Глазунья с беконом

Два яйца.

Я не знаю, почему именно два. Возможно, повар руководствовался той же древней мудростью, что и Ной, загоняя тварей в ковчег по паре.

Когда сковорода опустилась передо мной, она еще шипела с таким негодованием, будто только что узнала о повышении пошлины на импортный чугун. По краям вскипали и лопались пузырьки жира — мелкие, круглые и самодовольные, как политики после удачных выборов.

Возможно, это было просто совпадение. Но желтки — желтки были оранжевыми. Не бледно-желтыми, не притворно-золотистыми, а именно оранжевыми, цвета заката над Кампалой, каким его рисуют на открытках для туристов, которые никогда в Кампале не были.

Я откусил.

Белок схватился в меру. Не дрожал, не убегал, не прикидывался желе. Он просто делал свое дело — держал форму, как старый клерк держит осанку, даже зная, что пенсии ему не видать.

Вокруг желтков выстроился бекон.

Я говорю «выстроился», но это неточно. Бекон не строится. Бекон — это хаос, запеченный до хруста. И этот хаос был прекрасен. Каждый ломтик прожарился ровно настолько, чтобы при укусе издать звук, похожий на хруст свежего снега под полозьями саней.
Где-то на заднем плане остывал кофе. Ему не повезло. Кофе был свидетелем, а не участником. Он видел, как яйцо и бекон соединились в таинстве, которое философы безуспешно пытаются описать уже несколько тысяч лет, а любой голодный понимает нутром.

Я жевал и думал: если существует рай, он должен пахнуть беконом и топленым маслом. И шипеть чугунной сковородой.

А если рая нет — что ж, эту яичницу я запомню навсегда