Почему я редкий гость в церкви?

Почему я редко хожу в церковь.

Я часто ловлю себя на мысли, что мне неуютно в церкви. Не потому, что я разочарован в вере, а потому, что мне там... трудно. Я из тех, кого называют «захожанами» или теми, кто «верует в душе». Мы стоим на пороге храма, заходим поставить свечку на большие праздники, но избегаем воскресных служб, уходим от долгих разговоров с батюшкой и, что самое страшное и больное для меня самого, — мы редко подходим к Чаше.
И каждый раз, когда я остаюсь в стороне, когда люди, крестясь, выстраиваются в очередь к Причастию, внутри меня звучит безжалостный голос. Он не спрашивает, он требует ответа.
«Ты не подходишь. Ты слаб для того, чтобы быть здесь часто. Но скажи честно: ты не подходишь, потому что слаб, или потому что считаешь, что здесь что-то не так? Ты отрицаешь Евхаристию?»
И вот здесь начинается самое сложное. Потому что я не могу ответить «да» ни на один из упреков. Я не отрицаю. Я верю, что Хлеб и Вино становятся Телом и Кровью. Это не символ. Это страшно и величественно. Я не могу сказать «что-то не так» с Церковью — с этим собранием людей, где, как известно, далеко не все святы.
Но тогда — в кого я верю? Если я боюсь грязи, если мне кажется, что в храме много лицемерия, много осуждающих взглядов, много бабушек, шикающих на неправильно одетых, — значит ли это, что моя вера чище их? Ведь «бесы тоже веруют и трепещут». Их вера — просто знание. Знание о том, что Бог есть, без желания быть с Ним. Моя вера нередко такая же: холодная, головная, наблюдательная.
Я стою и смотрю на людей. Я вижу их грехи, их суету, их, как мне кажется, неправильную молитву. Но какими глазами я смотрю? Я ищу общество праведников, ангелов во плоти. А сам кто? Я — осуждающий. Я, не способный выстоять и часа на ногах без ропота, меряю подвиг других. Я пришел в лазарет (а Церковь и есть больница, а не санаторий) и возмущаюсь, что вокруг больные, а не здоровые врачи.
Правда, которая бьет меня наотмашь, заключается в том, что я просто слаб и немощен. До ужаса себялюбив. Я хочу, чтобы молитва была удобной, как концерт органной музыки в костеле, где можно сесть, закрыть глаза и наслаждаться эстетикой. Или как медитация на коврике — спокойная, расслабляющая, ни к чему не обязывающая.
Но молитва в Православии, особенно общая, соборная молитва на Литургии — это христианский подвиг. Это стояние перед Богом, когда ноги затекают, когда голова не понимает славянского, когда дети рядом плачут, а старушка толкает в бок. Готов ли я к этому подвигу? Нет. Чаще всего — нет. Сил нет. Дух бодр, плоть же немощна.
И здесь я должен признаться самому себе: я не хочу брать этот крест. Но вместо того чтобы честно сказать: «Господи, я слаб, укрепи меня, дай мне сил быть с Тобой здесь, в этой духоте, в этом тесноте», — я начинаю умничать. Я придумываю теории: «Много формализма», «Непонятный язык», «Слишком строго», «Вон у католиков красиво, а тут...». Я примеряю мир к себе, а не себя к миру.
Да, есть больные вопросы. Например, Причастие из общей Чаши одной ложкой. Кто-то брезглив, я понимаю. Может быть, когда-нибудь будут одноразовые ложки, я не знаю, это не моего ума дело. Но приходить в монастырь со своим уставом... Имею ли я право требовать или осуждать? Меня же никто не неволит. Я сам выбираю — подойти или остаться.
Это действительно сложный вопрос. И для меня — открытый. У меня нет готового ответа, как преодолеть эту пропасть между желанием верить и нежеланием быть частью толпы. Я не вижу в себе ни сил, ни прав предлагать решения или альтернативы. Ко мне ангелы не приходили, и Бог мне полномочий не давал. Никому из нас, наверное, не давал права перекраивать Церковь под свой комфорт.
Поэтому, наверное, самое честное, что я могу сделать, — это перестать оценивать храм как зритель в театре. И признать: проблема не в «не такой церкви», а во мне — неготовом, слабом, гордом. И может быть, именно с этого признания — «я слаб, но хочу быть с Тобой» — и начинается путь к той самой Чаше, от которой я пока прячусь за ширмой своего удобства и осуждения.