формально перед нами вежливое, даже несколько церемонное обращение, принятое в обществе и подчёркивающее уважение к собеседнику. Но это обращение разительно, до неприличия контрастирует с его последующим бесцеремонным физическим действием, обнажая всю его лицемерную сущность. Само слово «одолжиться» подразумевает временное пользование чужой вещью с обязательным последующим возвратом, что предполагает взаимное уважение и соблюдение правил. Однако Маллиган даже не ждёт ответа на своё риторическое «позвольте», он не спрашивает разрешения, а лишь ставит в известность. Он лишь озвучивает своё намерение, тем самым ставя Стивена перед уже совершившимся фактом, лишая его даже иллюзии выбора. Эта ложная, показная, театральная вежливость — ещё одна важная грань его лицемерия, его умения облекать дурные поступки в приличную форму. Это проявление его уникального умения облекать самую грубую бестактность в изящные, ироничные формы, которые обескураживают жертву. Стивен, с его обострённым, почти иезуитским чувством правды и фальши, не может не чувствовать эту фальшь, не может не видеть разрыва между словом и делом. Но он уже настолько подавлен внутренней болью, что не в силах никак на неё отреагировать, разоблачить этот обман. Его молчание — это не согласие, а капитуляция перед лицом более сильного и циничного противника, который играет по своим правилам. Фальшивая вежливость Маллигана — это ещё один виток его психологической игры, в которой Стивен обречён на роль жертвы.

          Весь этот сложный жест Маллигана — от возвращения на площадку до запуска руки в карман — занимает всего лишь несколько секунд физического времени, но весит целую вечность. Но в эти короткие секунды оказывается сконцентрирована целая вселенная их непростых отношений, вся история их дружбы и вражды. Здесь и власть, и псевдо-дружба, и предательство, и молчаливое страдание жертвы, и наслаждение мучителя своей безнаказанностью. Джойс, как никто другой из писателей двадцатого века, умеет останавливать мгновение и разворачивать его в бесконечность смысла. Он умеет разворачивать мимолётный жест в бесконечную перспективу сложнейших смыслов и аллюзий, заставляя читателя всматриваться в каждую деталь. Для Стивена это очередное вторжение станет ещё одним звеном в цепи унижений, из которой, кажется, нет выхода. Именно цепь таких унижений в конечном итоге приведёт его к решению навсегда покинуть башню Мартелло, ставшую для него тюрьмой. Для Маллигана же это лишь мимолётный эпизод его утреннего спектакля, не стоящий отдельного внимания и воспоминания. Этот эпизод не стоит отдельного внимания и не оставляет никакого следа в его душе, потому что его душа — это сцена, на которой стираются все следы. Эта разница в восприятии одного и того же события и создаёт ту пропасть, которая разверзлась между ними и делает их примирение невозможным. Рука в кармане становится символом той невидимой хватки, которая душит Стивена и не даёт ему дышать полной грудью. И эта рука принадлежит тому, кто громче всех называет себя его лучшим другом, и это делает предательство особенно циничным и болезненным. Маллиган, сам того не ведая, своими действиями подталкивает Стивена к единственно возможному выходу — бегству.


          Часть 3. Грамматика лицемерия: «и сказал: – Позвольте одолжиться вашим сморкальником, вытереть нашу бритву»


          Фраза Маллигана представляет собой причудливую и поистине взрывоопасную смесь напыщенной вежливости и вульгарного просторечия, которая шокирует своей несочетаемостью. Конструкция «позвольте одолжиться» является явно книжной, почти канцелярской, что создаёт яркий комический эффект и выдаёт в нём позёра. Она звучит так, словно Маллиган просит у Стивена разрешения на что-то необычайно важное и ответственное, например, на брак или на крупную ссуду. А на самом деле речь идёт всего лишь о банальном носовом платке, что усиливает нелепость ситуации и высмеивает саму идею церемонности. Это тонкая и злая пародия на тот самый светский этикет, который Маллиган публично презирает, считая его буржуазным предрассудком. Однако он умело и цинично пользуется его формами, когда это ему выгодно для достижения своих целей, когда нужно придать грубости видимость приличия. Само слово «одолжиться» подразумевает не просто временное пользование чужой вещью, но и некий акт взаимного одолжения, услуги. Оно придаёт этому акту оттенок некоего облагораживания, взаимной услуги между джентльменами, что должно смягчить бесцеремонность жеста. Маллиган как бы намекает: я беру твою вещь, но делаю это по всем правилам хорошего тона, как равный с равным. Однако на деле это лишь изящная словесная ширма для его грубого вторжения, за которой скрывается всё та же циничная суть хищника. За вычурной, почти пародийной формой скрывается всё та же циничная суть, нежелание считаться с чужими интересами. Язык для Маллигана — это не средство коммуникации, а инструмент манипуляции и прикрытия своих истинных намерений. Он играет словами, как жонглёр, создавая видимость уважения там, где его нет и в помине.

          Ключевым, ударным словом в этой фразе становится, безусловно, «сморкальник» — максимально сниженный, вульгарный синоним, который режет слух. Выбор именно этого слова, а не нейтрального «платок», задаёт циничный тон всему последующему диалогу и сразу же снижает образ Стивена. Маллиган не просто просит вещь, он сразу же навешивает на неё унизительный ярлык, определяя её сущность как нечто низменное. Для него платок Стивена — это не аксессуар джентльмена и не часть туалета поэта, как могло бы быть у другого человека. Это сугубо гигиенический предмет, причём самый неприглядный его аспект, связанный с болезнью, насморком, телесными нечистотами, которые принято скрывать. Этим одним словом он низводит Стивена с уровня «барда» до уровня больного человека, до уровня простой физиологии. Он грубо возвращает его в чисто телесное, физиологическое измерение бытия, лишая его духовности и интеллектуального ореола. Маллиган лишает Стивена какого-либо ореола таланта или простой человеческой значимости, сводя всё к неприглядной телесности. Это лингвистический эквивалент жеста запускания руки в карман — такое же бесцеремонное вторжение в личное пространство. Это такое же бесцеремонное вторжение, но уже в семантическое поле, окружающее Стивена, в его образ, который он пытается создать. Слово «сморкальник» действует на Стивена как пощёчина, отрезвляя и приземляя, возвращая с небес поэзии на грешную землю. Маллиган своими словами добивается того же эффекта, что и своими жестами: он последовательно разрушает личность Стивена, лишая её права на уважение и достоинство.

          Противопоставление притяжательных местоимений «ваш сморкальник» и «наша бритва» невероятно значимо для понимания психологии Маллигана. Маллиган с циничной отчётливостью подчёркивает разделение собственности на «твоё» и «наше», устанавливая чёткую иерархию ценностей. Платок — это «ваше», нечто чужое, грязное, личное, низменное и отчуждаемое от него, не представляющее для него никакой ценности. Бритва же — «наша», общая, объединяющая их в некое приятельское «мы», в братство по оружию или по искусству. Но это «мы» является абсолютно фиктивным, иллюзорным, созданным Маллиганом для манипуляции и не имеющим реальной основы. Бритва в реальности принадлежит только ему, и он пользуется ею исключительно в одиночку, не делясь ни с кем. Называя её «нашей», он лицемерно включает Стивена в процесс бритья, создавая видимость совместного действия и общности интересов. Он приписывает ему некую долю в собственности на инструмент, которой на самом деле нет, чтобы сделать его соучастником. Это циничная попытка создать ложное чувство общности и братства, чтобы оправдать использование чужой вещи для своей личной выгоды. Это нужно лишь для того, чтобы оправдать использование чужой вещи для своей личной выгоды, сделать Стивена ответственным за чистоту «нашей» бритвы. Схема его поведения проста и безжалостна: твоё — для меня, моё — тоже моё, но мы это называем «нашим», когда мне это выгодно в данный момент. Эта языковая игра полностью обнажает эгоцентричную природу его мировоззрения, для которого не существует ничего, кроме собственного Я. Стивен, с его чувством справедливости, не может не замечать этой вопиющей несправедливости, но у него нет сил ей противостоять.

          Фраза «вытереть нашу бритву» звучит как проявление заботы об общем имуществе, как ответственное отношение к вещи, которая принадлежит им обоим. Бритва для Маллигана — это не просто инструмент, а часть его утреннего ритуала, его «жертвенный нож», которому он придаёт почти сакральное значение. Он тщательно, «заботливо» следит за её состоянием, в отличие от Стивена, который пренебрегает своими вещами, и это противопоставление многое говорит об их характерах. Это противопоставление порядка и хаоса является лейтмотивом их отношений на протяжении всего романа, где Маллиган олицетворяет жизненную силу и здоровье. Маллиган — воплощение жизненной силы, телесного здоровья и самоуверенности, он хозяин своей жизни и своих вещей. Стивен — погружённый в мысли, пренебрегающий внешним видом и подавленный горем, он запустил и себя, и свои вещи. Но за этой внешней нечистоплотностью Стивена скрывается человеческая трагедия, глубокая душевная рана, а не просто лень. Маллиган, со своим плоским цинизмом, не хочет или не может её увидеть, он видит только внешний эффект. Он видит только грязный «сморкальник», но не видит слёз, которые могли его запачкать, не чувствует боли, стоящей за этим внешним запустением. Он не чувствует боли, стоящей за этим внешним запустением и небрежностью, и это отсутствие эмпатии — его главный нравственный порок. Таким образом, «забота» о бритве оборачивается полным отсутствием заботы о человеке, что является чудовищным нравственным диссонансом. Маллиган печётся о вещи и равнодушен к страдающему человеку — в этом вся суть его моральной философии.

          Маллиган использует объединяющее местоимение «мы» и в других контекстах на протяжении эпизода, что делает его особенно лицемерным. Например, в своей пафосной фразе «Мы должны эллинизировать остров», обращённой к Стивену, он говорит о высокой миссии. Это «мы» всегда подразумевает его и Стивена как два интеллектуальных авангарда, призванных изменить Ирландию. Однако на практике, в быту, это высокое «мы» оборачивается против Стивена, используется как инструмент давления. Оно используется циником для его же унижения, как мы видим в данной сцене, где «мы» прикрывает грубый эгоизм. В данном случае «наша бритва» — это циничная насмешка над их мнимым интеллектуальным братством, над их общими идеалами. Вместо высоких материй эллинизма они обсуждают, чьим платком вытирать лезвие, и это снижение пафоса — часть метода Маллигана. Маллиган намеренно низводит их союз с небес философии до уровня физиологии, показывая, чего стоят все высокие слова на деле. Стивен, будучи трезвым реалистом в самооценке, не может не замечать этой иронии и этого циничного снижения их дружбы. Он остро чувствует всю горечь этого несоответствия между высокими словами и низкими поступками, между идеей и реальностью. Это несоответствие разрушает в нём веру в возможность подлинного интеллектуального братства, основанного на взаимном уважении. Маллиган своими действиями доказывает, что для него все эти высокие слова — лишь пустой звук, прикрытие для его эгоизма. Стивен же, напротив, относится к словам серьёзно, и поэтому лицемерие друга ранит его особенно глубоко.

          Показная, преувеличенная вежливость «позвольте» звучит как издевательская пародия на почтение и уважение к старшему или равному. Маллиган отлично знает, что Стивен сейчас не в том положении, чтобы отказывать или возражать, он слишком слаб и подавлен для этого. Эта театральная вежливость лишь подчёркивает и обнажает реальное неравенство их позиций, делая его ещё более унизительным для Стивена. Маллиган — фактический хозяин положения в башне, пусть даже формально ключ у Стивена, он задаёт тон и правила игры. Он чувствует себя в полном праве распоряжаться не только чужими вещами, но и чужим временем, настроением, чувствами. Он распоряжается также временем, настроением и чувствами своего подавленного друга, не считаясь с его состоянием. Его «позвольте» — это издевательская уступка слабому, которому не оставили выбора, проформа, не имеющая реального значения. Стивен прекрасно понимает эту жестокую игру, но не может из неё выйти, потому что у него нет на это внутренних сил. Он вынужден подыгрывать, сохраняя хотя бы внешнюю видимость достоинства и приличий, чтобы не упасть в собственных глазах окончательно. Это молчаливое соучастие в собственном унижении является, пожалуй, самым тяжёлым аспектом его положения, усугубляющим его депрессию. Он становится соучастником собственного унижения, и это чувство двойной вины — перед собой и перед матерью — разъедает его душу. Молчаливое одобрение превращает его из жертвы в соучастника, что делает его страдания ещё более невыносимыми и запутанными.

          Весьма показательно, что Маллиган не просит платок, чтобы высморкаться самому, что было бы хоть как-то объяснимо с гигиенической точки зрения. Ему нужно вытереть бритву, то есть использовать чужой платок как ветошь, как тряпку для грязной работы. Это ещё больше и намеренно снижает статус вещи Стивена, превращая её из предмета личной гигиены в техническую ветошь. Она годна лишь на то, чтобы вытирать инструменты, на неё можно не обращать внимания, как на что-то неодушевлённое и не имеющее ценности. Для прагматичного Маллигана нет разницы между платком и тряпкой, если она выполняет функцию очищения его драгоценной бритвы. Он одним жестом лишает платок его интимного, личного назначения, превращая в безличный предмет, в расходный материал. Этот акт десакрализации личной вещи является для Стивена особенно болезненным, поскольку платок — это очень личное. В его состоянии траура любые напоминания о телесном, о болезнях, о смерти воспринимаются особенно остро и болезненно. Маллиган же, будучи студентом-медиком, привык к телу как к объекту, к материалу для изучения, лишённому сакральности. Для него человеческое тело и всё связанное с ним лишено какой-либо тайны или святости, это просто биологический материал. Это столкновение двух мировоззрений — сакрального, для которого тело есть храм, и профанного, для которого оно есть объект, — достигает здесь своего апогея. Маллиган своим жестом утверждает примат профанного, материального взгляда на мир, отрицая за Стивеном право на святость его скорби и его личного пространства.

          Таким образом, в этой короткой фразе Маллигана сконцентрирована целая философия его циничного отношения к миру, которая последовательно раскрывается в романе. Это философия тотальной иронии, снимающей различия между высоким и низким, между трагическим и комическим, между святым и профанным. Он с равным цинизмом относится и к религии, и к искусству, и к дружбе, и к чужой боли, находя во всём лишь повод для остроты. Его язык — это главный инструмент этой всепроникающей иронии, которым он пользуется виртуозно и безжалостно. Стивен, с его трагической серьёзностью, становится идеальной жертвой этого языка, потому что не может защититься от насмешки. Он не может ответить Маллигану тем же оружием, потому что для него слова имеют вес и значение, он не способен к тотальной иронии. Фраза о «нашей бритве» и «вашем сморкальнике» — это микромодель их взаимодействия, где ложное братство прикрывает грубый эгоизм. Грязный платок Стивена становится разменной монетой в этой жестокой психологической игре, которую Маллиган ведёт с видимым удовольствием. Язык здесь выступает не как средство коммуникации, а как орудие власти и подчинения, что является одной из центральных тем романа. Маллиган утверждает свою власть над Стивеном через язык, переопределяя реальность и навязывая ему свою волю. Стивен же, лишённый дара циничной речи, может противопоставить этому лишь молчание, которое становится его единственным оружием и его проклятием одновременно.


          Часть 4. Театр одного актёра: «Стивен покорно дал ему вытащить и развернуть напоказ, держа за угол»


          Наречие «покорно» с удивительной точностью описывает душевное состояние Стивена в этот критический момент, когда его воля полностью парализована. Это не просто пассивность или инертность, а именно покорность, добровольное, хотя и мучительное, принятие чужой воли над собой. Стивен не сопротивляется, потому что все его силы исчерпаны внутренней борьбой с горем и чувством вины, оставившими его опустошённым. Он словно плывёт по течению, полностью отдавшись на волю более сильного человека, не имея сил даже на протест. Эта покорность граничит с глубокой отрешённостью, когда тело действует отдельно от души, наблюдая за происходящим как бы со стороны. Он позволяет вытащить платок из своего кармана так же безвольно, как позволил бы врачу сделать укол или медсестре сменить повязку. Во всей его молчаливой позе чувствуется глубочайшая усталость от жизни, от людей, от самого себя, которая характерна для тяжёлой депрессии. Это состояние апатии хорошо знакомо тем, кто пережил тяжёлую утрату и не может найти в себе силы двигаться дальше. Стивен не нашёл в себе сил и желания вернуться к нормальному, деятельному существованию после смерти матери, он застрял в своём горе. Его дух словно отделился от тела и наблюдает за происходящим со стороны, безучастно и холодно, как за чужим фильмом. Эта внутренняя раздвоенность делает его абсолютно беззащитным перед любым внешним воздействием, особенно перед циничным напором Маллигана. Покорность становится для него единственно возможной формой существования в мире, который требует от него невозможного — забыть свою боль и быть как все. Это трагическая, но вынужденная позиция человека, сломленного обстоятельствами, но не сломленного духовно.

          Глагол «вытащить» подчёркивает механическое, грубое извлечение предмета, лишённое какой-либо деликатности. Он не достаёт платок аккуратно, уважительно, двумя пальцами, а именно «вытаскивает» его, как нечто застрявшее, как пробку из бутылки, не заботясь о сохранности вещи. Это действие лишено какой-либо деликатности или эмпатии к другому человеку, оно совершается нарочито грубо, чтобы подчеркнуть пренебрежение. Оно полностью соответствует общему тону грубого вторжения в личное пространство, которое мы наблюдаем на протяжении всей сцены. Стивен никак не помогает ему, не облегчает эту задачу, он просто позволяет действию совершиться, оставаясь пассивным наблюдателем. Его руки, вероятно, бессильно висят вдоль тела или неподвижно лежат на коленях, не делая ни малейшего движения. Вся его ссутуленная фигура выражает предельный отказ от какого-либо участия в происходящем фарсе, полную капитуляцию перед обстоятельствами. Он намеренно становится чистым объектом, а не субъектом действия, и эта позиция его, по-видимому, устраивает как способ защиты. Такая позиция позволяет ему сохранить хотя бы иллюзию внутренней дистанции от унизительного спектакля, в котором его превращают в марионетку. Наблюдая за своим унижением со стороны, он как бы отделяет себя от него, отказываясь признавать этого жалкого человека, над которым издеваются, самим собой. Это сложный психологический механизм защиты, который, однако, не спасает его от боли, а лишь отсрочивает её и переводит в глубь подсознания. Он диссоциируется от происходящего, чтобы не сойти с ума от боли и унижения, и это единственно возможная для него стратегия выживания в данный момент.

          Следующее действие — «и развернуть напоказ» — совершает уже Маллиган, и это ключевой момент всего перформанса, его кульминация. Маллиган не просто берёт платок, чтобы немедленно использовать его по назначению и вернуть владельцу. Сначала он демонстративно разворачивает его, выставляет на всеобщее обозрение, пусть и ограниченное Хейнсом, превращая интимную вещь в публичный экспонат. Для чего совершается этот театральный жест? Чтобы показать «экспонат» англичанину, чтобы тот тоже мог оценить «шедевр»? Чтобы самому полюбоваться контрастом между своим блеском и Стивеновой нищетой и получить от этого удовольствие? Этот жест мгновенно превращает интимную, личную вещь в публичный экспонат, в объект для всеобщего обозрения и обсуждения. Платок становится объектом для циничного анализа и жестокой насмешки над его владельцем, над его нечистоплотностью и бедностью. Стивен, позволяя это сделать, не вырывая платок, становится соучастником собственного осмеяния, молчаливо соглашаясь с ролью экспоната. Он не протестует, а терпеливо, покорно сносит этот унизительный спектакль, не находя в себе сил его прекратить. Его терпение граничит с мазохизмом или с тем предельным безразличием к себе, которое приходит после тяжёлой психологической травмы. Ему уже настолько всё равно, что о нём подумают, что публичная демонстрация его нищеты и неряшливости не может ранить его сильнее, чем уже ранили смерть матери и чувство вины. Эта апатия — форма защиты, но и форма саморазрушения, отказа от борьбы за собственное достоинство. Он позволяет Маллигану делать с собой всё что угодно, потому что внутри него уже пустота, и ничто не может сделать больнее, чем уже есть.

          Деталь «держа за угол» добавляет важный нюанс. Это не Стивен брезгливо держит свой платок, а Маллиган демонстрирует пренебрежение к чужой вещи и к её владельцу. Он касается чужой вещи лишь кончиками пальцев, словно она может его испачкать, словно это что-то заразное и опасное. Этот жест Маллигана — жест брезгливости, почти отвращения к чужой нечистоте, к физической и, возможно, моральной нечистоте Стивена. Он словно говорит всем: посмотрите, какая грязная, отвратительная вещь у этого человека, а я чист и далёк от всего этого. Он подчёркивает, что он сам чист и далёк от этой грязи, лишь слегка касаясь её из суровой необходимости вытереть бритву. Но в то же время это жест манипулятора: он держит вещь «за угол», демонстрируя её, но не принимая в ней никакого участия. Он не принимает в ней никакого участия, не присваивает её, а лишь использует как улику, как доказательство несостоятельности Стивена. Маллиган выступает как коллекционер или антрополог, изучающий чужеродный, низменный объект, не имеющий к нему отношения. Его брезгливость подчёркивает его собственное мнимое превосходство — интеллектуальное, моральное и гигиеническое, которое он так тщательно культивирует. Контраст между его «чистыми» пальцами и «нечистым» платком становится зримой метафорой пропасти, которая разделяет двух героев. Эта пропасть непреодолима, потому что один живёт в мире чистых идей и форм, а другой — в мире грязной реальности и боли, и Маллиган не желает мараться об эту реальность. Он лишь слегка касается её, чтобы затем снова вознестись в свой чистый мир эстетики и цинизма.

          Стивен, со своей стороны, не проявляет никакой брезгливости к своей вещи, он просто полностью отстранён от неё и от ситуации в целом. Его «покорность» и молчаливое позволение Маллигану манипулировать платком — это форма отречения от собственности, от самого себя. Он словно говорит Маллигану и всем остальным: делай что хочешь, мне уже всё равно, я выше этого, мне нет дела до этой грязной материи. Эта позиция — психологическая защита человека, который уже низко пал в собственных глазах и не видит смысла бороться за внешнее. Публичная демонстрация его нищеты и неряшливости уже не может ранить его сильнее, чем он ранен изнутри собственным чувством вины и утраты. Он уже заранее согласился с тем приговором, который ему вынес Маллиган и который он сам себе выносит за отказ преклонить колени. Его внутренний монолог в романе полон боли и самоуничижения, и этот монолог является трагическим фоном для внешней безучастности, объясняя её. Платок, который держит Маллиган, — это материальное доказательство его внутреннего разлада, его отказа от заботы о себе. Стивен больше не считает себя достойным даже простой чистой вещи, он отказался от заботы о себе как от чего-то неважного и второстепенного. Этот отказ от себя и есть самая глубокая трагедия его положения в начале романа, из которого ему предстоит долгий и мучительный выход. Он словно наказывает себя запустением за ту вину, которую чувствует перед матерью, и это самонаказание делает его лёгкой добычей для Маллигана.

          Маллиган, держа платок «за угол», не только демонстрирует брезгливость, но и полностью контролирует ситуацию, будучи режиссёром и главным актёром. Он — режиссёр, актёр и единственный зритель в одном лице, а платок — его главный реквизит, с помощью которого он творит своё представление. Он разворачивает его медленно, смакуя каждый момент, чтобы усилить драматический эффект от своей «находки» и насладиться унижением жертвы. Этот неторопливый жест — это власть, проявленная в самом интимном, бытовом жесте, что делает её особенно унизительной для Стивена. Он заставляет Стивена и присутствующего Хейнса смотреть на то, что Стивен предпочёл бы скрыть навсегда, выворачивает его изнанку наружу. Это тонкое, изощрённое психологическое насилие, облечённое в форму дружеской услуги и заботы о бритве. Маллиган явно наслаждается своей властью, возможностью безнаказанно унижать другого и чувствовать своё превосходство над слабым. Он прикрывается маской заботы и дружелюбия, за которой скрывается холодное, расчётливое желание утвердить себя за счёт унижения другого. Его показная брезгливость — лишь видимость, на деле он с жадным интересом впивается в чужую слабость, изучает её. Он питается ею, как вампир питается кровью жертвы, черпая в этом силу для своего циничного существования и самоутверждения. Это садистическое удовольствие от власти над другим обнажает тёмную сторону его натуры, которая скрывается за маской весёлого циника.

          Важно, что всё это происходит в присутствии Хейнса, представителя враждебной колониальной нации, что придаёт сцене политическое измерение. Маллиган играет не только для Стивена, но и для этого внешнего наблюдателя, мнение которого ему, видимо, небезразлично, несмотря на его показной космополитизм. Он демонстрирует Хейнсу свою абсолютную власть над Стивеном, свой убийственный цинизм и своё остроумие, пытаясь произвести впечатление. Для Хейнса эта сцена — наглядное подтверждение его стереотипов об ирландцах как о людях грубых, неотёсанных и склонных к самоуничижению. Маллиган, сам того не желая, выставляет Ирландию в лице Стивена в самом неприглядном свете перед англичанином, подтверждая его предрассудки. Он предаёт не только друга, но и свою страну, становясь соучастником колониального, пренебрежительного взгляда на неё изнутри. Стивен, будучи патриотом и остро чувствующим национальное унижение, прекрасно понимает это и чувствует себя униженным вдвойне. Он унижен и как личность, и как ирландец, представитель угнетённой нации, которую выставляют на посмешище. Его молчание в этот момент — это не только личная обида, но и стыд за свою страну, за то, что он не может защитить её достоинство. Это также и бессильная злоба, которую он не может выразить словами, не усугубив своего положения и не дав Маллигану лишнего повода для насмешки. Молчание становится формой протеста против двойного предательства — личного и национального.

          Весь этот сложный акт — от вытаскивания до демонстративного разворачивания платка — занимает всего несколько мгновений физического времени, но психологически длится вечность. Но в этих коротких мгновениях для Стивена заключается целая вечность невыносимого позора и боли, которые он будет помнить всегда. Маллиган не просто использует его личную вещь, он превращает его самого в вещь, в объект для манипуляций и насмешек. Стивен, «покорно» позволяя это, совершает акт самоуничтожения, отказываясь от защиты своих психологических границ, от самого себя. Он на мгновение становится тем, кем его видит Маллиган, — жалким, грязным, ничтожным «псом-бедолагой», неспособным постоять за себя. Эта сцена является ключом к пониманию его последующего решения покинуть башню навсегда, чтобы спасти остатки своей личности. Он больше не может и не хочет выносить это ежедневное, систематическое уничтожение себя как личности, которое осуществляет его «друг». Жест Маллигана, держащего платок «за угол», — это жест палача, демонстрирующего толпе орудие казни или отрубленную голову жертвы. И Стивен смотрит на это орудие с той самой покорностью, с которой обречённая жертва смотрит на нож перед казнью, понимая свою неизбежную участь, но не имея сил бежать. Это момент предельного отчуждения человека от самого себя, когда он перестаёт быть личностью и превращается в объект чужих манипуляций.


          Часть 5. Эстетика запустения: «измятый и нечистый платок»


          Эпитеты «измятый и нечистый», которыми Джойс описывает платок Стивена, несут огромную смысловую нагрузку в тексте романа, выходя далеко за пределы бытовой характеристики. Это не просто констатация факта неряшливости героя, а важнейшая психологическая деталь его образа, ключ к пониманию его внутреннего состояния. Измятость платка говорит о полном пренебрежении Стивена к своей внешности и к условностям, которые для Маллигана так важны. Он не утруждает себя даже такими простейшими действиями, как стирка или глажка собственного платка, до такой степени ему всё безразлично. Это прямое следствие его глубокой депрессии, его погружённости в мысли о смерти, о матери, о собственной вине. Ему нет никакого дела до того, как он выглядит со стороны, его внутренняя боль настолько сильна, что затмевает всё внешнее, материальное. Нечистота платка — это физическое, осязаемое проявление его душевного состояния, его внутренней запущенности и скорби. Это как бы материализовавшаяся скорбь, которая пачкает всё, к чему он прикасается в своей жизни, включая его самого. Платок становится символом его внутреннего разлада, его отказа от заботы о собственном теле как о чём-то неважном. Этот отказ от телесного ухода есть форма медленного самоубийства, которое совершает душа, не справляющаяся с горем и виной. В мире, где Маллиган так печётся о своей внешности, о своей бритве, этот платок выглядит особенно вызывающе и контрастно. Он является видимым знаком невидимого страдания, которое разъедает Стивена изнутри и делает его уязвимым для насмешек. Платок кричит о том, что его владелец болен — болен душой, и эта болезнь проявляется в запустении тела и вещей.

          Для Маллигана, с его культом телесной чистоты и физического здоровья, эта нечистота является одновременно и отвратительной, и невероятно притягательной как объект для насмешки. Она даёт ему лишний повод для язвительной насмешки, для утверждения собственного превосходства над другом, для самоутверждения. Он с явным наслаждением смакует детали: «измятый», «нечистый», а позже «сопливо-зелёный», находя в них пищу для своего остроумия. Это его излюбленный способ дистанцироваться от страдания Стивена, перевести его в комическую плоскость, лишить трагизма. Он видит в грязном платке не человеческую трагедию, не боль утраты, а лишь комичный контраст с его собственной опрятностью и блеском. Его «заботливое» вытирание бритвы об этот платок — это акт осквернения чужой боли, превращение её в средство для достижения личной гигиены. Он словно стирает с бритвы не мыльную пену, а само присутствие Стивена, его горе, его траур, делая вид, что этого не существует. Платок становится для Маллигана символом всего того, что он в Стивене презирает и чего боится: слабости, рефлексии, смерти. Он презирает его слабость, его рефлексию, его неспособность быть таким же жизнерадостным циником, как он сам, его «застревание» в прошлом. Эта брезгливость к чужой слабости — оборотная сторона его собственного страха перед ней, перед тем, что она может оказаться заразительной. Маллиган защищается от страдания, высмеивая его, и платок становится мишенью для этой защиты.

          Однако нечистота платка имеет и более глубокий, символический смысл, связанный с темой смерти и траура, которая является центральной в эпизоде. «Нечистый» — это слово, которое в религиозном, сакральном контексте может означать «осквернённый смертью», «нечистый» после соприкосновения с покойником. Стивен, прикоснувшийся к смерти матери, присутствовавший при её агонии, сам стал в каком-то смысле «нечистым» для окружающих, отмеченным печатью смерти. Его траур — это не просто чёрная одежда, это внутреннее состояние осквернения, от которого он не может и не хочет очиститься, забыв о матери. Маллиган, касаясь его платка, а затем вытирая им свою бритву, символически соприкасается с этой смертью, с этим «осквернением». Но он тут же отстраняется от неё своим цинизмом и показной брезгливостью, не позволяя ей коснуться себя, своей чистой, здоровой жизни. Для него это не более чем гигиеническая процедура, он не чувствует той сакральной жути, того ужаса перед смертью, который терзает Стивена. Контраст между их отношением к смерти достигает здесь своего апогея в романе, обнажая фундаментальное различие их миров. Стивен носит смерть в себе, как неизбывную ношу, как часть самого себя, и она проступает во всём его облике. Маллиган же отмахивается от неё шуткой, бритвой, взглядом на море, отрицая сам факт её власти над живыми. Платок, «измятый и нечистый», становится молчаливым свидетелем этой фундаментальной пропасти между ними, разделяющей их навсегда. Он — вещественное доказательство того, что смерть существует и что она оставляет следы на живых, которые Маллиган отказывается замечать.

          Упоминание «измятости» также отсылает нас к образу Стивена как «пса-бедолаги», которым его дразнит Маллиган, и это сравнение теперь обретает плоть. Измятая одежда, нечистый платок — всё это атрибуты человека опустившегося, потерявшего ориентацию в жизни, переставшего заботиться о себе. Стивен действительно напоминает побитую жизнью собаку, которая не заботится о своей шерсти, не следит за собой, полностью погружённая в своё горе. Этот образ контрастирует с сияющей чистотой и свежестью Маллигана, только что совершившего тщательный туалет и сияющего здоровьем. Джойс намеренно сталкивает эти два мира — мир ухоженной, самодовольной телесности, культа здоровья и гигиены. И мир запущенной, страдающей души, которой нет дела до внешнего лоска, потому что она занята более важными вещами. Платок становится вещественным доказательством того, что Стивен проигрывает в этой битве за жизнь, за её внешние, витальные проявления. Он не в силах поддерживать даже тот минимальный уровень комфорта и ухоженности, который необходим для нормального существования в обществе. Его дух настолько подавлен, что плоть перестаёт его интересовать, что является признаком глубочайшего кризиса, граничащего с самоуничтожением. Эта запущенность — не просто лень, а симптом тяжёлой душевной болезни, которую никто вокруг не замечает или не хочет замечать. Маллиган видит в ней лишь повод для насмешки, а не крик о помощи, и это делает его морально слепым и глухим.

          Важно также и то, что платок — это вещь, которая непосредственно контактирует с лицом и дыханием человека, с самыми интимными зонами тела. Это гипер-личная вещь, почти часть физического тела её владельца, его продолжение, хранящее запах и тепло. Выставляя её напоказ и разглядывая, Маллиган совершает акт, граничащий с эксгибиционизмом, с насильственным обнажением чужой интимности. Он заставляет Стивена обнажить то, что должно быть скрыто от посторонних глаз по определению, по законам приличия и стыда. Для Стивена, с его обострённым чувством стыда и вины, это вторжение в святая святых просто невыносимо, оно бьёт по самому больному. Его внутренний монолог полон самоуничижительных образов, и этот грязный платок становится их внешним подтверждением, материализацией его самооценки. Он чувствует себя таким же «измятым и нечистым», как его собственная вещь, которую сейчас рассматривают и обсуждают, словно диковинку. Маллиган, сам того не ведая или, наоборот, прекрасно понимая, материализует его внутренний кошмар, делает его публичным, доступным для обозрения. Это вторжение в самое сокровенное, в то, что связано с телесным низом и интимной гигиеной, особенно унизительно для человека с тонкой душевной организацией. Стивен оказывается полностью беззащитен перед этим вторжением, потому что оно бьёт в самое больное место — в его чувство собственного достоинства, и без того подорванное. Публичное обнажение его «нечистоты» становится для него пыткой, сродни публичному раздеванию.

          «Измятый и нечистый платок» также может быть прочитан как метафора состояния современной Ирландии в глазах Стивена, и это придаёт сцене национальное измерение. Ирландия, порабощённая, нищая, раздираемая внутренними противоречиями и политической борьбой, тоже является «измятой и нечистой» в его представлении. Стивен, как художник и патриот, чувствует эту национальную «нечистоту» как свою собственную, личную трагедию, как боль, которую он носит в себе. Он не может отделить свою личную драму от исторической драмы своей родины, они слиты воедино в его сознании и творчестве. Маллиган, с его идеями «эллинизировать остров», предлагает поверхностное, эстетское решение, не затрагивающее сути. Он хочет придать Ирландии внешний лоск, вытереть её, как бритву, о чей-то грязный платок, не меняя ничего по сути. Но сам этот жест лишь подчёркивает контраст между его показным эллинизмом и реальным, неприглядным положением вещей в стране. Платок Стивена — это и есть та самая реальная, неприкрашенная Ирландия, которую Маллиган не желает замечать. Это Ирландия трущоб, болезней, политического унижения и народной скорби, которую интеллектуалы вроде Маллигана предпочитают не видеть. Маллиган предпочитает грезить об Афинах на фоне дублинских трущоб, не замечая грязи под ногами, и этот платок возвращает его к реальности. Эта метафора связывает личную драму героев с национальной трагедией всей страны, делая их конфликт более глубоким и значимым. Стивен, в своей «нечистоте», оказывается ближе к подлинной Ирландии, чем Маллиган в своём показном эллинизме и чистоте.

          С точки зрения поэтики Джойса, эта деталь работает на создание эффекта внезапного озарения через самую обыденную, казалось бы, вещь. В грязном, измятом платке для внимательного читателя открывается целый мир скорби и отчуждения, целая вселенная человеческого страдания. Эта вещь становится знаком, сложным символом, за которым стоит огромная человеческая драма, не выраженная прямо, но явленная через материю. Джойс не описывает чувства Стивена напрямую, он показывает их через состояние его платка, через его внешние атрибуты. Это знаменитый принцип «айсберга», где видимая часть — предмет, а невидимая, подводная, — океан эмоций и смыслов. Маллиган видит только верхушку айсберга, только «сморкальник», и не подозревает о глубине, о той бездне страдания, которая скрывается за ним. Читатель же, если он достаточно внимателен и чуток, должен увидеть и то и другое одновременно — и внешнюю грязь, и внутреннюю боль. Поэтому описание платка — это не просто случайная деталь, а ключ к пониманию внутреннего мира героя, важнейший художественный приём. Через эту деталь Джойс добивается максимальной выразительности минимальными средствами, что является признаком высокого искусства, способного говорить о многом через малое. Платок становится символом, который нужно уметь расшифровать, чтобы понять роман.

          Итак, «измятый и нечистый платок» становится в этой сцене многозначным символом всего романа, фокусируя в себе его главные темы. Это символ душевного состояния Стивена, его скорби и саморазрушения после смерти матери, его глубокой депрессии. Это символ его социальной неустроенности, его отказа от условностей и требований мира Маллигана, его внутренней свободы. Это символ его болезненной связи со смертью, с той самой «нечистотой», которую она оставляет на живых, напоминая о себе. Это, наконец, символ Ирландии, какой её видит Стивен, — униженной, нищей, но не сломленной до конца, хранящей свою боль. Маллиган, вытирая об этот платок свою бритву, совершает кощунство по отношению ко всем этим смыслам сразу. Он оскверняет не просто вещь, а саму душу Стивена, его память о матери, его боль за родину, его человеческое достоинство. И Стивен молча терпит это, потому что не видит способа защитить то, что уже и так почти разрушено внутри него. Этот платок становится отправной точкой для всего его дальнейшего пути в романе, пути поиска себя и своего места в мире. Он — отправная точка трагического путешествия героя по лабиринтам собственной души и истории.


          Часть 6. Ритуал осквернения: «Бык Маллиган заботливо вытер лезвие»


          Наречие «заботливо» в контексте действий Маллигана звучит чудовищной, саркастической насмешкой над самим понятием заботы, над его истинным смыслом. Семантика этого слова предполагает внимание, нежность, бережное отношение, душевное тепло к объекту заботы, будь то человек или животное. Маллиган проявляет эту самую «заботу» по отношению к собственной бритве, к холодному металлическому инструменту, к вещи, а не к человеку. Он тщательно, с любовью, почти с нежностью вытирает острое лезвие, возвращая ему блеск и безупречную остроту, словно это предмет культа. Эта трепетная забота о мёртвой вещи резко контрастирует с его полным равнодушием к живому человеку, к Стивену, который стоит рядом. Он использует личную, интимную вещь друга как ветошь, не думая о его чувствах, о его праве на личное пространство. При этом он трепетно относится к своему инструменту, который для него явно важнее, чем Стивен, чем его страдания и его достоинство. Это страшный, разоблачительный контраст: вещь для Маллигана важнее человека в его системе ценностей, и это определяет всю его мораль. «Заботливость» Маллигана обнажает его истинную, потребительскую сущность по отношению к окружающим людям. Он заботится только о себе и о том, что служит его комфорту и его образу, о своих вещах как продолжении себя. Весь остальной мир для него — лишь средство для поддержания этого комфорта и самоутверждения, включая и его «друга» Стивена. Это перевёрнутая система ценностей, где вещи становятся важнее людей, а забота о них — важнее сострадания.

          Сам процесс вытирания лезвия бритвы — это микро-ритуал, завершающий акт утреннего бритья, который Маллиган возводит в степень священнодействия. Маллиган, только что совершивший пародийную мессу на площадке башни, теперь совершает не менее пародийный акт очищения своего «жертвенного» инструмента. Бритва для него — это своего рода священный предмет, атрибут его «жреческого» служения самому себе, культу собственного тела и ума. Он заботливо ухаживает за ней, как самый настоящий священник за священным потиром, с тем же благоговением и тщанием. Но вместо священного вина или облаток для причастия он использует для её очищения грязный платок своего друга, что является кощунством. Это кощунственное смешение высокого и низкого, сакрального и профанного является сутью всего его мировоззрения и его метода. Он превращает чужую боль, чужую нечистоту, чужое горе в средство для поддержания собственного блеска и собственной чистоты. Его «забота» о бритве — это прямая антитеза той заботе, которую он должен был бы проявить к Стивену, погружённому в траур. Стивен нуждается в участии и понимании, в человеческом тепле, но получает лишь холодный цинизм и язвительную насмешку. Маллиган же предпочитает заботиться о предметах, а не о людях, потому что предметы не требуют душевных затрат, не противоречат, не страдают. Они идеальны в своей бездушности и послушны воле хозяина, в отличие от живого, страдающего человека. Этот ритуал с бритвой — символ его подмены истинных ценностей ложными, где эстетика формы торжествует над этикой содержания.

          Важно, что Маллиган вытирает именно лезвие, самую опасную, острую часть бритвы, способную резать и ранить. Лезвие — это то, что может резать, ранить, убивать, оно связано с хирургией, с насилием, со смертью, с вторжением в тело. Вытирая его, он словно дезинфицирует, очищает его от возможной скверны перед следующим использованием, готовит к новому действию. Он готовит этот опасный инструмент к новому применению — будь то бритьё или очередная язвительная шутка, направленная на Стивена. Его ум, его язык, его остроумие — это такое же острое лезвие, которым он постоянно и методично «режет» Стивена, нанося ему психологические раны. И сейчас он «заботливо» точит это лезвие, используя платок как точильный камень для своей иронии, оттачивая своё мастерство. Стивен, позволяя это, сам того не желая, помогает затачивать орудие своего собственного морального уничтожения, становясь соучастником. Этот жест является самоубийственным в своей пассивной покорности, которую проявляет Стивен, не видящий угрозы. Он не видит или не хочет видеть, что его собственная слабость и покорность позволяют Маллигану становиться ещё сильнее и циничнее. Это замкнутый круг, из которого Стивен не может вырваться без посторонней помощи или без внутреннего переворота. Маллиган же с удовольствием использует эту слабость друга для собственного усиления и самоутверждения. Бритва, вытертая о платок, становится метафорой этого порочного круга насилия и подчинения.

          Контраст между словами «заботливо» и «нечистый платок» создаёт почти физическое ощущение глубокого диссонанса у читателя, чувство неловкости и протеста. Чистота и острота бритвы достигается через её соприкосновение с грязью и нечистотой чужой вещи, через её использование. Это парадокс, который Маллиган с лёгкостью разрешает в своей прагматичной, эгоцентричной логике, не видя в нём проблемы. Цель, а именно чистая, готовая к использованию бритва, по его мнению, полностью оправдывает любые средства её достижения, даже самые унизительные для другого. Для него не существует никакой моральной проблемы в использовании чужой вещи для своей выгоды, в пренебрежении чужими чувствами. Он действует как законченный прагматик, для которого результат важнее всех этических соображений, важнее человеческого достоинства. Стивен же, напротив, застревает на средствах, на символах, на значении каждого жеста и слова, придавая им огромное значение. Для него этот акт — кощунство и осквернение его личного пространства, его права на уважение. Для Маллигана же это всего лишь бытовая мелочь, не стоящая даже упоминания в разговоре, не заслуживающая внимания. Эта разница в их фундаментальном мировосприятии, в их системах ценностей делает их абсолютно несовместимыми друг с другом. Они говорят на разных языках, даже когда произносят одни и те же слова, и эта взаимная глухота неизбежно ведёт к разрыву. Конфликт здесь не просто личный, а мировоззренческий, экзистенциальный, не имеющий простого решения.

          Действие Маллигана можно также интерпретировать как своего рода магический «экзорцизм» или изгнание чужого, враждебного духа из своего пространства. Вытирая бритву о платок Стивена, он символически «вытирает» с себя прикосновение к его миру, к его скорби и боли. Он очищает свой инструмент, а заодно и себя, от скверны, которую олицетворяет для него Стивен с его трауром и рефлексией. Эта скверна для Маллигана — смерть, траур, отказ от жизни, бесконечная рефлексия, всё то, что он в себе подавляет. Маллиган — ярый апологет грубой, витальной жизни, здоровья, телесности и действия, всего того, что отрицает смерть. Ему необходимо дистанцироваться от Стивена, чтобы сохранить собственное душевное равновесие и оптимизм, не заразиться его горем. Его жестокие насмешки — это защитная реакция витального человека на столкновение со смертью, с её неизбежностью. Он не может вынести вида чужого страдания и поэтому превращает его в шутку, а самого страдальца — в посмешище. А самого страдальца он превращает в посмешище, чтобы не думать о том, что с ним самим может случиться то же самое, что он тоже смертен. Это защита слабого, который боится признаться себе в собственной уязвимости перед лицом смерти и горя, и поэтому отрицает их. Маллиган бежит от смерти, высмеивая её, и платок Стивена становится для него символом этой смерти, от которой он отмывается своей бритвой. Он изгоняет страх, оскверняя то, что этот страх вызывает, — чужую скорбь.

          «Заботливо» также указывает на то, что Маллиган получает от этого процесса явное, почти физическое удовольствие, что придаёт действию оттенок садизма. Он явно смакует этот момент, наслаждается своей абсолютной властью над вещью и над ситуацией в целом, над унижением Стивена. Это не механическое, бессознательное движение, а продуманный ритуал, в котором он — главное действующее лицо, получающее наслаждение от процесса. Он словно актёр на сцене, который заботливо ухаживает за реквизитом, зная, что на него смотрят зрители, и получает от этого удовольствие. Хейнс, вероятно, наблюдает за этой сценой со своим англичанским любопытством, и Маллиган это учитывает, работая на публику. Он играет для него роль «заботливого» человека, который печётся о порядке и чистоте, создавая себе положительный образ. Однако зритель, если он внимателен, должен заметить, что забота эта проявляется лишь о предметах, а не о живых людях, что и есть главный нравственный изъян. Это тонкая, почти неуловимая деталь его характера, которую Джойс подсвечивает одним ёмким словом, заставляя задуматься. Читатель романа должен увидеть эту фальшь, это несоответствие между показной формой и реальным содержанием поступка Маллигана. Удовольствие от власти и от унижения другого, прикрытое заботой о вещи, обнажает тёмную сторону его натуры, скрытую за маской обаятельного циника. Этот садистический подтекст делает сцену ещё более мрачной и тревожной.

          Наконец, нельзя не отметить прямую связь этого жеста с профессией Маллигана — студента-медика, будущего врача, что добавляет ещё один слой значений. Он привык иметь дело с человеческими телами, с хирургическими инструментами, с чистотой и стерильностью как необходимым условием работы. Его «заботливость» по отношению к бритве — это профессиональная привычка будущего хирурга, который должен содержать свои инструменты в идеальном порядке. Он должен содержать свои инструменты в идеальном порядке, и это правильно и похвально в его профессии, где от этого зависят жизни. Но эта профессиональная привычка, перенесённая в сферу человеческих отношений, за пределами операционной оборачивается холодным цинизмом. Он относится к людям, как к объектам, как к материалу для изучения и препарирования, как к пациентам на секции. Стивен для него — такой же объект для наблюдения и анализа, как и его бритва, только менее полезный и более скучный. Он «препарирует» его чувства, его трагедию, его поэзию с тем же холодным любопытством, с каким препарировал бы лягушку. И вытирает об него свой инструмент с той же механической, лишённой эмоций заботой, с какой вытер бы о любую тряпку, попавшуюся под руку. Медицинский цинизм, необходимый для работы с трупами, здесь переносится на живого человека, что обесчеловечивает и врача, и пациента. Маллиган как бы анестезирует себя от чужой боли, превращая её в объект профессионального интереса, и это делает его морально нечувствительным.

          Таким образом, вся эта короткая фраза «заботливо вытер лезвие» является ключом к пониманию моральной философии Маллигана, его внутреннего мира. Это философия тотального, абсолютного эгоцентризма, при которой забота о себе и о своих вещах возведена в культ, в высшую ценность. Всё остальное — люди, их чувства, их вещи — лишь средства для достижения личного комфорта и самоутверждения, расходный материал. Стивен для него — не друг и не товарищ, а всего лишь «сморкальник», полезная или забавная вещь, не более того. Это полезная или забавная вещь, которую можно использовать и выбросить, когда она надоест или перестанет быть нужной. Его «забота» о бритве — это метафора его «заботы» о себе самом, о своём имидже, о своей безупречности перед миром. Он вытирает лезвие так же цинично, как вытирает ноги о тех, кто ему мешает или не нравится, кто слабее его. И Стивен, с его «измятым и нечистым» платком, идеально подходит для этой роли грязного половика. Он становится тем самым половичком, об который Маллиган вытирает ноги, утверждая своё превосходство и свою чистоту. Этот жест становится апофеозом его цинизма и человеческой слепоты по отношению к страданиям другого человека. Это маленькая, но очень яркая иллюстрация того, как работает его мораль в реальной жизни, в быту, в отношениях с близкими.


          Часть 7. Телесное как эстетика: «Вслед за этим, разглядывая платок, он объявил: – Сморкальник барда»


          Действие «разглядывая» превращает обычный носовой платок из предмета гигиены в объект пристального, почти научного изучения, достойный микроскопа. Маллиган не просто мельком взглянул на платок, он именно «разглядывает» его, вглядываясь во все детали, в структуру ткани, в степень загрязнённости. Он изучает его цвет, его фактуру, степень загрязнённости с любопытством энтомолога, рассматривающего редкий экземпляр жука. Этот изучающий взгляд — полностью отстранённый, аналитический, лишённый какого-либо сочувствия к владельцу вещи. Он смотрит на платок так, как будто это не часть другого человека, а некий артефакт, музейный экспонат, не имеющий отношения к живой боли. Этот взгляд объективирует Стивена, превращает его самого и его вещи в экспонат для наблюдения, в объект, а не субъект. Маллиган выступает здесь как критик, как эстет, оценивающий художественный «материал» с точки зрения его пригодности для искусства. Но материал этот — живая человеческая боль, которую он совершенно не замечает за внешней формой, за цветом и фактурой. Его научный, отстранённый подход к чужой интимной вещи особенно циничен и жесток, поскольку лишает её человеческого измерения. Он словно забывает, что за этим платком стоит живой человек с его трагедией, его горем, его жизнью. Этот холодный, аналитический взгляд — ещё одна маска Маллигана, за которой он прячет свою душевную пустоту и неспособность к эмпатии, к сочувствию. Он смотрит на мир как на коллекцию объектов, достойных или не достойных его внимания, и Стивен в этой коллекции занимает не самое почётное место.

          Слово «объявил» придаёт последующей фразе характер официального заявления, манифеста, провозглашения новой истины. Маллиган не просто говорит, он именно объявляет, провозглашает свою «истину» на всю башню, придавая ей весомость и значительность. Это снова отсылает нас к его пародийной роли священника или пророка, которую он разыгрывал утром на площадке башни. Он объявляет «сморкальник барда» так же торжественно, как объявлял начало кощунственной мессы, пародируя литургию. Это придаёт его плоской, циничной шутке оттенок пародийной сакральности, кощунственного обряда посвящения в поэты. Он низводит высокое до низкого, но делает это с пафосом, достойным лучшего применения, что особенно оскорбительно для Стивена. В этом «объявил» слышится издевательская усмешка над самим институтом поэзии, над священным для Стивена призванием. Стивен, как «бард», становится главным объектом этой циничной насмешки, этого фарсового действа, разыгранного для публики. Маллиган как бы провозглашает новую религию, где главным божеством является цинизм и отрицание всего святого. А первым пророком этой новой религии становится он сам, а первым мучеником — Стивен с его грязным платком, над которым все смеются. Это кощунство над всем, что дорого Стивену — над памятью матери, над поэзией, над человеческим достоинством, — совершается с пафосом истинного верующего в свою правоту. Маллиган наслаждается этой ролью пророка нового, циничного мира, в котором нет места для высокой скорби.

          Само словосочетание «сморкальник барда» является оксюмороном, столкновением абсолютно несовместимых понятий, которое взрывает смысл изнутри. «Бард» — это возвышенный образ поэта-певца, вдохновенного творца, национального героя древности, хранителя традиций. «Сморкальник» — это максимально сниженный, вульгарный, телесный образ, связанный с болезнью, с нечистотами, с низом человеческой природы. Соединяя их, Маллиган взрывает сам образ поэта, лишает его какого-либо ореола святости, исключительности. Он цинично утверждает, что поэт — это прежде всего просто человек, со всеми его низменными потребностями и физиологическими отправлениями. Но делает он это не для того, чтобы очеловечить образ, приблизить его к людям, а исключительно чтобы его унизить. Его главная цель — показать, что за высокими словами Стивена, за его претензиями на избранность стоит бытовая грязь. Это его способ дискредитировать Стивена как художника, свести его творчество к простой физиологии, к чему-то низменному. Для Маллигана нет разницы между высокой поэзией и грязным носовым платком, между духовным и телесным. И то и другое — лишь материал для его циничных шуток и самоутверждения за счёт других, лишь повод для остроты. Это тотальное уравнивание всего и вся, отрицание любых иерархий и ценностей, кроме собственного остроумия. Стивен для него — не поэт, а просто человек с грязным платком, и этот платок определяет его сущность.

          Важно, что Маллиган говорит именно «барда», а не более нейтральное и общеупотребительное «поэта». Слово «бард» имеет специфически ирландский, гэльский оттенок, отсылающий к древней кельтской традиции, к национальной гордости. Маллиган иронизирует над претензией Стивена на роль национального поэта Ирландии, над его патриотическими амбициями. Он как бы говорит: вот он, ваш великий ирландский бард, а платок у него грязный, и ничего возвышенного в нём нет. Это прямой удар по ирландскому национализму, по попыткам возродить древнюю культуру в условиях колониального унижения. Маллиган, с его космополитизмом и ориентацией на общеевропейский «эллинизм», противопоставляет себя этой узконациональной традиции. Он видит в Стивене не настоящего барда, а всего лишь жалкую пародию на него, провинциального графомана. Его ирония имеет и политический, и эстетический подтекст, высмеивая сразу всё — и бедность Ирландии, и её культурные амбиции. Он высмеивает и бедность Ирландии, и её культурные амбиции, и личную трагедию Стивена, смешивая всё в одну кучу. Для него всё это лишь повод для очередной остроты, не имеющей никакого значения, кроме сиюминутного эффекта. Этот удар по национальному чувству Стивена делает насмешку ещё более болезненной и глубокой.

          Платок, который Маллиган держит в руках, становится, таким образом, символом ирландской поэзии в его циничной, уничижительной трактовке. Поэзия, по версии Маллигана, — это нечто «измятое и нечистое», не заслуживающее уважения и серьёзного отношения. Это то, что имеет неприятный привкус «сопливо-зелёного», то есть связано с болезнью, упадком, национальным унижением. Это уничижительная характеристика, но в ней есть и доля горькой правды о реальном положении дел в искусстве и в стране. Ирландская поэзия действительно часто обращалась к теме страдания, национального унижения, скорби по утраченному величию. Маллиган цинично сводит эти высокие темы к физиологии, к «соплям» и грязи, к телесному низу. Он отказывает ирландскому искусству в праве на трагедию, на высокую скорбь, видя в нём лишь жалкое копание в собственных язвах. Это взгляд со стороны, взгляд «эллиниста», который предпочитает ясность, гармонию и чистоту форм мрачному кельтскому духу. Но за этим взглядом скрывается неспособность понять саму суть ирландской трагедии, её исторические и психологические корни. Маллиган не хочет и не может понять, что за этим «сопливо-зелёным» цветом скрывается подлинная боль целого народа, его история и его надежды. Он остаётся глух к этой боли, как глух к боли Стивена, и в этом его главный нравственный изъян.

          Сам Стивен, в своём более раннем монологе в романе, уже дал определение ирландскому искусству, которое стало афоризмом. Он назвал его «треснувшим зеркалом служанки», то есть искажённым, несовершенным, но правдивым отражением реальности. Теперь Маллиган как бы подхватывает эту тему, развивая её в своём ключе, доводя до абсурда. Он переводит её в ещё более грубый, физиологический регистр, лишая всякой метафизики, всякой надежды на истину. Если зеркало служанки — это символ искажённого, но всё же отражения, попытки понять реальность. То «сморкальник барда» — символ полной деградации, отказа от самого понятия отражения в пользу грубой материи. Маллиган доводит идею Стивена до абсурда, до её логического, но чудовищного завершения, показывая, к чему приводит чрезмерный самоанализ. Он показывает, во что превращается искусство, если слишком углубляться в самоанализ и самокопание. Оно становится «сопливо-зелёным», замыкается на себе, теряет связь с прекрасным, с гармонией, с жизнью. Это предостережение Стивену, но предостережение, сделанное в издевательской, неприемлемой форме, которая только ранит, а не помогает. Стивен, конечно же, слышит эту насмешку, но не может и не хочет её принять, потому что она убивает саму суть его творчества, его право на боль. Для него искусство и есть способ осмыслить эту боль, а не бежать от неё в цинизм.

          Маллиган, объявляя платок «сморкальником барда», также совершает акт номинации, наречения вещи новым, унизительным именем. Он даёт этой вещи новое имя, и это имя тут же прилипает к ней навсегда, стирая её прежнюю, невинную сущность. А через неё это унизительное имя прилипает и к самому Стивену, её владельцу, определяя его в глазах окружающих. Отныне Стивен для него — это не просто поэт, а «бард с сопливо-зелёным сморкальником», и этот ярлык уничтожает его как личность. Этот ярлык предельно снижает, упрощает его сложный, противоречивый образ в глазах окружающих, делая его карикатурным. Маллиган выступает как создатель уничижительных клише, которые убивают живую, сложную личность, сводя её к плоской картинке. Его язык — это страшное оружие массового поражения, и Стивен — его главная мишень в данный момент. Он не спорит с идеями Стивена, не дискутирует о поэзии, он просто навешивает на него оскорбительный ярлык. В мире Маллигана побеждает не тот, кто прав, а тот, кто громче и остроумнее смеётся, кто лучше владеет словом как оружием. Стивен же, с его серьёзностью и неспособностью к циничной игре, оказывается в этом мире абсолютно беззащитным перед силой циничного слова. Ярлык приклеивается, и смыть его уже невозможно.

          Итак, в этой короткой фразе Маллигана сконцентрирована целая эстетическая программа его мировоззрения, его способ видеть мир. Это программа тотальной иронии, отрицания любой серьёзности, любого искреннего пафоса, любой попытки говорить о высоком. Она сводит все высокое к низкому, духовное к телесному, трагическое к комическому и плоскому, лишая мир глубины. Она отрицает за искусством право на боль и сострадание, видя в этом лишь копание в грязи, в низменных материях. Это позиция сильного, здорового, циничного человека, который не хочет знать о страдании и отрицает его право на существование. Но за этой внешне сильной позицией скрывается страх перед жизнью, перед её сложностью и трагизмом. Маллиган боится того, что видит в Стивене, и поэтому высмеивает это, пытаясь уничтожить насмешкой то, чего боится. Его «сморкальник барда» — это щит, которым он защищается от трагедии бытия, от необходимости сострадать. Но этот щит не спасает его от пустоты внутри, которую он так тщательно скрывает за своими шутками и своим цинизмом. За внешним блеском и остроумием скрывается душевная пустота, неспособность к подлинному чувству, что и составляет его личную трагедию.


          Часть 8. Цвет скорби и иронии: «Новый оттенок в палитру ирландского стихотворца: сопливо-зелёный»


          Маллиган, назвав платок «сморкальником барда», теперь развивает свою мысль, добавляя «новый оттенок» в палитру, углубляя и детализируя свою насмешку. Он выступает здесь в роли художественного критика, дающего развёрнутую, профессиональную рецензию на произведение искусства, каковым он объявляет платок. Он использует сугубо профессиональную лексику: «оттенок», «палитра», «стихотворец», что придаёт его словам видимость экспертного, обоснованного мнения. Это придаёт его циничной насмешке видимость серьёзного, искусствоведческого анализа, что делает её ещё более ядовитой. Он как бы всерьёз рассматривает грязный носовой платок как вклад в развитие ирландской живописи, как новое слово в искусстве. Эта игра в критика — ещё одна маска Маллигана, ещё одна роль в его бесконечном театре, которую он примеряет с лёгкостью. Он пародирует не только Стивена, но и всю институцию искусства, всех этих критиков и ценителей, с их пафосом и претензией на истину. Но главным объектом его пародии в этот момент остаётся Стивен и его глубокий траур, его боль, которую он пытается эстетизировать. Маллиган использует высокую лексику для описания низкого предмета, создавая комический эффект и уничтожая пафос. Этот контраст между формой и содержанием и есть суть его метода, его способа существования в мире, где всё может быть осмеяно. Он виртуозно жонглирует стилями и регистрами, чтобы достичь своей главной цели — разрушить чужую серьёзность и утвердить своё превосходство.

          Само слово «оттенок» предполагает тонкое различие, едва уловимый нюанс цвета, доступный лишь опытному, тренированному глазу знатока. Маллиган претендует на то, что он и есть такой искушённый, опытный ценитель прекрасного, способный различать то, что не видно другим. Он якобы различает в грязном платке не просто грязь, а особый, нигде ранее не виданный цвет, уникальный оттенок. Этот цвет он определяет как «сопливо-зелёный», связывая его с физиологией, с болезнью, с неприятными телесными отправлениями. Это цвет, который, по его утверждению, до сих пор отсутствовал в ирландской поэзии и который он открывает сейчас. Он предлагает Стивену и всем ирландским поэтам обогатить свою палитру этим новым, «свежим» оттенком для более полного отражения реальности. Но этот предлагаемый им реализм — низменный, телесный, связанный с упадком и разложением, с изнанкой жизни. Маллиган как бы говорит поэтам: хватит писать о героях и мифах, о высоких материях, посмотрите на реальность вокруг. Эта реальность, по его мнению, сопливо-зелёная, и именно это и должно стать предметом подлинного искусства. Это циничное, но не лишённое определённой остроты наблюдение над состоянием ирландской литературы, погружённой в национальную скорбь. Однако его предложение — это не программа обновления, а способ унизить и обесценить то, что уже создано.

          Цвет «сопливо-зелёный» имеет в романе множество смысловых слоёв, которые необходимо расшифровать, чтобы понять глубину насмешки. Во-первых, это прямая отсылка к физиологии человека, к болезни, к простуде, к нечистоте, к тому, что принято скрывать. Во-вторых, зелёный — это национальный цвет Ирландии, цвет её изумрудных полей, символ надежды и возрождения. Это также символ надежды на возрождение и свободу для ирландского народа, её священный цвет. Соединяя зелёный с «сопливым», Маллиган оскверняет национальный символ своей страны, низводя его до уровня физиологии. Он низводит его до уровня обычного физиологического отправления, лишая всякой святости, всякого высокого смысла. В-третьих, зелёный — это цвет моря, которое Маллиган только что называл «седой нежной матерью» в своём пафосном монологе. Теперь это же самое море предстаёт в ином, прозаическом, сниженном свете, как что-то сопливое. Этот новый эпитет пародийно перекликается с гомеровским «винно-цветное море», но снижает его до уровня банальности. Маллиган как бы переводит великого Гомера, образец античной гармонии, на грубый язык дублинских улиц и трущоб. Он снижает классику, делая её доступной для насмешки и показывая её несостоятельность в современном мире. Таким образом, один цвет аккумулирует в себе множество смыслов — от национальных до литературных, и все они подвергаются циничному осмеянию. Маллиган одним словом обесценивает и национальную символику, и высокую литературу, и личную трагедию Стивена, смешивая их в одну кучу.

          Важно также, что «сопливо-зелёный» — это цвет, который можно «ощутить на вкус», как скажет Маллиган далее, подчёркивая его телесность. Это цвет, имеющий не только визуальную, но и вкусовую, и обонятельную характеристику одновременно, воздействующий на все чувства. Это цвет, который буквально проникает в тело человека, который можно вдохнуть, попробовать на язык, ощутить кожей. Он максимально телесен, материален, физиологичен, почти осязаем в своей неприятной, отталкивающей конкретности. Маллиган настойчиво утверждает, что искусство должно быть именно таким — телесным, чувственным, материальным, а не отвлечённым. Он решительно отвергает платонический идеализм Стивена, его погружённость в мир идей и высоких материй. Он хочет грубо вернуть искусство на грешную землю, в мир запахов, вкусов и болезней, из которого оно, по его мнению, вышло. Но делает это, как обычно, в своей издевательской, нигилистической манере, не предлагая ничего взамен, кроме разрушения. Для него сведение всего к телесности — не программа созидания, а способ уничтожить чужую серьёзность и чужие идеалы. Это негативная программа, которая ничего не создаёт, а только разрушает, и в этом её главная опасность и привлекательность для самого Маллигана. Он разрушает мир Стивена, не предлагая взамен ничего, кроме пустоты и циничного смеха.

          «Сопливо-зелёный» — это также цвет, неразрывно связанный со смертью и разложением плоти, с агонией и тленом. Зелёная желчь, которую извергала умирающая мать Стивена в своих мучениях, тоже была зелёного цвета, цвета разложения. Маллиган, сам того не ведая или, наоборот, прекрасно понимая, на какую мозоль наступает, проводит жуткую параллель. Платок, испачканный «соплями», нечистотами, связывается в подсознании с той самой желчью, символом агонии. Эта желчь была символом агонии, мучительной смерти, разложения живого тела, свидетелем чего был Стивен. Он вновь, даже не упоминая о матери Стивена прямо, заставляет его вспомнить о ней, о её последних минутах. Это жестокая, почти садистская игра с больной мозолью, которую ведёт Маллиган, не задумываясь о последствиях. Стивен не может не услышать эту ассоциацию, не может не почувствовать этот запах смерти, исходящий от его платка. Запах смерти, исходящий от его собственного платка, который сейчас разглядывают и обсуждают как забавный экспонат. Маллиган, сам того не желая или, возможно, желая, вновь ранит его в самое сердце своей бестактной, циничной шуткой. Боль утраты, память о страданиях матери снова оживают, делая рану ещё глубже и болезненнее. Эта ассоциация превращает циничную шутку в акт психологического садизма, граничащего с кощунством над памятью умершей.

          Фраза «в палитру ирландского стихотворца» также указывает на то, что Маллиган мыслит категориями школы, направления, а не уникального таланта. Он видит Стивена не как уникального, неповторимого художника, а лишь как представителя некой школы. Он видит в нём лишь представителя некой школы ирландских поэтов, которых объединяет общая тематика и общая ограниченность. Для него все они пишут одной и той же краской, используют одну и ту же ограниченную палитру, повторяют одни и те же темы. Он предлагает цинично расширить эту палитру, добавив в неё новый, «свежий» цвет, чтобы хоть как-то оживить её. Но это предложение — лишь насмешка над узостью и провинциализмом ирландской литературы, какой он её видит. Маллиган, с его европейской ориентацией на античный «эллинизм», считает её мелкой, провинциальной, недостойной серьёзного внимания. Он хочет грубо встряхнуть её, влить в неё новую кровь, но делает это по-своему, через насмешку и отрицание. Стивен, который сам мучительно ищет свой путь в искусстве, свой неповторимый голос, не может не чувствовать правоты этой насмешки. Но он также не может её принять, потому что она убивает в нём художника, лишает его права на боль и на её выражение. Он оказывается между молотом и наковальней: между собственной болью, требующей выхода, и циничной насмешкой, эту боль обесценивающей.

          Слово «стихотворец» звучит более прозаично и менее возвышенно, чем «поэт» или «бард», оно имеет оттенок ремесленничества. Маллиган намеренно использует это нейтральное, даже слегка уничижительное слово в своей речи, чтобы снизить статус Стивена. Он последовательно снижает статус Стивена от пророка-барда до простого ремесленника-стихоплёта, лишая его исключительности. Это ещё один важный шаг в его стратегии уничтожения образа Стивена-художника, его права на гениальность. «Стихотворец» — это тот, кто умеет писать стихи, но не имеет искры божьей, это ремесленник, а не творец. Это ремесленник, а не творец, не гений, не избранный, каких много в любой литературе. Маллиган ставит Стивена на одну доску с тысячами графоманов, пишущих о своих мелких проблемах. Эти графоманы пишут о своих мелких, ничтожных проблемах, не имеющих никакого общечеловеческого значения. Это, пожалуй, самое сильное оскорбление для Стивена в этой сцене, удар по его самому больному месту. Он видит себя художником европейского масштаба, а его низводят до уровня местного стихоплёта, графомана из захолустья. Это уничтожает его притязания на значимость, на право быть услышанным, на место в истории литературы. Маллиган одним словом вычёркивает его из числа избранных, ставя в ряд посредственностей.

          Итак, «сопливо-зелёный» становится в этой сцене многозначным символом всего романа, фокусируя в себе его главные темы и конфликты. Это цвет национальной скорби, телесной немощи, неизбежной смерти и провинциальной ограниченности, смешанные воедино. Маллиган, одним мазком своей кисти, припечатывает этим цветом и Стивена, и всю ирландскую поэзию. Он утверждает, что их общее искусство больно, нечисто и неспособно подняться над физиологией и национальным комплексом неполноценности. Это жестокая, но не лишённая определённой наблюдательности критика ирландской действительности, какой она видится со стороны. Стивен, слушая это, не может не согласиться с частью этой горькой критики, узнавая в ней себя и свою страну. Но он не может принять её циничной формы, в которую она облечена, и того злорадства, с которым она высказывается. Он чувствует, что в этом «сопливо-зелёном» есть доля правды о нём самом и об Ирландии. Но он также чувствует, что Маллиган не видит за этим цветом ничего, кроме грязи, не видит той глубокой трагедии, которая этот цвет на самом деле породила. И в этом их главное, фундаментальное расхождение, которое определит их дальнейшие отношения в романе. Маллиган видит только симптом, Стивен — болезнь, и это разные уровни восприятия реальности.


          Часть 9. Искусство провокации: «Почти ощущаешь вкус, правда?»


          Этот вопрос Маллигана, обращённый к Стивену, является вершиной его психологической провокации в данной сцене, её кульминационным моментом. Он не просто констатирует факт, не просто высказывает своё мнение, он активно вовлекает Стивена в диалог, требует от него немедленной реакции, ответа. Вопрос «правда?» предполагает, что Стивен должен согласиться с ним, подтвердить его наблюдение, разделить его точку зрения. Это ловушка, из которой нет хорошего выхода для жертвы, поскольку любой ответ будет проигрышным. Если Стивен ответит, он тем самым признает себя участником этой игры, согласится с правилами Маллигана. Он согласится с унизительной оценкой своего собственного платка, данной Маллиганом, и тем самым признает себя «сопливо-зелёным». Если же он промолчит, как и происходит в тексте, то подтвердит свою отчуждённость, свою неспособность к нормальному общению. Он покажет свою неспособность к нормальному, дружескому общению, как его понимает Маллиган, и будет выглядеть ещё более жалко. Маллиган ставит его в абсолютно безвыходное положение, из которого нет достойного выхода, загоняет в угол. Стивен выходит из этой ситуации, как обычно, глубоким молчанием, уходя в себя, в свою скорлупу. Но это молчание — не победа над обидчиком, а тяжёлое поражение, демонстрация своей слабости. Это демонстрация своей слабости и неспособности постоять за себя перед лицом цинизма и агрессии. Маллиган же, не получив ожидаемого ответа, всё равно достигает своей главной цели — показать власть. Он показал своё остроумие и свою власть над ситуацией и над Стивеном, и этого ему достаточно. Он победил уже тем, что заставил Стивена молчать, то есть признать своё бессилие.

          Фраза «почти ощущаешь вкус» переводит восприятие предмета из визуальной плоскости во вкусовую, задействуя новые органы чувств. Маллиган предлагает своему собеседнику не просто увидеть описываемый цвет, но и ощутить его на языке. Он предлагает буквально попробовать его на язык, ощутить его физически, всем своим существом. Это многократное усиление телесности, почти доведённое до каннибализма в своей метафоричности, до физиологического гротеска. Он как бы говорит своему другу: это настолько реально, настолько материально, осязаемо, что это можно съесть. Грязный носовой платок становится в его речи объектом гастрономического интереса, блюдом, которое предлагают отведать. Это доведение метафоры до полного абсурда, до физиологического гротеска, свойственного Маллигану и его мировосприятию. Он явно наслаждается этой словесной игрой, этим переводом всего в низменный, телесный план, что доставляет ему удовольствие. Он заставляет Стивена и присутствующего Хейнса представить этот отвратительный «вкус» во рту. Это ещё один способ унизить Стивена, связав его с чем-то физически неприятным, отвратительным. Маллиган словно настаивает на том, что искусство должно быть именно таким — чувственным, почти осязаемым. Оно должно быть чувственным, почти осязаемым, должно воздействовать на все органы чувств разом, а не только на ум. Это его скрытая критика отвлечённого, интеллектуального, бестелесного искусства Стивена, лишённого, по его мнению, жизни. Он считает, что настоящее искусство должно быть грубым и телесным, как сама жизнь, со всеми её неприглядными сторонами.

          Этот вопрос также является скрытой отсылкой к знаменитому спору о реализме в искусстве, который волновал умы современников Джойса. Маллиган своим вопросом утверждает определённую эстетическую позицию, позицию крайнего реализма. Он говорит, что настоящее искусство должно быть таким, чтобы его можно было «ощутить на вкус», чтобы оно было максимально чувственным. Оно должно быть максимально чувственным, почти осязаемым для зрителя или читателя, воздействовать на его плоть. Оно должно воздействовать не только на ум, но и на все органы чувств человека, на его тело. Это критика отвлечённого, интеллектуального, умозрительного искусства Стивена, лишённого, по его мнению, жизни. Он хочет, чтобы поэзия была грубой, телесной, как сама окружающая действительность с её грязью и болью. Но его понимание жизни, к сожалению, ограничивается физиологией, низменными проявлениями человеческой природы. Он не видит в жизни ничего, кроме еды, питья, секса и неизбежных болезней, сводя всё к этому. Поэтому его идеал искусства — это искусство, которое буквально «можно съесть» или понюхать, искусство физиологического воздействия. Это искусство, которое не возвышается над реальностью, а копается в ней, упиваясь её неприглядными сторонами. Стивен же ищет в искусстве выхода за пределы этой грубой реальности, и в этом их принципиальный, непримиримый конфликт. Для него искусство — это способ преодолеть материю, для Маллигана — способ утонуть в ней.

          Слово «почти» в этой фразе является очень важным и точным уточнением, которое нельзя игнорировать, анализируя текст. Маллиган не говорит, что ощущает вкус в полной, законченной мере, а лишь «почти». Он говорит лишь «почти», оставляя пространство для читательского воображения и для игры с собеседником. Это оставляет пространство для воображения, для додумывания, для сотворчества со слушателем, для вовлечения его в игру. Это как бы приглашение к диалогу: представь сам, дорисуй в своём воображении эту картину, стань моим соавтором. Он оставляет Стивену возможность самому додумать этот отвратительный образ до конца, самому создать его в своём уме. Это более тонкая и изощрённая психологическая пытка, чем прямое оскорбление, которое можно отвергнуть. Он заставляет Стивена самого участвовать в создании этого унизительного образа, делая его соучастником. Стивен должен сам представить этот «вкус», тем самым ещё больше унижая себя в собственных глазах. Это высший пилотаж психологического садизма, на который способен Маллиган в своей игре. Он не просто оскорбляет, он заставляет жертву соучаствовать в собственном унижении, разделить с ним его циничный взгляд на себя. Это делает его власть над Стивеном ещё более полной и неоспоримой в данный момент, почти гипнотической. Стивен оказывается втянутым в игру против своей воли, даже если он молчит.

          Вопрос «правда?» имеет в этой сцене ещё один, не менее важный психологический подтекст, связанный с самоутверждением Маллигана. Маллиган ищет у Стивена подтверждения своей правоты, своего интеллектуального превосходства, своей власти над ним. Ему жизненно необходимо, чтобы Стивен признал, что его шутка удалась, что он был точен и остроумен. Ему нужно, чтобы друг оценил его остроумие и точность наблюдения, пусть даже и болезненного для самого друга. Он самым непосредственным образом зависит от реакции Стивена, от его признания, от его одобрения. Без этой обратной связи, без реакции жертвы его игра теряет всякий смысл, повисает в воздухе. Поэтому упорное молчание Стивена — это не только его личная защита, но и сильный ответный ход. Это ещё и сильный, хоть и пассивный, удар по самолюбию Маллигана, лишающий его ожидаемой награды. Он лишает своего мучителя ожидаемой обратной связи, оставляет его наедине с его остроумием, обесценивая его. Это пассивное сопротивление, которое, вероятно, сильно бесит Маллигана внутри, но он не может этого показать. Но он не может этого показать, потому что это разрушило бы его образ непробиваемого, самодостаточного циника. Молчание Стивена становится его единственным, но очень действенным оружием в этой неравной борьбе. Это оружие слабого, но оно работает, лишая агрессора главного — признания его силы. Маллиган остаётся ни с чем, с вопросом, повисшим в пустоте.

          Этот вопрос также можно рассматривать как злую пародию на сократический диалог, известный из античной философии, где истина рождается в споре. Маллиган, как античный Сократ, задаёт наводящие вопросы своему собеседнику, чтобы подвести его к нужному выводу. Он хочет заставить его самого прийти к нужному, заранее известному выводу, чтобы тот признал его правоту. Но цель настоящего Сократа — поиск истины, а цель Маллигана — унижение ближнего, утверждение своей власти. Он использует древний философский метод во зло, для разрушения личности своего друга, а не для её развития. Он хочет, чтобы Стивен сам признал себя «сопливо-зелёным» в прямом и переносном смысле слова. Он хочет, чтобы он сам согласился с этим уничижительным, оскорбительным образом, вынес себе приговор. Это изощрённая форма интеллектуального насилия, облечённая в форму дружеской, непринуждённой беседы. Стивен, с его острым, тренированным, иезуитским умом, конечно же, видит эту ловушку. И его молчание в ответ на вопрос — это единственный способ не попасться в неё, не сыграть по правилам Маллигана. Он отказывается играть по правилам Маллигана, даже ценой молчаливого признания своего поражения в споре, ценой ухода в себя. Это единственный способ сохранить себя, не дать вовлечь себя в чужую игру.

          Важно, что Маллиган использует местоимение «ты», обращаясь непосредственно к Стивену лично, подчёркивая интимность общения. Он подчёркивает тем самым интимность, «дружескость» данного момента общения, создавая видимость близости. Но эта кажущаяся интимность — глубоко ложная, фальшивая, она лишь прикрывает враждебность и желание уничтожить. Он делает Стивена невольным соучастником его собственного осмеяния и унижения, втягивая в диалог. Если бы Стивен ответил на его вопрос, он бы признал их общность, их нахождение на одной стороне. Он бы признал, что они с Маллиганом находятся на одной стороне в этом разговоре, в этой игре. Он бы тем самым согласился вместе с ним смеяться над своим грязным платком, над своей нищетой и горем. Но Стивен не на одной стороне с Маллиганом, он по ту сторону баррикад, в другом мире. Он находится в мире скорби, а Маллиган — в мире плоского цинизма и бездумного веселья. И его упорное молчание — это единственно возможный способ сохранить верность себе и своей боли. Он наотрез отказывается смеяться над собой вместе со своим мучителем и палачом, отказывается предавать свою скорбь. Это акт верности самому себе и памяти матери, которую Маллиган своими шутками оскверняет.

          Таким образом, вопрос «почти ощущаешь вкус, правда?» является кульминацией всей сцены с платком, её смысловым и эмоциональным центром. Это момент наивысшего психологического напряжения, когда Маллиган максимально близок к цели — заставить Стивена принять его правила. Он почти заставил Стивена принять его циничные правила игры, но тот ускользнул в молчание. Это жестокая проверка на прочность, на способность сохранить себя в условиях тотальной иронии и насмешки. Стивен выдерживает это тяжёлое испытание ценой глубокого молчания и ухода в себя. Он выдерживает ценой полного ухода в себя, в свою скорлупу, в свой внутренний мир, отгораживаясь от внешнего. Он не даёт Маллигану той власти над своей душой, которую тот так хочет получить, не подпускает его к себе. Но цена этой маленькой победы — ещё большее одиночество и отчуждение от мира, от людей. Маллиган, не получив ожидаемого ответа, вынужден продолжать свой монолог в одиночестве, обращаясь к морю. Его вопрос так и повисает в воздухе, как и все его попытки установить подлинный контакт со Стивеном. Этот контакт невозможен, потому что один говорит о высоком и о боли, а другой сводит всё к низкому и смешному. Их диалог в принципе невозможен, что и доказывает эта напряжённая, полная невысказанной боли сцена. Они говорят на разных языках и живут в разных вселенных.


          Часть 10. Бегство в пейзаж: «Он снова поднялся к парапету и бросил долгий взгляд на залив»

      
          После того как его изощрённая провокация не удалась, не получив ожидаемого отклика, Маллиган меняет объект своего пристального внимания. Он «снова» поднимается к парапету, возвращаясь на своё излюбленное, «коронное» место в этой башне, где он чувствует себя хозяином. Это возвращение глубоко символично: он покидает поле психологической битвы, где не смог одержать полную победу, где его оружие дало осечку. Он уходит от Стивена, от его тяжёлого, невыносимого молчания, полного скрытого упрёка и боли, которое его раздражает. Парапет и открывающееся с него море — это его надёжное убежище, его личное пространство, где он может быть собой. Это его личная сцена, на которой он может снова почувствовать себя хозяином положения, пророком и эстетом. Там, наверху, у моря, он снова может ощутить себя пророком и эстетом, каким он себя воображает и каким хочет казаться. Взгляд на море возвращает его к той важной роли, которую он играл в начале эпизода, замыкая композиционный круг. Это роль жреца, славящего «великую и нежную мать», какой он называет морскую стихию, противопоставляя её матери Стивена. Этот выразительный жест — настоящее бегство от суровой реальности в эстетику, в мир красивых, но бездушных форм. Это бегство от конкретного живого человека с его болью — к абстрактному, вечному, безличному пейзажу. Маллиган выбирает море, потому что оно не требует от него душевных затрат, не предъявляет претензий. Море никогда не упрекнёт его и не ответит ему обидным молчанием, как это сделал Стивен, оно идеально в своей безответности. Оно — идеальный зритель и слушатель, который никогда не возразит и не осудит.

          Глагол «бросил» по отношению ко взгляду говорит о стремительности и резкости этого движения, о его энергичном, властном характере. Он не всматривается в морскую даль, не вглядывается в детали пейзажа, не созерцает его. Он именно «бросает» свой взгляд, как бросают якорь или как бросают вызов окружающим, заявляя о своём присутствии. Этот взгляд — акт безоговорочного обладания, присвоения пейзажа себе, утверждения своей власти над ним. Он смотрит на морской залив так же, как только что смотрел на платок Стивена — как хозяин и ценитель. Он смотрит на него как хозяин, как опытный ценитель и знаток прекрасного, знающий толк в красоте. Но если платок был для него объектом циничной насмешки и презрения, то море — объект восхищения. То море для него — объект искреннего восхищения и эстетического наслаждения, источник вдохновения. Контраст между его отношением к вещи Стивена и к морю просто разоблачителен, обнажая всю его систему ценностей. Море для него — великое, вечное и бесконечно прекрасное в своём величии, достойное поклонения. Стивен же — мелкий, грязный, жалкий и абсолютно ничтожный в своём горе, недостойный даже внимания. Он утверждает это различие своим жестом, поворачиваясь спиной к человеку и лицом к бездушной стихии. Он поворачивается лицом к стихии, которая никогда не сможет его ни в чём упрекнуть, никогда не предъявит счёта. Этот жест — окончательный приговор их отношениям, демонстрация того, что для него важнее. Маллиган выбирает красивую пустоту вместо живого, страдающего человека, и в этом его нравственное поражение.

          «Долгий взгляд» подразумевает, что Маллиган надолго задерживается у парапета, наслаждаясь видом, погружаясь в созерцание. Он не просто мельком взглянул и отвернулся, он именно смотрит, впитывает в себя красоту, получает от этого удовольствие. В то время как Стивен остаётся позади, погружённый в свою невыносимую боль, Маллиган наслаждается жизнью и красотой. Этот разительный контраст подчёркивает их полную несовместимость как личностей, как мировоззрений. Один из них живёт мучительным прошлым и острой болью настоящего, другой — только настоящим. Маллиган осознанно выбирает жизнь во всех её проявлениях, и его взгляд на море — это гимн жизни, её красоте и вечности. Но этот прекрасный гимн звучит кощунственно на фоне только что разыгравшейся драмы человеческого унижения. Он словно напрочь забыл о Стивене, оставил его там, внизу, со своим грязным платком и своей болью. Его «долгий взгляд» — это демонстративное равнодушие к чужому страданию, к тому, что только что произошло. Это способ сказать: мне нет дела до твоих проблем, у меня есть море и я, и этого мне вполне достаточно. Такая позиция делает его морально несостоятельным в глазах внимательного читателя, который видит эту чудовищную чёрствость. Способность так легко переключаться с жестокости на возвышенное созерцание говорит о глубоком душевном изъяне.

          Важно, что Маллиган смотрит именно на залив, на то самое море, которое он ранее называл «матерью» в своём пафосном обращении. Эта метафора теперь, после сцены с платком, звучит особенно двусмысленно и даже зловеще, приобретая новые оттенки. С одной стороны, она отсылает к античности, к Гомеру, к вечной красоте и гармонии, к языческому мировосприятию. С другой стороны, она резко контрастирует с образом матери Стивена, реальной, страдающей, умершей женщины. Мать Стивена умирала в страшных мучениях, извергая зелёную желчь, а не в морской пене, как античная богиня. Для Маллигана мать — это прекрасная, вечная, безличная стихия, не требующая любви и не вызывающая боли. Для Стивена мать — это конкретная женщина, чья смерть принесла ему невыносимую боль и чувство вины на всю жизнь. Маллиган, глядя на море, утверждает свою собственную концепцию материнства, чуждую Стивену. Это языческая, эллинская концепция, чуждая христианскому миру скорби и искупления, в котором живёт Стивен. И этот отстранённый, холодный взгляд — молчаливый, жестокий упрёк Стивену в его «неправильном» отношении к смерти матери. Упрёк в том, что тот не смог и не захотел принять эту языческую, безболезненную концепцию жизни и смерти. Маллиган своим примером показывает, как нужно относиться к жизни — легко и без скорби, но Стивен не может и не хочет этому учиться.

          Жест Маллигана можно также интерпретировать как попытку восстановить утраченный контроль над ситуацией и над самим собой. Провокация с платком не удалась, Стивен молчит, и Маллиган теряет власть над ним, его остроумие остаётся без ответа. Чтобы вернуть её, он резко меняет декорации, переключает внимание с неудавшегося диалога на море и на себя. Он как бы говорит своим молчаливым жестом: мне всё равно на твоё молчание, я выше этого, у меня есть другие интересы. У меня есть море, есть красота, есть я сам, и этого мне вполне достаточно для счастья. Он демонстративно показывает свою полную независимость от Стивена, свою самодостаточность и неуязвимость для его молчаливого упрёка. Но эта демонстрация слишком нарочита, слишком театральна, чтобы быть искренней, в ней чувствуется фальшь. Если бы он был действительно так независим и самодостаточен, как хочет казаться, ему бы не нужно было постоянно унижать Стивена. Ему бы не нужно было постоянно унижать Стивена и искать его реакции, подтверждения своей власти. Его «долгий взгляд» на море — это тоже форма бегства от пустоты, которая образуется, когда объект унижения исчезает. Это бегство от той внутренней пустоты, которую оставляет после себя уход Стивена в молчание. Он пытается заполнить эту пустоту красивым видом, но вид не может заменить живого человеческого общения, даже такого больного. Маллиган остаётся один на один с собой, и это одиночество страшнее любого молчания.

          Этот взгляд также является неотъемлемой частью его тщательно выстроенного образа, его имиджа, который он так бережно культивирует. Он хочет, чтобы Хейнс, и читатель, и даже сам Стивен видели его именно так — задумчивым, вдохновенным поэтом на фоне моря. Он хочет, чтобы его видели задумчивым, вдохновенным, красивым на фоне бескрайнего моря, как на картине. Это красивая, эффектная поза, достойная, по его мнению, настоящего поэта или художника, наследника античных традиций. Он снова играет роль, и море служит идеальным, величественным фоном для этой роли, для этого спектакля. Его «долгий взгляд» — это не столько искреннее созерцание природы, сколько позёрство, работа на публику. Он смотрит на море так, как, по его разумению, должен смотреть настоящий поэт, вдохновляясь и возвышаясь. Это игра в романтизм, в возвышенность, которая так разительно контрастирует с его только что проявленным цинизмом. Эта удивительная способность мгновенно менять маски и есть его главная суть, его способ существования. Он никогда не бывает самим собой, он всегда играет ту роль, которая выгодна и эффектна в данный момент. Сейчас ему выгодна роль поэта, созерцающего морскую стихию, и он с лёгкостью в неё входит. Море для него — не более чем декорация для очередного акта его бесконечного спектакля.

          Для Стивена этот выразительный жест Маллигана — ещё одно подтверждение его правоты, его оценки друга. Маллиган не способен на подлинный, глубокий человеческий контакт, на эмпатию и сострадание. Он всегда в конце концов убегает в позу, в театр, в игру, спасаясь от реальности и от живого человека. Только что он был предельно близок к тому, чтобы прорваться сквозь молчание Стивена, заставить его реагировать. И вот он уже снова далеко, на своём любимом парапете, любуясь морем и собственным величием. Этот уход в чистую эстетику, в бездумное любование — предательство всего человеческого, живого, конкретного, что есть в их отношениях. Стивен остаётся один на один со своей невыносимой болью и чувством вины, брошенный и непонятый. А Маллиган тем временем беззаботно любуется открывающимся морским заливом, словно ничего не произошло. Эта сцена — квинтэссенция всех их дальнейших отношений в романе, модель их взаимодействия. Маллиган всегда там, где легко, красиво и абсолютно безопасно для него, где нет места боли. Стивен всегда там, где трудно, мучительно больно и очень сложно морально, где нужно страдать. Море в этот момент разделяет их, а не объединяет, как могло бы показаться на первый взгляд. Для одного оно «седая нежная мать», а для другого — лишь холодное напоминание о вечности и смерти. Этот жест становится символом их окончательного и бесповоротного расхождения.

          Итак, уход Маллигана к парапету — это важнейший структурный элемент всей анализируемой сцены, завершающий микро-эпизод с платком. Он завершает микро-эпизод с платком и открывает новый этап, новую сцену в утреннем спектакле. На этом новом этапе Маллиган снова предстаёт перед нами в роли эстета, вдохновенного созерцателя. Этот резкий переход подчёркивает его эмоциональную нестабильность и поверхностность, его неспособность к глубокому чувству. Он как хамелеон, меняет свои краски и роли в зависимости от внешних обстоятельств, не имея своего лица. Стивен же, напротив, неизменен в своей глубокой скорби и отчаянии, он верен себе и своей боли. Море становится безмолвным свидетелем этого контраста, этой драмы двух несовместимых миров. Маллиган пристально смотрит на море, но не видит в нём боли Стивена, не видит ничего, кроме собственного отражения. Он видит в морской стихии только себя, своё красивое отражение, свой образ, который ему так нравится. Это нарциссическая поза, которая окончательно утверждает его как законченного эгоиста, неспособного к подлинной любви и дружбе. Читатель романа должен увидеть этот контраст и сделать из него правильные выводы о природе обоих героев. Маллиган остаётся красивой, но пустой картинкой, а Стивен — живой, страдающей душой. Этот контраст и составляет суть их конфликта.


          Часть 11. Портрет циника: «Ветерок шевелил белокурую, под светлый дуб, шевелюру»


          Эта финальная, почти идиллическая деталь завершает всю сложную сцену с платком, ставя в ней эффектную точку. Она создаёт законченный, почти живописный портрет Маллигана в этот момент, застывшую картинку. Ветерок, шевелящий его волосы, — это образ абсолютной свободы и легкости бытия, гармонии с природой. Маллиган наконец-то сливается с окружающим пейзажем, становится его неотъемлемой частью, как античная статуя. Ветер ласкает его, подчёркивает его физическую красоту и жизненную силу, делает его образ ещё более привлекательным. Этот прекрасный образ резко контрастирует с «измятым и нечистым» платком Стивена, с его запущенным видом. Маллиган предстаёт перед нами как истинное дитя природы и свободной стихии, любимец богов. Стивен же — дитя душного города, книг, бесконечной скорби и рефлексии, оторванное от природы. Ветерок, игриво играющий с его волосами, — это знак благосклонности мира, знак того, что мир его принимает. Мир принимает его таким, какой он есть, любит его, балует его своей красотой, дарит ему вдохновение. В то время как от Стивена этот мир, кажется, отворачивается, оставляя его в тени, наедине с его горем. Этот контраст между принятием и отверженностью становится особенно заметным в этом финальном образе, который всё расставляет по местам. Маллиган купается в лучах солнца и ветра, а Стивен остаётся в тени башни, в тени своей скорби. Это визуальное воплощение их разного положения в мире и разного отношения к жизни.

          Подробное описание волос Маллигана — «белокурую, под светлый дуб» — необычайно важно для понимания его образа и авторского к нему отношения. Это не просто констатация цвета, как у многих других персонажей романа, а развёрнутая характеристика. Это указание на определённый, очень красивый, благородный оттенок, на ухоженность и, возможно, даже на породу. Волосы Маллигана выглядят так, словно над ними поработал хороший парикмахер, они блестят и переливаются на солнце. Они красиво блестят на утреннем солнце, привлекая к себе внимание, являясь предметом гордости. Это важная деталь, многократно подчёркивающая его тщеславие и заботу о себе, о своей внешности. Он явно и систематически следит за своей внешностью, в отличие от Стивена, которому на это наплевать. Его роскошная шевелюра — это предмет особой гордости, часть его образа «красивого, сильного, успешного мужчины». Это часть образа «красивого, сильного, успешного мужчины», который он культивирует и который ему важен. Контраст между его ухоженными волосами и грязным платком Стивена просто разит наповал, подчёркивая разницу их жизненных приоритетов. Один из них живёт исключительно для своего прекрасного тела и для удовольствий, для внешнего эффекта. Другой — для духа, и тело Маллигана явно выигрывает в этой битве за внимание читателя на поверхности. Но вопрос в том, что важнее — красивая внешность или живая душа, и Джойс оставляет этот вопрос открытым. Маллиган прекрасен внешне, но внутренне пуст, и этот контраст между формой и содержанием — ключ к его образу.

          Сравнение «под светлый дуб» — это не только указание на цвет волос, но и тонкий намёк на характер персонажа. Это ещё и тонкий намёк на прочность, надёжность и основательность характера, на его «дубовую» сущность. Дуб в европейской культуре — символ силы, долголетия, могущества и крепости, но также и некоторой грубости, неотёсанности. Маллиган, с его «дубовой» шевелюрой, предстаёт как человек крепкий, основательный, прочно стоящий на ногах. Он человек, прочно стоящий на ногах в этой жизни, несмотря на весь свой цинизм и эпатаж. Это прямое противопоставление Стивену, который шатается под грузом проблем и не имеет такой внутренней опоры. Но есть в этом лестном сравнении и скрытая ирония, которую Джойс, вероятно, закладывал, создавая этот образ. Светлый дуб — это дерево, из которого делают красивую, добротную мебель, но оно же может ассоциироваться с дубиной. Но оно же может ассоциироваться с дубиной, с чем-то грубым, примитивным и неотёсанным. В Маллигане есть эта грубая, неотёсанная сила, сила быка, как указывает его прозвище Бык. Он красив, но красотой чисто животной, телесной, лишённой одухотворённости и тонкости. Его «дубовая» шевелюра — это яркий символ его примитивной, витальной мощи, его силы, но и его ограниченности. Он могуч, как дуб, но также и прост, как дуб, не способен на тонкие душевные движения. Эта двойственность образа делает его сложным и интересным для анализа.

          Ветерок, шевелящий волосы Маллигана, также отсылает нас к важной теме ветра, которая проходит через весь роман. Эта тема ветра будет активно развиваться в последующих эпизодах романа, например, в эпизоде «Эол», посвящённом риторике и журналистике. Ветер в романе Джойса — символ пустых, бессодержательных слов и риторики, которые уносятся, не оставляя следа. Маллиган — непревзойдённый мастер пустых, хоть и красивых, остроумных слов, за которыми ничего не стоит. Ветер играет его волосами, как он сам беззаботно играет словами в разговоре, не придавая им значения. Его речи легковесны, как этот самый ветер, но могут быть разрушительными, как ураган. Ветерок, ласкающий его, — это метафора его собственной риторики, которая всегда с ним. Эта риторика всегда с ним, всегда к его услугам, как верный слуга, готовая в любой момент сорваться с языка. Он постоянно окружён ветром своих собственных слов, как своеобразным нимбом или облаком. Но этот нимб — ложный, он не от святости, а от внутренней пустоты и цинизма, от отсутствия содержания. Это важный символический штрих, который многое говорит о природе этого персонажа и его отношении к миру. Маллиган не способен на тишину, он всегда говорит, всегда создаёт ветер, заполняя пустоту словами. Тишина для него невыносима, потому что в тишине он может услышать самого себя, а слышать ему, вероятно, нечего. Ветер слов — его защита от внутренней пустоты.

          Важно, что эта живописная деталь дана в самом конце сцены, после всей драмы с платком, как финальный аккорд. Джойс как бы говорит своему читателю: вот он, Маллиган, каков он есть на самом деле. Он красивый, беззаботный, любимый самим ветром, и ему нет никакого дела до того, что он только что сделал. Ему нет никакого дела до того, что он только что сделал со своим другом, как глубоко его ранил. Его прекрасные волосы развеваются на ветру, а его чёрствая душа абсолютно спокойна и безмятежна. Это выразительный образ абсолютного, законченного самодовольства и душевной глухоты, моральной нечувствительности. Он не чувствует за собой никакой вины, никакого сожаления о содеянном, никакой ответственности за друга. Он абсолютно счастлив, потому что он молод, красив и полон жизненных сил, и ему нет дела до других. Это счастье, к сожалению, основано на полной нечувствительности к чужой боли, на отсутствии эмпатии. И в этом заключается его главная трагедия как личности, хотя сам он её не осознаёт и никогда не осознает. Он обречён на вечное одиночество среди людей, потому что не способен на подлинную душевную близость. Его красота и сила оборачиваются моральным уродством, которое отталкивает от него читателя, несмотря на внешнюю привлекательность. Он — прекрасная, но пустая оболочка, и ветер, играющий его волосами, лишь подчёркивает эту пустоту.

          Для Стивена, который, вероятно, наблюдает эту картину со стороны, этот образ является ещё одной пощёчиной, ещё одним ударом. Он воочию видит, как легко, как беззаботно, как красиво живёт этот человек, только что его унизивший. Этот человек только что обошёлся с ним так жестоко и бесчеловечно, а теперь стоит и любуется морем. Он видит, что весь мир на стороне Маллигана, что ветер и солнце с ним заодно, благосклонны к нему. Он видит, что солнце и море — всё на стороне его мучителя и обидчика, а не на его стороне. А он сам, Стивен, так и остаётся в тени, с грязным платком в кармане, одинокий и всеми покинутый. Эта прекрасная, идиллическая картина только усиливает его чувство одиночества и отверженности, ненужности. Он чувствует себя абсолютно лишним на этом празднике жизни, на этом пиру, который устроил Маллиган. На этом празднике, который олицетворяет собой красивый и самодовольный Маллиган, купающийся в лучах солнца. Ветер дует явно не для него, солнце светит явно не для него, а для другого, для счастливчика. Он — изгой, и этот образ Маллигана на ветру служит тому печальным и неопровержимым подтверждением. Это момент окончательного разрыва между ними, который уже невозможно будет восстановить никакими словами. Пропасть стала слишком очевидной.

          Этот прекрасный образ также явно перекликается с самым началом первого эпизода романа, создавая кольцевую композицию. В начале эпизода Маллиган впервые появился на площадке в своём жёлтом халате, торжественный и величественный. Тогда утренний ветерок также вздымал его халат, создавая образ парящей, летящей фигуры, почти ангела. Теперь, в конце сцены, этот же образ фактически повторяется, замыкая круг и подчёркивая неизменность Маллигана. Маллиган неизменен в своей красоте, он всегда наверху, всегда на ветру, всегда в центре внимания. Стивен же за это короткое утро стал ещё более мрачным и подавленным, ещё глубже ушёл в себя. Кольцевая композиция этого образа подчёркивает статичность Маллигана, его неспособность к развитию и изменению. Она также подчёркивает трагическую динамику падения Стивена в пучину отчаяния, его движение вниз. Маллиган — это сила, которая всегда остаётся при своих интересах и при своём мнении, неизменная и самодовольная. Стивен — это жертва, которую эта грубая сила перемалывает без всякой жалости, и он меняется под её воздействием. Этот контраст между неизменностью мучителя и изменчивостью жертвы очень важен для понимания динамики романа. Джойс показывает нам, что зло часто бывает красивым, статичным и самодовольным, что делает его ещё более страшным и опасным. Красота здесь не спасает мир, а служит прикрытием для морального уродства.

          Итак, финальный образ лекции — Маллиган на ветру с «дубовой» шевелюрой — является итогом всей сцены, её визуальным и смысловым резюме. Это законченный, совершенный портрет победителя в этой маленькой битве, каким он себя видит. Победителя самодовольного, прекрасного и абсолютно безжалостного к побеждённому, не замечающего его боли. Он отряхнул с себя, как надоевшую пыль, и грязный платок, и самого Стивена с его проблемами. Он снова на своей любимой высоте, снова любуется бескрайним морем, снова играет роль поэта и пророка. Ветер, его верный союзник, помогает ему в этом, развевая его прекрасные волосы и создавая ореол вокруг головы. Ветер придаёт его эффектному образу полную законченность и гармонию с природой, которой на самом деле нет. Стивен же так и остаётся за кадром, в тени, с немым вопросом на устах и грязным платком в кармане. Эта сцена — микромодель всего огромного романа, где торжествующая пошлость и цинизм ведут войну. Пошлость и цинизм ведут вечную войну с трагическим, страдающим духом человеческим, с подлинностью. И пока что, в начале романа, пошлость явно побеждает, оставляя дух в одиночестве и отчаянии. Дух остаётся наедине со своим «измятым и нечистым» платком, символом его поражения и скорби, но и его верности себе. Эта победа Маллигана — пиррова победа, потому что, уничтожая Стивена, он уничтожает и часть себя, ту часть, которая ещё могла бы быть живой.


          Часть 12. Взгляд посвящённого: Трагедия, увиденная в бытовом жесте


          Теперь, после подробного и тщательного анализа, мы можем вернуться к сцене с платком и увидеть её совершенно иными глазами. Мы можем смотреть на неё уже не как наивные читатели, а как посвящённые в тайны джойсовского текста. Мы вооружены знанием всех подтекстов, символов и аллюзий, которые заложил автор в этот, казалось бы, простой эпизод. Мы отчётливо видим, что за кажущейся бытовой простотой и даже тривиальностью скрывается сложнейшая психологическая драма. Каждое слово в этой сцене, каждый жест здесь не случаен, а глубоко значим и выверен автором. Мы больше не можем воспринимать Маллигана просто как весёлого циника и балагура, каким он кажется на первый взгляд. Мы не можем больше воспринимать Стивена просто как мрачного ипохондрика, как казалось в начале, без всяких причин. Их сложные, мучительные отношения предстают перед нами как трагическая борьба двух мировоззрений. Это борьба двух совершенно разных способов существования в этом сложном мире, двух философий жизни. Платок становится не просто предметом гигиены, а сложным символом этой борьбы, её материальным воплощением. Это символ души Стивена, которую Маллиган пытается цинично присвоить, вывернуть наизнанку и осмеять. Мы теперь понимаем, что этот утренний эпизод — не случайность, а закономерность в их отношениях. Это закономерное проявление их глубокого, экзистенциального конфликта, который будет только углубляться по мере развития романа. И финал сцены, с Маллиганом на ветру, читается уже не как идиллия, а как суровый приговор. Теперь это читается как суровый обвинительный приговор его душевной глухоте, пустоте и эгоизму. Мы видим цену этой красивой картинки.

          Мы отчётливо видим теперь, как Маллиган последовательно, шаг за шагом, уничтожает личность Стивена. Он делает это с хирургической точностью, шаг за шагом, с помощью своих жестов, интонаций и слов. Каждый его жест — это микро-агрессия, направленная на подавление чужой воли, на вторжение в личное пространство. Он методично лишает Стивена права на собственное, глубокое горе и переживания, на его уникальный опыт. Он переводит его личную трагедию в плоскость плоского, комического анекдота, лишая её глубины и святости. Его скорбь по матери он превращает в эстетику «сопливо-зелёного», лишая её святости и уникальности. Он делает Стивена пассивным объектом для холодного наблюдения, для циничной насмешки, для препарирования. Его показная «дружба» оказывается изощрённой формой психологического насилия, от которой невозможно защититься. От этого насилия невозможно защититься, не порвав отношения окончательно, что Стивен в итоге и сделает. И самое страшное, что Стивен, в силу своей глубокой депрессии и чувства вины, не может сопротивляться этому насилию. Он позволяет делать с собой и своими вещами всё, что угодно, не находя в себе сил на протест. Он позволяет это потому, что не считает себя достойным лучшего отношения, потому что наказан чувством вины. Это глубочайшая трагедия человека, сломленного горем и попавшего в руки циничного манипулятора. Он становится идеальной жертвой, потому что сам не верит в своё право на защиту.

          Для посвящённого читателя становится совершенно очевидной связь платка с темой материнства и смерти, которая является ключевой для Стивена. «Нечистый» платок — это прямой отголосок той «зелёной желчи», которую извергала умирающая мать в страшных мучениях. Это мучительное, неотвязное напоминание о телесной, физиологической, неприглядной стороне смерти. Это то, о чём Стивен не может забыть ни на минуту с момента её ухода, что преследует его во сне и наяву. Маллиган, вытирая об этот платок свою бритву, кощунственно вторгается в эту сферу, в эту святая святых. Он самым циничным образом оскверняет светлую память о матери Стивена, даже не подозревая об этом. Он делает это, даже не упоминая о ней прямо в этом разговоре, но ассоциация возникает сама собой. Его циничная шутка про «сопливо-зелёный» цвет невольно отсылает к той зелени болезни, разложения и мучительной смерти. К той зелени болезни, разложения и мучительной смерти, которую видел Стивен у постели матери. Стивен не может этого не слышать, не может не чувствовать эту жуткую, болезненную связь. И его глубокое молчание в ответ — это не просто обида на Маллигана за бестактность. Это шок от повторного, мучительного переживания своей тяжёлой душевной травмы. Маллиган своими руками заново открывает его старую, ещё не зажившую рану, заставляя её кровоточить снова. Он становится не просто обидчиком, а осквернителем священной для Стивена памяти.

          Мы также начинаем понимать, что эта сцена — не только о личных отношениях двух людей, но и нечто большее. Это ещё и глубокое размышление о судьбе Ирландии, зашифрованное в этой бытовой сцене. Маллиган и Стивен — это две важные ипостаси ирландского национального духа, две возможные стратегии поведения. Это циничный, жизнерадостный космополит и погружённый в скорбь патриот, неразрывно связанные друг с другом. Платок Стивена — это символ униженной, нищей, но не сломленной Ирландии, хранящей свою боль. Маллиган, вытирая об него свою блестящую бритву, символизирует предательство национальных интересов ради личного успеха. Он символизирует ту часть интеллигенции, которая готова прислуживать англичанам, презирая свой народ. Которая готова презирать свой собственный народ и его страдания ради выгоды и комфорта. Его «новый оттенок в палитру ирландского стихотворца» — это издевательство над попытками создать подлинно национальное искусство. Это издевательство над попытками создать подлинно национальное, а не колониальное искусство, отражающее душу народа. Он предлагает искусству цинично копаться в собственных язвах и нечистотах, не пытаясь их исцелить. В то время как сам он предпочитает смотреть на море и думать о великом эллинизме, отвернувшись от реальности. Конфликт между ними — это конфликт между подлинным, мучительным переживанием родины и показным, эстетским космополитизмом. И в этом сложном конфликте, как показывает Джойс, нет и не может быть простого победителя или побеждённого. Обе позиции имеют свою правду и свою ложь.

          Важнейшим открытием для посвящённого читателя становится понимание роли языка в этой сцене как орудия власти. Маллиган использует язык как своё главное, самое страшное оружие в борьбе за власть над реальностью. Его слова не просто описывают реальность, они активно создают новую, нужную ему реальность, переопределяют её. Он переименовывает платок в «сморкальник», и это имя прилипает к нему навсегда, стирая его прежнюю сущность. Это новое имя уничтожает его прежнюю, невинную сущность обычной вещи, делая его символом чего-то низменного. Он вводит «сопливо-зелёный» в палитру, и этот цвет навсегда связывается в сознании со Стивеном и его поэзией. Его коварный вопрос «правда?» — это попытка заставить Стивена принять его версию реальности, признать её истинной. Язык Маллигана в романе — это язык неоспоримой власти, язык колонизатора, навязывающего свои названия. Это язык, который даёт вещам и людям новые, удобные для хозяина имена, перекраивая мир под себя. Стивен, с его пиететом перед словом, перед истиной, не может играть в эту циничную игру. Он предпочитает глубокое молчание, которое становится единственно возможным ответом на насилие над языком. Это единственно возможный ответ на грубое насилие над языком и над личностью, на попытку лишить его права голоса. Молчание становится актом сопротивления, последним бастионом свободы.

          Мы также начинаем отчётливо видеть структуру этой сцены как хорошо срежиссированного спектакля, где Маллиган — главный режиссёр. Маллиган выступает в нём одновременно как актёр, режиссёр и суфлёр, контролируя всё происходящее. Он тщательно выбирает место действия — свою любимую площадку с видом на море, где он чувствует себя на высоте. Он выбирает реквизит для своего спектакля — бритву и чужой платок, которые становятся главными действующими лицами. Он выбирает зрителей, которыми являются Хейнс и сам Стивен, и распределяет их роли. И он выбирает жертву для своего представления, которой становится Стивен, назначенный на роль клоуна. Он точно знает, когда нужно начать действие, а когда сделать эффектную паузу, чтобы усилить впечатление. Он знает, когда эффектно уйти к парапету, оставив жертву в одиночестве, чтобы завершить акт. Его жесты отточены до совершенства, его слова заранее выверены и рассчитаны на определённый эффект. Он явно наслаждается своей главной ролью, своим умением манипулировать людьми и ситуацией. Стивен же — это «зритель», который наотрез отказывается аплодировать и участвовать в этом фарсе. И это неповиновение бесит главного актёра больше всего на свете, лишая его ожидаемой награды. Но даже его упорное молчание становится частью этого жестокого спектакля, делая его ещё более напряжённым. Оно делает всю эту драму ещё более напряжённой и невыносимой для всех участников, создавая вакуум. Молчание Стивена — тоже своего рода реплика, самая сильная в этом диалоге.

          Наконец, мы начинаем понимать, что этот эпизод — ключ ко всему дальнейшему пути Стивена, к его развитию как личности. Именно здесь, в этой мучительной сцене с платком, вероятно, принимается важное внутреннее решение. Это решение навсегда покинуть башню Мартелло, где он больше не может и не хочет оставаться. Молчаливая покорность, с которой он позволяет вытащить и развернуть свой платок, — это последняя капля. Это та самая последняя капля, которая переполнила чашу его терпения, после которой терпеть дальше невозможно. Он больше не может и не хочет выносить это ежедневное, систематическое уничтожение себя как личности. Он должен уйти, чтобы любой ценой сохранить остатки своего «я», своей души, своего достоинства. Чтобы иметь возможность когда-нибудь снова писать, думать, просто жить, а не существовать. Башня Мартелло, которая должна была стать его убежищем и крепостью, местом силы, обернулась тюрьмой. Она стала для него настоящей тюрьмой, из которой нужно бежать без оглядки, спасая себя. И ключ от этой тюрьмы он позже отдаст тому же Маллигану, окончательно порывая с прошлым. Этим жестом он завершит акт полной капитуляции перед обстоятельствами, но и акт освобождения от них. Но внутренне он уже свободен, потому что принял это мучительное, но единственно верное решение. Свобода начинается с осознания невозможности оставаться в аду, даже если этот ад кажется привычным и уютным. Этот эпизод — точка невозврата в его судьбе.

          Таким образом, для посвящённого читателя сцена с платком предстаёт во всей своей трагической полноте и многозначности. Это настоящий микрокосм всего огромного романа Джойса «Улисс», сконцентрированный в нескольких абзацах. В одной бытовой детали сконцентрированы все главные темы романа, которые будут развиваться дальше. Темы дружбы и предательства, жизни и неумолимой смерти, искусства и реальности, прошлого и настоящего. Темы Ирландии и Англии, колонизаторов и их жертв, силы и слабости, цинизма и верности. Каждое слово, каждый жест здесь работает на создание многомерной, объёмной картины человеческого существования. Это картина человеческого одиночества в мире, полном цинизма и равнодушия, где трудно найти сочувствие. Маллиган остаётся на ветру, красивый и самодовольный, но мы теперь знаем цену этой красоте и этому самодовольству. Стивен уходит в тень, с измятым платком в кармане, но мы чувствуем его внутреннюю силу и правоту. Джойс не даёт нам простых, однозначных ответов на сложные вопросы, оставляя пространство для размышлений. Он лишь показывает сложность и противоречивость реальной жизни во всей её неприглядной и возвышенной полноте. И наша задача как читателей — научиться видеть эту сложность, не упрощая её. Видеть её за каждым, даже самым незначительным на первый взгляд жестом, словом, предметом. Платок, вытертый о чужую человеческую боль, становится символом великого искусства. Искусства, которое не боится заглядывать в самые тёмные уголки человеческой души и показывает их нам. Искусства, которое показывает нам нас самих без прикрас и иллюзий, во всей нашей противоречивости.


          Заключение


          Проведённый нами подробный анализ сцены с платком из первого эпизода «Улисса» демонстрирует многослойность и глубину джойсовского текста. Мы воочию убедились, сколь много может быть скрыто за простым бытовым жестом, за обыденным предметом. Мы увидели, как через взаимодействие двух персонажей и одной незначительной вещи Джойс раскрывает сложнейший комплекс проблем. Это и психологические проблемы, и социальные конфликты, и философские вопросы бытия, и национальная трагедия. От поверхностного, «наивного» прочтения мы постепенно перешли к глубокому анализу, вскрывающему подтексты. Мы вскрыли символическое значение практически каждого слова в этом коротком, но ёмком отрывке. Этот метод пристального, вдумчивого чтения позволяет понять величие романа и его автора. «Улисс» по праву считается одним из самых сложных и значимых романов двадцатого века, изменивших литературу. Он учит нас быть внимательными к деталям, к мелочам, из которых состоит жизнь и литература. Он учит видеть за внешним, показным фасадом глубокую внутреннюю драму человека, скрытую от глаз. Каждая деталь у Джойса работает на создание целостной картины мира, где всё взаимосвязано. В этой картине мира нет ничего случайного или незначительного, всё имеет свой смысл и значение. Сцена с платком — это ключ не только к отношениям двух главных героев, но и ко многому другому. Это ключ ко многим другим темам, которые будут развиваться на протяжении романа, к его поэтике. Она задаёт определённый тон всему последующему повествованию, полному боли и иронии. Она погружает нас в мир тотальной иронии и столь же тотального страдания, в котором живут герои, раздираемые противоречиями.

          Мы убедились в ходе анализа, что Бак Маллиган — фигура далеко не комическая, как могло показаться вначале. За его показной веселостью и остроумием скрывается глубокая трагедия душевной слепоты и внутренней пустоты. Его цинизм, его показная «заботливость» о бритве и полное равнодушие к человеку — это защита от реальности. Это примитивная форма защиты от невыносимой сложности и противоречивости жизни, от страдания. Он не может вынести вида чужой, искренней боли, поэтому превращает её в плоскую, циничную шутку. Но цена этой психологической защиты — утрата способности к подлинной близости, к любви и дружбе. Он теряет способность к состраданию, к эмпатии, без которых человек не может быть полноценным. Его физическая красота, его «дубовая» шевелюра на ветру — это лишь красивая, но пустая оболочка. За этой привлекательной оболочкой скрывается внутренняя пустота и моральная несостоятельность, неспособность к подлинному чувству. Стивен, напротив, предстаёт перед нами как фигура глубоко трагическая, но подлинная и живая. Именно его глубокое страдание делает его по-настоящему человечным в глазах читателя, вызывает сочувствие. Его упорное молчание, его внешняя покорность — это не слабость характера, как может показаться. Это особая форма внутреннего сопротивления фальшивому, лицемерному миру Маллигана, отказ от его правил. Он сознательно выбирает боль и страдание, но эта боль — залог его честности перед собой и перед памятью матери. Это цена, которую он платит за право оставаться самим собой в этом жестоком и равнодушном мире. Стивен вызывает сочувствие и уважение своей верностью себе и своей боли, в то время как Маллиган — лишь отчуждение своей душевной пустотой.

          Важнейшим итогом нашего подробного анализа становится понимание природы искусства, какой её видит Джойс. Искусство, по убеждению Джойса, рождается из смелого, безбоязненного столкновения с реальностью. С любой реальностью, какой бы неприглядной и страшной она ни была, какой бы грязной она ни казалась. «Сопливо-зелёный» цвет платка — это не просто циничная насмешка Маллигана над Стивеном. Это ещё и признание того, что подлинная поэзия должна говорить о самом насущном, о самом главном. Она должна говорить о самом телесном, о том, что действительно волнует и мучает человека, о жизни и смерти. Но говорить об этом можно и нужно по-разному: можно цинично смеяться, как Маллиган, сводя всё к физиологии. А можно глубоко страдать и сострадать, как это делает Стивен в романе, превращая боль в искусство. Джойс для себя выбирает путь Стивена — путь полного погружения в боль, в память, в историю. Погружения в память, в историю, в сложные взаимоотношения с прошлым, в самую глубину. Его великий роман — это грандиозная попытка превратить грязный платок ирландской действительности в произведение искусства. Превратить его в подлинное произведение высокого искусства, достойное вечности, несмотря на всю его неприглядность. Он берёт самую неприглядную реальность и показывает, что за ней скрывается вечность и подлинность. В этом и заключается его непреходящее величие как художника слова, открывшего новые пути. Он не боится быть «сопливо-зелёным», не боится грязи и боли, потому что знает цену подлинной жизни. Он знает, что за этим грубым, отталкивающим цветом скрывается подлинная, неприкрашенная правда человеческого существования. Искусство для него — это не бегство от реальности, а погружение в неё с головой.

          Сцена с платком навсегда остаётся в памяти читателя как один из самых сильных и ярких образов романа. Это образ, который учит нас тому, что дружба может оборачиваться самым циничным предательством. А показная забота может скрывать за собой глубочайшее равнодушие к ближнему и даже жестокость. Она показывает, как одно неосторожное, циничное слово может ранить сильнее острого ножа. И как глубокое, упорное молчание может быть громче самых громких и пафосных речей, полных остроумия. Она напоминает нам о том, что за каждой, даже самой незначительной вещью стоит человек с его болью. Искусство Джойса — это искусство видеть великое и вечное в малом и сиюминутном, в бытовой детали. Этот урок внимательного, вдумчивого, уважительного чтения мы можем и должны применить и к нашей собственной жизни. Ведь каждый наш жест, каждое слово, обращённое к другому человеку, может оказаться тем самым платком. Тем самым платком, которым мы невольно или сознательно вытираем свою бритву, не замечая чужой боли. И только от нас самих зависит, будет ли этот жест актом искренней заботы и участия. Или он станет актом уничтожения другого человека, как в этой сцене с Маллиганом и Стивеном. Джойс заставляет нас задуматься о нашей ответственности за каждое произнесённое слово и каждый совершённый жест. Он показывает, что даже в самой незначительной, казалось бы, ситуации мы делаем нравственный выбор. Выбор между добром и злом, между участием и равнодушием, между жизнью и смертью души — своей и чужой. И этот выбор определяет не только нашу собственную судьбу, но и судьбы тех, кто находится рядом с нами. Именно в таких мелочах и проявляется истинная сущность человека.