Литература как тренажер мышления

Литература как тренажер души и мышления

Мы часто ловим себя на странном, почти мистическом ощущении непонимания. Особенно остро оно проявляется в разговорах с теми, кто младше нас, или с носителями иного культурного кода. Ты пытаешься объяснить очевидную, казалось бы, вещь, приводишь железобетонный аргумент из жизни, подкрепляешь его хрестоматийным примером из великого романа или культового фильма — и натыкаешься на глухую стену. В ответ — вежливое или не очень: «Ну, это же кино», «Это у них, в Америке», «Это вы со своими советскими стереотипами, а у нас всё иначе».
Долгое время я не мог понять природу этого когнитивного разлома. Почему очевидные для меня параллели, метафоры и причинно-следственные связи для другого человека — пустой звук? Почему, посмотрев фильм “клуб молодых миллионеров», где режиссер всем ходом сюжета кричит: «Не вступай на скользкую дорожку, цена слишком высока!», зритель делает вывод: «Герой просто плохо спланировал операцию, надо было лучше прятать концы»? Это же не просто разница в мнениях, это сбой в системе декодирования смыслов.
Ответ, как это часто бывает, лежит не в плоскости политики или «испорченности» молодежи, а в плоскости нейробиологии и педагогики. Моя гипотеза проста и трагична одновременно: мы наблюдаем последствия несформированности определенных нейронных связей, «производство» которых было остановлено вместе с утратой качественного, глубинного преподавания литературы.
Когда-то уроки литературы в школе (в нашей, старой советской классической) выполняли функцию, далекую от простого запоминания сюжетов и имен. Они были комплексным тренажером мышления. И главное — тренажером, который включается в строго определенный, сенситивный период развития личности.
Что же происходило на этих уроках? По сути, шло формирование той самой «призмы», через которую человек всю жизнь пропускает реальность.
1. Анализ причин и следствий. Мы не просто читали «Преступление и наказание». Мы препарировали психологию Раскольникова, смотрели, как его теория, столкнувшись с живой жизнью, порождает лавину последствий. Мы учились видеть, что один поступок (удар топором) — это лишь финальная точка длинного пути заблуждений. Этот навык затем экстраполируется на жизнь: человек привыкает искать корни сегодняшних проблем в событиях месячной давности, а не кричать «это всё они!».
2. Ассоциативное мышление. Сравнивать Онегина с Печориным, находить черты гоголевских персонажей в окружающих, видеть фаустовский сюжет в современном стартапе — это и есть работа ассоциаций. Мозг учится накладывать литературные матрицы на реальность. Когда у человека есть сотни таких матриц, ему не нужно объяснять прописные истины. Увидев «молодого миллионера» на экране, его сознание автоматически проецирует сюжет на «Портрет Дориана Грея» (цену души за внешний блеск) или на «Мертвые души» (погоню за фантомом). И мораль фильма становится объемной, считывается сразу со всех уровней.
3. Эмпатия. Литература — это безопасная репетиция жизни. Читая «Анну Каренину», мальчишка-подросток проживает часть женской судьбы, учится чувствовать боль, которая ему лично незнакома. Переживая крах Обломова, он понимает ужас апатии. Когда эти нейронные сети эмпатии не развиты, другой человек остается для тебя картонкой. Ты не можешь поставить себя на его место, поэтому все разговоры о морали, чувствах, переживаниях разбиваются о стену рационального «ну и что?».
И вот тут мы возвращаемся к современной ситуации. Упрощение литературы, замена живого обсуждения и спора тестами (в духе ЦТ или ЕГЭ), убивает самое главное — диалог. Вместо «А как бы ты поступил на месте князя Мышкина?» звучит вопрос: «Каким размером написан роман?». Вместо мучительного поиска истины — заучивание готовых штампов.
Результат мы и видим в том самом споре с европейцами или с нашей собственной «цифровой» молодежью. Мозг, не прошедший эту школу, работает иначе. Он прагматичен, быстр, но плоскостен. Для него существует только «Я» и «Мои цели». Пример из литературы для него — «фейк», потому что он не пережит. Кино — просто «видеоряд», потому что отсутствует привычка искать второй, третий, четвертый слой.
Человек, увидевший фильм про «молодых миллионеров», и сделавший вывод «надо было лучше считать деньги», не глуп. Он просто не увидел драмы. Его нейронные связи выстроены под извлечение фактов (миллионер, ошибка, деньги), но не под извлечение смыслов (гордыня, пустота, любовь, жертва). Его восприятие подобно игре в одни ворота: он берет из искусства только то, что подтверждает его уже существующую картину мира, но не может через искусство эту картину расширить.
И если мы правы в своей гипотезе, что эти «литературные» нейронные связи формируются только в юности и позже если и развиваются, то с колоссальным трудом, — то перед нами стоит диагноз целому поколению. Поколению, которое умеет считать лайки, но с трудом считает чужие слезы. Поколению, которое живет в мире чистого прагматизма, потому что его лишили ключа к миру метафор.
Уроки литературы — это не ностальгия по прошлому. Это воспоминание о будущем, которое мы не построили. Это единственная в школьной программе прививка от плоского мышления, тренажер, без которого человек обречен всю жизнь биться о простые вопросы, не в силах увидеть за фактом — явление, за поступком — судьбу, а за чужой историей — предостережение самому себе.