Модель 90к10. Часть 1. Глава 3. Уроки СССР

Модель 90/10. Часть 1. Глава 3. Уроки СССР: была ли решена проблема народного владения?

Декрет о земле и противоречие между лозунгами и практикой.
Государственная собственность как псевдонародная.
Почему советская модель не создала реальных владельцев.

Советский Союз представлял собой самую масштабную в истории попытку преодолеть вековую проблему концентрации собственности. Лозунг «Вся власть народу» и обещание общественной собственности на средства производства должны были навсегда покончить с отчуждением работника от результатов его труда и от природных ресурсов. Однако реализация этого проекта продемонстрировала фундаментальное расхождение между декларацией и практикой.

1. Декрет о земле и противоречие между лозунгами и практикой

Первые шаги революции, такие как знаменитый Декрет о земле (1917 г.), действительно отменяли частную собственность на землю и передавали ее «в пользование всех трудящихся». Это казалось воплощением мечты о возвращении к общинному, коллективному владению.
Однако это «пользование» очень быстро стало подменяться централизованным управлением со стороны партийно-государственного аппарата. Суть противоречия заключалась в том, что вместо прямого, реального владения со стороны каждого члена общества была установлена жесткая вертикаль контроля. Обещание народной собственности сменилось практикой государственного контроля, где народ выступал в роли безропотного исполнителя.


1.1. Полный контекст и текст Декрета (ключевые положения)
Декрет о земле был принят II Всероссийским съездом Советов рабочих и солдатских депутатов в ночь с 26 на 27 октября 1917 г. (по старому стилю — 26 октября в 2 часа ночи). Автор проекта — В. И. Ленин, но текст почти полностью воспроизводит «Крестьянский наказ о земле», составленный на основе 242 местных крестьянских наказов и опубликованный в эсеровской газете «Известия Всероссийского Совета крестьянских депутатов» (август 1917).

Основные пункты Декрета (цитирую ключевые фразы из оригинала):

Помещичья собственность на землю отменяется немедленно без всякого выкупа.
Помещичьи имения, а также все земли удельные, монастырские, церковные со всем живым и мёртвым инвентарём, усадебными постройками и принадлежностями переходят в распоряжение волостных земельных комитетов и уездных Советов крестьянских депутатов впредь до разрешения Учредительным Собранием вопроса о земле.
Какая бы то ни была порча конфискуемого имущества объявляется тяжким преступлением, караемым революционным судом.
Земли рядовых крестьян и рядовых казаков не конфискуются.
Вся земля объявляется всенародным достоянием и переходит в пользование всех трудящихся на ней.
Право частной собственности на землю отменяется навсегда; земля не может быть ни продаваема, ни покупаема, ни сдаваема в аренду либо в залог, ни каким-либо другим способом отчуждаема.
Пользование землёй — уравнительное (по трудовой норме или потребительной), с преимуществом товарищеских (коллективных) форм перед единоличными.
Все недра земли, леса, воды и т.д. переходят в исключительное пользование государства или общин.

Лозунг, под которым это подавалось: «Земля — крестьянам!» — прямое выполнение одного из трёх главных большевистских лозунгов 1917 года («Мир — народам, земля — крестьянам, власть — Советам»).

1.2. Что обещал Декрет на уровне лозунгов и ожиданий крестьян (1917–начало 1918)

Отмена помещичьей собственности без выкупа, а значит, крестьяне наконец получат землю «бесплатно».
Уравнительный передел, то есть, каждый трудящийся получит землю по справедливой норме (по едокам или по трудоспособным).
Временный характер передачи в распоряжение местных комитетов: до Учредительного Собрания (многие крестьяне верили, что Собрание узаконит именно эсеровскую социализацию: земля в уравнительном пользовании, без права продажи).
Запрет наёмного труда и преимущество артелей/товариществ, то есть, мечта о «крестьянском социализме» без помещиков и кулаков.
Земли рядовых крестьян не конфискуются, то есть, середняк и бедняк остаются при своём, получает прирезку.

Это был гениальный политический ход: большевики взяли чужую (эсеровскую) программу, сделали её декретом и тем самым легитимизировали захват власти в глазах деревни. Крестьяне восприняли Декрет как свою победу — осенью 1917 – весной 1918 по стране прокатилась волна стихийного передела (захваты имений, рубка помещичьих лесов, делёжка инвентаря).

1.3. Практическая реализация: что произошло на деле (1918–1921)

Противоречие между лозунгами и практикой раскрылось очень быстро — в течение 6–18 месяцев.

а) Краткосрочный период (конец 1917 – середина 1918): «чёрный передел»

Волостные и уездные земельные комитеты (ещё в основном эсеровские или беспартийные) действительно проводили уравнительный передел.
Помещичьи земли (около 150 млн десятин) были захвачены и поделены.
Средний прирезок на душу оказался мизерным — в большинстве губерний 0,1–0,5 десятины на едока (иногда меньше 0,1 десятины). В густонаселённых районах прирезка была почти нулевой.
Кулацкие хозяйства (с наёмным трудом и машинами) часто сохранялись или даже росли — беднота делила в основном помещичью землю, а не кулацкую.
Высококультурные имения (сахарные заводы, племенные хозяйства, плодовые сады) разрушались или приходили в упадок — инвентарь разворовывался, породистый скот резался.

Справка

На одной десятине (старинная мера, чуть более 1 гектара) в среднем можно вырастить от 1,5 до 3 тонн зерна при обычных условиях, а при высокой агротехнике — до 4–5 тонн и более. Урожайность сильно зависит от культуры, региона и климата.

б) Переход к жёсткой централизации (1918–1920): продразвёрстка и огосударствление

Уже в феврале 1918 принят «Основной закон о социализации земли» (совместно с левыми эсерами) — но в нём исчезают упоминания о волостных комитетах, земля передаётся в распоряжение Советов.
После разгона Учредительного Собрания (январь 1918) и Брестского мира (март 1918) большевики переходят к военно-коммунистической модели.
Декрет о земле де-факто отменяется практикой: земля объявляется государственной собственностью, крестьяне — лишь пользователями под контролем государства.
Вводится продразвёрстка (1919) ; принудительное изъятие хлеба по фиксированным ценам (часто бесплатно). Крестьянин работает не на себя, а на государство.
Запрещается вольная торговля хлебом ; «мешочники» объявляются спекулянтами.
Создаются комбеды (комитеты бедноты, 1918) ; раскол деревни на бедноту и кулаков, конфискация у «кулаков».
К 1920–1921 земля фактически национализирована — крестьянин не владеет, а несёт повинность (трудовая, продразвёрстка, гужевая).

в) Итог к 1921 году

Вместо «земли — крестьянам» крестьяне получили государственную землю с обязанностью сдавать излишки.
Уравнительный передел 1917–1918 привёл к понижению товарности сельского хозяйства (каждый сеял «для себя», рынок рухнул).
Голод 1921–1922 гг. стал прямым следствием: продразвёрстка + засуха + разрушение высококультурных хозяйств.
Крестьянские восстания 1918–1921 (Тамбовское, Западно-Сибирское и др.) — реакция именно на откат от обещанного Декретом.


1.4. Глубинное противоречие: лозунг vs. практика


Таблица

Альтернативный вариант без табличного формата, но с сохранением всей сути и структуры сравнения

Глубинное противоречие между лозунгами Декрета о земле 1917 года и реальной практикой 1918–1921 годов проявилось по нескольким ключевым аспектам.

Во-первых, в вопросе формы собственности.

Декрет провозглашал землю всенародным достоянием, которое передаётся в пользование всех трудящихся. Это звучало как возвращение к идее общинного, коллективного владения без частных собственников.
На практике же уже к 1918–1920 годам земля была объявлена государственной собственностью, а крестьянин превратился в пользователя под жёстким контролем государства. То, что начиналось как социализация (передача земли в распоряжение самих трудящихся), очень быстро переросло в классическую национализацию, где реальным собственником стало централизованное государство.

Во-вторых, в вопросе управления.

Лозунг Декрета подразумевал, что землёй будут распоряжаться волостные земельные комитеты и уездные Советы крестьянских депутатов — то есть органы местного самоуправления, близкие к крестьянам.
На деле это местное самоуправление было быстро уничтожено. Управление перешло к централизованным структурам — Советам, продорганам, партийным комитетам и продотрядам. Волостные комитеты либо распускались, либо превращались в придатки вертикали власти.

В-третьих, в вопросе уравнительности.

Декрет обещал уравнительный передел земли — по трудовой или потребительной норме, с преимуществом товарищеских (коллективных) форм хозяйства.
В реальности произошло уравнивание в нищете: прирезки оказались мизерными, высококультурные хозяйства разрушены, а сверху наложилась продразвёрстка, которая отбирала почти всё произведённое. Вместо того чтобы уравнять богатство, режим уравнял всех в бедности и бесправии.

В-четвёртых, в вопросе права на продукт труда.

По духу Декрета крестьянин должен был работать на себя и на свою семью, получая плоды своего труда.
На практике введение продразвёрстки, запрет свободной торговли и изъятие «излишков» (а часто и необходимого) превратили крестьянина в государственного крепостного: он трудился, но большая часть продукта уходила наверх, а сам он оставался без гарантий выживания.

Наконец, в вопросе временного характера передачи земли.

Декрет прямо указывал, что земля передаётся в распоряжение комитетов впредь до Учредительного Собрания, которое должно было окончательно решить земельный вопрос.
Однако Учредительное Собрание было разогнано уже в январе 1918 года, после чего Декрет фактически «забыли»: его ключевые положения о местном самоуправлении и уравнительности были подменены военно-коммунистической моделью, где земля и труд крестьянина стали инструментом государственной политики.
Таким образом, за фасадом красивых лозунгов о народной власти и земле крестьянам произошла быстрая подмена: вместо реального экономического суверенитета трудящихся установилась жесткая вертикаль государственного контроля, где народ из субъекта собственности превратился в объект управления и источник ренты для новой элиты — партийно-государственного аппарата.
Это противоречие между обещанным и сделанным стало одной из главных причин массовых крестьянских восстаний 1920–1921 годов и в конечном итоге вынудило большевиков отказаться от военного коммунизма в пользу НЭПа.

Вывод автора модели 90/10

Декрет о земле — классический пример псевдонародной собственности: громкие лозунги о передаче земли крестьянам скрыли быструю замену частного помещика на государственного монополиста. Народ не стал реальным совладельцем — он остался пользователем без права распоряжения, без персональной доли и без защиты от произвола аппарата.
Это один из главных уроков для модели 90/10: национализация без персонализированной, юридически защищённой доли каждого гражданина (дивиденд, акция НРФ) неизбежно превращается в бюрократический захват. Обещание «всем» без механизма «каждому» — это дорога к новой форме отчуждения.


Экскурс в историю
Тамбовского восстания (Антоновщины) 1920–1921 гг.
Детальный разбор


Тамбовское восстание — одно из самых крупных и организованных крестьянских выступлений против советской власти в период Гражданской войны и военного коммунизма. Оно стало ярким проявлением противоречия между лозунгами Октября 1917 года («Земля — крестьянам!») и реальной практикой большевистского режима к 1920–1921 годам.

1. Причины восстания

Главные причины — продразвёрстка и политика военного коммунизма в целом.

Продразвёрстка (принудительное изъятие хлеба и продуктов по фиксированным, почти нулевым ценам) достигла апогея в 1920 году. В Тамбовской губернии (одной из самых хлебных) план 1920/21 г. требовал сдать 111,5 млн пудов зерна, но урожай из-за засухи составил всего 12 млн пудов. Продотряды забирали не только излишки, а буквально всё — семенной фонд, скот, картофель, даже личные запасы.
Засуха 1920 года усугубила голод: крестьяне стояли перед выбором — сдать всё и умереть зимой или сопротивляться.
Мобилизации, трудовые и гужевые повинности — крестьян постоянно забирали в армию, на лесозаготовки, подводы отбирали.
Классовая политика в деревне: комбеды (комитеты бедноты), раскол села, репрессии против «кулаков» (часто просто зажиточных хозяев), закрытие церквей и оскорбление религиозных чувств.
Специфика Тамбовщины: губерния была перенаселена, с сильными традициями крестьянского самоуправления, активностью (много эсеровских симпатий), лесистой местностью (удобно для партизанской войны) и опытом предыдущих бунтов (1918 г.).

Восстание не было «белогвардейским» или «кулацким» — оно охватило в основном середняков и бедняков, которые видели в советской власти нового помещика, хуже старого.

2. Ход восстания (август 1920 — лето 1921)

Начало: 19 августа 1920 г. — в селе Хитрово (Кирсановский уезд) крестьяне разоружили и частично перебили продотряд. Восстание быстро распространилось на Кирсановский, Борисоглебский, Тамбовский уезды (позже частично Воронежскую губернию).
Лидер: Александр Степанович Антонов — бывший эсер, начальник уездной милиции в 1917–1918 гг., с 1918 г. в подполье организовывал антибольшевистские группы. Он стал главнокомандующим «Повстанческой армией».
Организация:
Создан Союз трудовых крестьян (СТК) — сеть ячеек в сёлах (агитация, разведка, снабжение).
Армия — до 40–50 тыс. человек (в пике), хорошо вооружена (захваченное оружие), мобильная конница, партизанская тактика.
Программа: свержение большевиков, созыв Учредительного собрания, земля крестьянам, отмена продразвёрстки, свобода торговли.
Пик: осень 1920 — зима 1921. Повстанцы контролировали огромные территории (до 3–5 млн человек населения), уничтожали продотряды, советы, комбеды. Красная армия терпела поражения — местные гарнизоны были слабы, красноармейцы часто дезертировали или переходили на сторону крестьян.

3. Подавление восстания
Февраль–март 1921: Москва осознала угрозу. Создана Полномочная комиссия ВЦИК под руководством В. А. Антонова-Овсеенко. С фронтов переброшены крупные силы.
Апрель 1921: Командующим войсками Тамбовской губернии назначен М. Н. Тухачевский (27 апреля). Получил приказ подавить мятеж в месячный срок.
Методы подавления (самые жёсткие в Гражданской войне):
Массовые расстрелы, взятие заложников (включая детей и женщин), расстрел за укрывательство.
Концентрационные лагеря (в т.ч. для семей повстанцев).
Разрушение сёл артиллерией, бронепоездами, авиацией.
Химическое оружие — приказ Тухачевского № 0116 от 12 июня 1921 г. предписывал использовать удушающие газы для «выкуривания бандитов из лесов». Реально применялись (артиллерийские снаряды с хлором/фосгеном), но в ограниченном масштабе (лесные массивы, не населённые пункты). Эффективность была низкой — ветер, дождь рассеивали газ.
Массовые репрессии: расстрелы без суда, сожжение домов, конфискация имущества.
Ключевые бои: май–июнь 1921 — разгром основных сил повстанцев (Котовский, Уборевич). К июлю–августу 1921 основные очаги подавлены.
Конец: Антонов с остатками отряда скрывался до июня 1922 г. Убит (по одной версии — в перестрелке, по другой — сожжён в доме вместе с братом).

4. Итоги и жертвы

Победа большевиков — восстание подавлено к лету 1921 г.
Жертвы:
Повстанцы и сочувствующие: 15–30 тыс. убитых в боях и расстреляны.
Гражданские: до 100–150 тыс. (включая репрессии, голод, лагеря). Некоторые оценки — до 240 тыс. (с косвенными жертвами).
Арестованы около 100 тыс. человек.
Политические последствия:
Тамбовщина (наряду с Кронштадтом и Западно-Сибирским восстанием) стала одной из причин отказа от военного коммунизма.
X съезд РКП(б) (март 1921) ввёл НЭП — замена продразвёрстки продналогом, свобода торговли.
Уроки для модели 90/10: Тамбовское восстание — прямое следствие отсутствия реального народного владения. Крестьяне получили землю в 1917-м, но не получили экономической субъектности — их лишили плодов труда через продразвёрстку. Государство стало новым монополистом-рантье, эксплуатирующим крестьян без права на долю. Это классический пример, почему простая национализация без персонализированной доли (дивиденд, акция фонда) ведёт к новой форме отчуждения и бунту.

Тамбовщина — не «кулацкий мятеж», а народная трагедия, когда крестьяне, поверившие в «Землю — крестьянам!», оказались перед новым крепостным правом. Это один из самых убедительных исторических аргументов против патерналистских моделей и за модель экономической демократии с реальным совладением.


Кронштадтского восстания (март 1921 г.).
Детальный разбор


Кронштадтское восстание — одно из самых трагических и символичных событий Гражданской войны и перехода к НЭПу. Это вооружённое выступление гарнизона крепости Кронштадт, экипажей кораблей Балтийского флота и части жителей города против политики «военного коммунизма» и монополии большевистской партии на власть. Оно стало кульминацией массового недовольства в стране и прямым толчком к введению Новой экономической политики (НЭП).

1. Предпосылки и причины

К 1921 году Советская Россия находилась в глубочайшем кризисе:
Экономический крах после Гражданской войны: промышленность разрушена (производство упало до 20% от довоенного уровня), транспорт парализован, города голодали.
Продразвёрстка — принудительное изъятие хлеба и продуктов у крестьян по фиксированным (почти нулевым) ценам. В 1920–1921 гг. она достигла пика: забирали не излишки, а всё, включая семенной фонд. Результат — массовый голод в деревне, падение посевных площадей, восстания (Тамбовское, Западно-Сибирское и др.).
Городской голод и забастовки: в феврале 1921 г. в Петрограде начались массовые забастовки рабочих (Трубочный завод, Путиловский и др.) из-за голода, отсутствия топлива и пайков. Введён комендантский час, аресты.
Разочарование в большевиках: матросы Балтфлота — «краса и гордость революции» (по словам Троцкого) — в 1917–1918 гг. были главной ударной силой Октября. К 1921 г. они увидели, что вместо обещанной власти Советов установилась власть одной партии, комиссаров, ЧК и продотрядов.

Специфика Кронштадта: остров-крепость в 30 км от Петрограда, гарнизон ~26–28 тыс. человек (в основном матросы и солдаты), два мощных линкора («Петропавловск» и «Севастополь»), артиллерия, пулемёты. Матросы были в курсе петроградских забастовок и голода.
Восстание не было спонтанным — оно назревало месяцами, но искрой стали события в Петрограде.

2. Ход событий (февраль–март 1921)

26–27 февраля: делегации от линкоров «Петропавловск» и «Севастополь» ездили в Петроград, увидели забастовки и репрессии. Вернувшись, доложили командам.

28 февраля: общее собрание 1-й бригады линкоров приняло резолюцию (из 15 пунктов) — главный документ восстания. Ключевые требования:

Перевыборы Советов тайным голосованием (т.к. старые «не выражают волю рабочих и крестьян»).
Свобода слова, печати, собраний для рабочих и крестьян, анархистов и левых социалистов.
Освобождение политзаключённых (социалистов, анархистов, рабочих).
Отмена заградотрядов и продразвёрстки; крестьянам — право свободно обрабатывать землю и держать скот.
Упразднение комиссаров и политотделов.
Равный паёк для всех трудящихся (включая партийных).
Лозунг: «Вся власть Советам, а не партиям!» (не против Советов, а против партийной диктатуры).

1 марта: массовый митинг на Якорной площади Кронштадта (~16 тыс. человек). Присутствовали Калинин (пред. ВЦИК), Кузьмин (комиссар Балтфлота), Васильев (пред. Кронсовета). Митинг принял резолюцию подавляющим большинством. Калинин и Кузьмин пытались убедить — безуспешно.

2 марта: создан Временный революционный комитет (ВРК) во главе со старшиной линкора «Петропавловск» Степаном Петриченко. Арестованы ~320 коммунистов (большинство отпустили). Около 900 коммунистов вышли из партии и присоединились к восстанию.

3–6 марта: советское правительство объявило восставших вне закона. Троцкий и Каменев прибыли в Петроград. Ультиматум: немедленная капитуляция. Восставшие отвергли.

7 марта: первый штурм (7-я армия под команд. Тухачевского, ~18 тыс. человек). Атака по льду Финского залива провалилась: красноармейцы не хотели стрелять в «братьев-матросов», многие переходили на сторону восставших.

8–16 марта: артобстрелы, авиаудары. Восставшие отвечали огнём линкоров. Укрепляли оборону, издавали газету «Известия ВРК».

17–18 марта: второй штурм (45 тыс. красных войск, делегации X съезда РКП(б)). После ожесточённых уличных боёв Кронштадт взят к полудню 18 марта. Около 8 тыс. восставших ушли по льду в Финляндию (в т.ч. Петриченко и большинство ВРК).

3. Подавление и репрессии

Потери: восставшие — ~1–2 тыс. убитых, ~2 тыс. раненых; красные — ~2–4 тыс. убитых/раненых (официально занижено).
Репрессии: ~2–2,5 тыс. расстреляно без суда, ~6–8 тыс. отправлено в концлагеря (Соловки, Холмогоры и др.). Около 8 тыс. бежали в Финляндию.
Жестокость: расстрелы на месте, заложники (семьи), применение химического оружия (ограниченно, в лесах).

4. Итоги и последствия

Восстание подавлено, но цена огромна.
X съезд РКП(б) (8–16 марта 1921) ввёл НЭП: замена продразвёрстки продналогом, свобода торговли, разрешение мелкого производства — почти все экономические требования кронштадтцев выполнены (кроме политических).
Политические требования (перевыборы Советов, свобода партий, отмена комиссаров) отвергнуты — партия сохранила монополию.
Балтийский флот как самостоятельная политическая сила прекратил существование.
Символический удар: «краса и гордость революции» повернула оружие против большевиков.

5. Уроки для модели 90/10
Кронштадт — ещё один яркий пример псевдонародной власти. Матросы требовали реального Советов, а не партийной диктатуры; свободы слова и торговли; права крестьян на плоды труда. Они не были «контрреволюцией» — они были носителями духа Октября 1917 г., который большевики сами же предали.
Это классическая иллюстрация: когда народ (или его авангард — матросы) получает только политические лозунги, но лишается экономической субъектности и права на долю от национального богатства, рано или поздно возникает бунт. В модели 90/10 мы предлагаем именно то, чего не хватило в 1921-м: не просто «власть Советам», а персонализированное владение ресурсами через НРФ и народный дивиденд — чтобы человек был не просителем, а совладельцем. Кронштадт показал: без этого любая «власть народа» превращается в диктатуру аппарата.
Восстание — трагедия, но и предупреждение: игнорирование реального экономического суверенитета граждан ведёт к взрыву.


2. Государственная собственность как псевдонародная: углублённый разбор


Официальная советская доктрина на протяжении всех десятилетий существования СССР утверждала одну и ту же формулу: «Государственная собственность есть собственность общенародная».
Эта формулировка повторялась в Конституциях (1936, 1977), в партийных документах, в учебниках политэкономии и в пропаганде. Она была одним из главных идеологических столпов, призванных доказать, что после Октябрьской революции рабочий класс и крестьянство наконец-то стали настоящими хозяевами страны.
Однако при ближайшем рассмотрении эта «общенародная собственность» оказалась псевдонародной — то есть собственностью, которая номинально принадлежит «всем», но реально контролируется, распоряжается и присваивается узким слоем. Ниже — детальный разбор трёх главных признаков этой псевдонародности с конкретными историческими примерами.

2.1. Абстрактность и отчуждённость от конкретного человека
Государственная собственность в СССР была объявлена общенародной именно потому, что она не принадлежала никому персонально. Это не было случайностью — это было сознательным принципом.

У гражданина не существовало никакого юридического титула владения. Нет ни акции, ни сертификата, ни паевого свидетельства, ни даже записи в реестре, которая подтверждала бы: «этот человек является совладельцем такого-то процента национального достояния».
Собственность была абстрактно-коллективной — «принадлежит народу как целому». Но «народ как целое» — это не субъект права. Это фикция. Реальным субъектом права выступало государство в лице своих органов (министерств, главков, совнархозов, Госплана, ЦК КПСС).
Психологический эффект был разрушительным: если собственность ничья конкретно, то она психологически становится ничьей. Отсюда знаменитое советское отношение к общественному имуществу: «всё вокруг государственное — значит, всё вокруг ничьё». Воровство на производстве, разбазаривание, халатное отношение к технике и природе — прямое следствие этой абстрактности.

Исторические примеры абстрактности:

Колхозы и совхозы после коллективизации (1930-е годы). Земля была объявлена «общенародной», но крестьянин не получил ни пая, ни права на долю урожая. В колхозе он работал за трудодни, а хлеб сдавали государству по фиксированным ценам (часто ниже себестоимости). В 1932–1933 годах, во время Голодомора на Украине и массового голода в Поволжье и Казахстане, колхозники умирали от голода рядом со своими же полями, потому что урожай был конфискован как «государственный». Народ формально был собственником, но не мог даже взять горсть зерна, чтобы накормить детей.
Байкало-Амурская магистраль (БАМ, 1974–1984). Один из самых дорогих проектов СССР (официально ~15–20 млрд рублей в ценах того времени). Строили «всё народное хозяйство», но ни один рабочий, инженер или комсомолец не получил ни копейки в виде доли от будущих доходов. После распада СССР БАМ перешёл в собственность РЖД, а те, кто строил его в молодости, остались без какой-либо компенсации за вложенный труд и годы жизни.

2.2. Отсутствие реальных рычагов управления и получения дохода

Гражданин СССР формально был совладельцем всего народного хозяйства, но на практике он оставался наёмным работником государства.

Социальные блага (бесплатное жильё, медицина, образование, детские сады, пионерлагеря, путёвки) выдавались не как дивиденд от собственности, а как социальная выплата или часть заработной платы. Это принципиальная разница: дивиденд — это право собственника, которое нельзя отменить без нарушения права собственности. Социальная выплата — это милость государства, которую оно может сократить, отменить или обусловить лояльностью.
Гражданин не имел права голоса при распределении национального дохода. Он не участвовал в решении: сколько направить на новые заводы, сколько на армию, сколько на номенклатурные дачи и спецраспределители, сколько на помощь другим странам. Всё это решал узкий круг — Политбюро, Госплан, министерства.
Даже на уровне предприятия рабочий коллектив формально имел «производственное совещание», но реальные решения принимал директор, назначенный сверху, и партийный комитет.

Исторические примеры отсутствия рычагов:

Нефтяные доходы 1970-х — начала 1980-х (нефтяной бум). СССР стал крупнейшим экспортёром нефти в мире. В 1980 году экспорт нефти принёс ~$20 млрд (огромная сумма по тем временам). Эти деньги шли на импорт зерна, оборудования, потребительских товаров, на Афганскую войну, на помощь Кубе, Вьетнаму, Анголе, Эфиопии. Но ни один советский гражданин не увидел ни копейки в виде личного дивиденда от «своей» нефти. Вместо этого в магазинах стояли очереди за мясом и маслом, а в 1982 году ввели талоны на продукты.
Закрытые распределители и «берёзки» (1970–1980-е). Номенклатура получала доступ к импортным товарам (джинсы, электроника, мясо, колбаса) через спецраспределители и валютные магазины «Берёзка». Это были прямые доходы от экспорта нефти и газа, но распределялись они не среди «народа-собственника», а среди партийной элиты. Обычный инженер или учитель даже не знал, что такие магазины существуют (за исключением спекулянтов и фарцовщиков).

Остановимся более подробно на закрытых распределителях (ЗР) и валютной сети магазинов под названием «Берёзка» (1970–1980-е)
В 1970-е — начале 1980-х годов, на пике нефтяного бума, Советский Союз получал огромные валютные доходы от экспорта нефти и газа. В 1980 году экспорт нефти принёс около 20 млрд долларов США (по тогдашним ценам), что составляло примерно 60–70 % всей валютной выручки страны. Эти деньги теоретически принадлежали «всему народу» — ведь нефть и газ были «общенародной собственностью». На практике же значительная часть этой валюты и импортированных за неё товаров распределялась через закрытую систему, доступную только партийно-государственной элите.

Что такое «Берёзка»?

«Берёзка» — сеть валютных магазинов, официально называвшихся «Торговля за чеки Внешпосылторга» или просто «валютные магазины». Они появились ещё в 1960-е годы, но массово распространились именно в 1970-е.

Покупать в «Берёзке» можно было только за иностранную валюту или за чеки Внешпосылторга (специальные платёжные документы, которые выдавались дипломатам, морякам загранплавания, артистам, спортсменам и высокопоставленным чиновникам за работу за рубежом).
Ассортимент: импортные джинсы (Levi’s, Wrangler), электроника (Sony, Panasonic, Grundig), одежда (Adidas, Puma), обувь, мясные и колбасные изделия (венгерская салями, датская ветчина), кофе, шоколад, детское питание, косметика, автомобили (ВАЗ-2101–2107 в спецкомплектации, позже — «Жигули» с импортными деталями), мебель, хрусталь и многое другое.
Обычный советский гражданин не имел права входить в «Берёзку» и даже не знал точного адреса большинства таких магазинов. Они располагались в неприметных зданиях, часто с отдельным входом и охраной.

Закрытые распределители (спецраспределители, «закрытые буфеты»)
Параллельно с «Берёзкой» существовала сеть закрытых распределителей (ЗР) для партийно-хозяйственной номенклатуры разных уровней.

Высший эшелон (члены Политбюро, секретари ЦК, министры союзного уровня): личные распределители в Кремлёвской столовой, на Старой площади, в спецжилых домах на Косыгина, Грановского, в «Доме на набережной». Там выдавали импортные продукты, одежду, мебель, бытовую технику без всяких чеков — просто по предъявлению удостоверения.
Средний уровень (обкомы, горкомы, министерства, директора крупных заводов): «закрытые буфеты» при обкомах и министерствах. Например, в Ташкенте — распределитель при ЦК Компартии Узбекистана, в Москве — при Моссовете и в зданиях министерств.
Ассортимент: дефицитные продукты (мясо, колбаса, масло, сыр, цитрусовые, импортные консервы), промтовары (телевизоры «Рубин» и «Горизонт» в дефицитных комплектациях, стиральные машины, пылесосы «Ракета», хрусталь, ковры), алкоголь (коньяк «Двин», виски, французские вина).

Как это работало на практике в Союзе

Валютные доходы от нефти и газа шли в Внешэкономбанк и Минвнешторг.
Часть валюты тратилась на импорт товаров народного потребления.
Эти товары не попадали в открытую торговлю в полном объёме. Значительная доля (по разным оценкам от 20–40 % в разные годы) оседала в закрытых каналах распределения.
Обычный инженер, врач, учитель, даже высококвалифицированный рабочий не имел доступа к этим товарам. Они стояли в очередях за колбасой по талонам или покупали у фарцовщиков втридорога.
Фарцовщики и спекулянты (те же «стиляги» и «фарца») получали доступ к «Берёзке» через «левые» чеки (от моряков, дипломатов, артистов) и перепродавали товары в 3–10 раз дороже.

 Конкретные примеры и цифры (из мемуаров и открытых источников)

В 1976–1980 годах в «Берёзке» можно было купить джинсы Levi’s за 60–80 чеков (эквивалент ~80–100 долларов), в то время как на чёрном рынке они стоили 200–300 рублей (зарплата инженера — 120–180 руб./мес.).
В 1982 году в Москве ввели талоны на мясо, масло, сахар. Одновременно в спецраспределителях ЦК и Совмина мясо, колбаса и масло выдавались без ограничений.
Мемуары Михаила Горбачёва («Жизнь и реформы»): он описывает, как в Ставрополе в 1970-е годы первый секретарь обкома имел доступ к распределителю, где можно было взять импортные продукты, которых в магазинах не было.
Воспоминания бывших сотрудников КГБ и МИДа: в 1970-е — начале 1980-х дипломаты и сотрудники внешней разведки получали «посылторговские чеки» в больших количествах и могли покупать в «Берёзке» всё, включая автомобили, которые потом перепродавали внутри страны.

А как это работало на практике в Узбекистане

В Узбекской ССР система закрытого распределения была особенно развита и тесно связана с хлопковым и нефтегазовым сектором.

Хлопковый экспорт и валютные доходы. Узбекистан производил до 60–65 % всего хлопка-сырца СССР и был одним из главных источников валюты (хлопок продавался за доллары в Европу, Японию, страны СЭВ). В 1970–1980-е годы ежегодный экспорт хлопка приносил республике сотни миллионов долларов валютной выручки. Эти деньги шли через союзный центр, но часть импорта (продукты, товары, техника) оседала в республиканской номенклатуре.
«Ташкентская Берёзка» и спецраспределители при ЦК Компартии Узбекистана. В Ташкенте существовали несколько валютных магазинов «Берёзка» (в частности, на ул. Навои, в районе Чиланзара, у гостиницы «Узбекистан»). Доступ к ним имели:
первый секретарь ЦК КП Узбекистана Ш. Р. Рашидов и члены бюро ЦК,
министры (в первую очередь Минхлопкопрома, Минводхоза, Минсельхоза),
директора крупнейших хлопкоочистительных заводов и совхозов,
начальники управлений МВД, КГБ, прокуратуры,
директора «Ташкентавиа», «Узбекэнерго», «Узбекнефтегаз».
Привилегии по «хлопковой ренте». В период «хлопкового дела» (1970-е — начало 1980-х) номенклатура получала не только зарплату и премии, но и прямой доступ к импортным товарам. Например:
мясо, колбаса, масло, цитрусовые выдавались по талонам для «ответственных работников» в закрытых буфетах при ЦК и Совмине УзССР,
джинсы, магнитофоны, телевизоры «Горизонт» и «Рубин» в импортной комплектации, автомобили «Жигули» вне очереди — всё это распределялось через личные списки первого секретаря обкома или министра.
Пример из мемуаров и уголовных дел. В ходе «хлопкового дела» (1983–1989) выяснилось, что многие руководители хлопкопрома и обкомов имели личные склады импортных товаров, полученных за счёт завышенных отчётов по урожаю. Например, в Андижанской и Ферганской областях в 1980-е годы фиксировались случаи, когда директора хлопкозаводов получали из Москвы контейнеры с импортной бытовой техникой и автомобилями, которые потом распределялись среди «своих».

Связь с моделью 90/10
Закрытые распределители и «Берёзки» — это наглядный механизм присвоения ренты от «общенародных» ресурсов. Нефть и газ продавались за валюту, валюта тратилась на импорт, импорт распределялся не среди народа-собственника, а среди элиты. Обычный гражданин оставался без дивиденда, без доли, без права голоса — он был лишь налогоплательщиком и потребителем дефицита.
В модели 90/10 именно этот механизм ломается радикально:

Рента от нефти, газа и других ресурсов идёт в прозрачный Национальный Ресурсный Фонд.
30 % (или иная доля) автоматически распределяется как равный народный дивиденд на личный счёт каждого гражданина — без посредников и распределителей.
Никто не может создать «закрытую Берёзку» для элиты, потому что деньги идут напрямую людям, а не через аппарат.

Это и есть главное отличие: вместо абстрактной «общенародной собственности», которая на деле становится собственностью номенклатуры, — конкретная, персонализированная, защищённая законом доля каждого человека в национальном богатстве.

2.3. Реальный бенефициар — партийно-государственная бюрократия

Самый тяжёлый и самый скрываемый аспект псевдонародности — это фактическое присвоение ренты и доходов узким слоем.
Доходы от нефти, газа, золота, алмазов, леса, гидроэлектростанций и других стратегических активов поступали в государственный бюджет.
Но кто решал, куда пойдут эти деньги? Не народ, а аппарат.

Часть — на ВПК и космос (это ещё можно оправдать).
Часть — на номенклатурные привилегии: закрытые распределители, спецбольницы, дачи, импортные автомобили, зарубежные поездки, персональные пенсии.
Часть — на «братскую помощь» (Куба, Вьетнам, Африка, Восточная Европа), которая часто была политической взяткой режимам.
Часть — просто разворовывалась через приписки, фиктивные стройки, завышенные сметы.

Конкретные исторические примеры присвоения:

«Золотая молодёжь» и валютные операции (1960–1980-е). Дети высокопоставленных чиновников (например, сын министра внешней торговли СССР Н. С. Патоличева, сын Громыко) имели доступ к валюте и импортным товарам. Это были прямые доходы от экспорта ресурсов, но они оседали в карманах элиты, а не распределялись среди населения.
«Узбекское дело» и «хлопковое дело» (1983–1989). В Узбекской ССР рапортовали о перевыполнении планов по хлопку, получали огромные дотации из союзного бюджета, а на деле приписывали миллионы тонн несуществующего хлопка. Деньги оседали у республиканской номенклатуры (Рашидов и его окружение). Это был классический случай: «общенародный» хлопок превращался в личные богатства элиты.
Дачи и спецобъекты Политбюро. Брежнев, Андропов, Черненко, Устинов и другие имели личные резиденции (например, «Заря» в Крыму, «Горки-9», «Волынское»), которые строились и обслуживались за счёт государственного бюджета. Это прямое присвоение ренты от «общенародной» собственности.

Таким образом, «общенародная собственность» оказалась собственностью номенклатуры, оформленной через государство. Народ был номинальным собственником, а реальным — аппарат.
Именно поэтому модель 90/10 настаивает на трёх вещах одновременно:

Ресурсы остаются общественными (не приватизируются).
Доход от них (рента) персонализируется — каждый получает свою долю в виде дивиденда.
Управление фондом строится так, чтобы исключить захват бюрократией (прозрачность, автоматизм, конституционная защита, гражданский контроль).

Без этих трёх элементов любая «общенародная» собственность неизбежно превращается в то, что мы видели в СССР: красивый лозунг, прикрывающий реальное присвоение элитой.


3. Почему советская модель не создала реальных владельцев

Советская модель не смогла создать реальных владельцев по целому ряду ключевых причин, которые являются прямыми уроками для XXI века:
Вот расширенный и углублённый разбор причин, почему советская модель так и не создала реальных владельцев. Я постарался сделать текст более плотным, добавить механизмы, психологические и экономические последствия, а также конкретные исторические примеры (в том числе из Узбекистана, где это особенно ярко проявилось в хлопковом и газовом секторе). Всё это остаётся в рамках ключевых причин.

3.1. Отсутствие персонализации

(Не было персонализированного права на собственность и, как следствие, собственность стала «ничьей»)
Это самая фундаментальная причина. В СССР собственность была объявлена общенародной, но не была персонифицирована — ни на уровне отдельного человека, ни на уровне семьи, ни даже на уровне трудового коллектива. Никто не держал в руках документ, который говорил бы: «Ты — владелец 0,000001 % национального достояния». Без такого документа собственность остаётся абстракцией.

Механизмы отсутствия персонализации:

Нет ни акций, ни паёв, ни сертификатов, ни записей в реестре.
Нет наследования доли в народном хозяйстве.
Нет права свободно распоряжаться своей «долей» (продать, заложить, подарить, передать детям).
Даже в кооперативах 1987–1991 годов (по закону о кооперации) пай был ограничен, не мог свободно продаваться на рынке и не давал реального контроля над предприятием.

Психологические и экономические последствия:

Когда собственность ничья конкретно ; она становится психологически ничьей. Классическая формула: «Всё вокруг государственное — значит, всё вокруг ничьё».
Падает мотивация к бережливости: зачем чинить станок, экономить топливо, беречь природу, если это «не моё»?
Падает эффективность: нет стимула снижать издержки, внедрять инновации, бороться с потерями — ведь прибыль всё равно изымается в бюджет.
Расцветает бесхозяйственность и хищения: «тащить с завода можно, потому что это не моё и не твоё, а ничьё».

Примеры из СССР и Узбекистана:

Колхозы и совхозы 1930–1980-е. Крестьянин или дехканин, а лучше сказать, колхозник, работал на «общенародной» земле, но не имел ни пая, ни права на долю урожая. В Узбекистане хлопкоробы в 1970–1980-е сдавали хлопок-сырец по плану, а получали за это трудодни и минимальный аванс. Урожай уходил государству, а колхозник оставался без права на долю от экспортной выручки (хлопок приносил миллиарды долларов валюты).
Заводы и НИИ. Рабочий Ташкентского авиационного производственного объединения им. Чкалова (ТАПОЧ) в 1970–1980-е собирал Ил-76 и Ил-78, которые потом продавались за валюту. Но ни один рабочий, инженер или директор не имел ни акции, ни сертификата на долю от этих продаж. Деньги шли в союзный бюджет, а люди получали фиксированную зарплату и дефицит в магазинах.
Приватизация 1990-х. Когда в 1992–1995 годах началась ваучерная приватизация, большинство граждан Узбекистана не понимали, что именно они «приватизируют». Ваучеры (именные приватизационные чеки) быстро скупались спекулянтами или обменивались на водку/продукты. Народ не защищал «свою» собственность, потому что никогда не чувствовал её своей.

3.2. Замена права благом

(Государство подменило право владения патернализмом и социальным обеспечением)

Вместо того чтобы дать человеку право собственности (и связанную с ним ответственность и свободу), государство предложило социальный пакет как замену. Бесплатное жильё, медицина, образование, детские сады, пионерлагеря, путёвки, гарантированная зарплата — всё это выдавалось не как дивиденд собственника, а как милость государства-отца.

Почему это подмена, а не дополнение?

Дивиденд — это неотъемлемое право, которое нельзя отменить без нарушения конституционного права собственности.
Социальное благо — это условная выплата, которую государство может сократить, отменить, обусловить лояльностью или партийной принадлежностью.
Блага выдавались в натуральной форме (квартира, путёвка, талон на мясо), а не в виде денег ; человек не мог сам решать, на что их тратить.
Блага были зависимы от государства: потерял работу — потерял прописку и жильё; уволили по политической статье — лишили распределителя и санатория.

Последствия этой замены:

Граждане превратились в зависимых потребителей благ, а не в суверенных владельцев.
Уничтожилась политическая воля к контролю над экономикой: зачем бороться за свои права, если государство и так «даёт»?
Появилась патерналистская психология: «государство должно», «государство обязано», «государство виновато».
Усилилась вертикальная лояльность: человек был лоялен не закону и не своей собственности, а конкретному начальнику, который распределял блага.

Примеры из Узбекистана:

Жильё от предприятия. В 1970–1980-е в Ташкенте, Фергане, Самарканде рабочие «Узбекнефтегаза», ТАПОЧ, хлопкозаводов получали квартиры от предприятия. Но это была не собственность, а служебное жильё. Уволили — выселяли. После 1991 года многие остались без жилья, потому что оно принадлежало не им, а государству/предприятию.
Распределители при обкомах и министерствах. В период Ш. Рашидова (1959–1983) в Ташкенте существовали закрытые буфеты при ЦК КП Узбекистана, где номенклатура получала мясо, масло, колбасу, импортные товары. Обычный колхозник или рабочий получал «социальные блага» в виде талонов и очередей, но никогда — права на долю от хлопковой или газовой ренты.
Путёвки и санатории. В Узбекистане в 1970–1980-е путёвки в Ялту, Кисловодск, Трускавец выдавались по линии профсоюза или обкома. Это воспринималось как «милость» начальства, а не как право собственника.

3.3. Незащищённость институтов

(Отсутствие юридически закреплённой индивидуальной доли ; лёгкое разграбление при ослаблении режима)

Без персональной, юридически защищённой доли «общенародная собственность» оказалась ничейной в момент кризиса. Когда в 1989–1991 годах режим ослаб, народ не имел ни правовых инструментов, ни психологической установки, ни экономического интереса защищать эту собственность.

Механизмы незащищённости:
Нет конституционного права на индивидуальную долю в национальном достоянии.
Нет судебного механизма защиты «своей» части.
Нет традиции рассматривать государство как агента народа, а не как хозяина.
Нет опыта коллективной защиты собственности (как у акционеров в западных странах).

Последствия:

Приватизация 1990-х прошла сверху вниз: элита (бывшая номенклатура + новые олигархи) разделила активы между собой.
Народ не вышел на улицы защищать «свои» заводы, шахты, газовые месторождения — потому что никогда не считал их своими.
Появилось массовое ощущение обмана: «всё было наше, а стало их».

Примеры из Узбекистана (1991–2000-е):

Хлопковые заводы и хлопкозаготовительные пункты. В 1992–1995 годах крупнейшие хлопкоочистительные заводы (Андижан, Фергана, Самарканд) были переданы в собственность приближённых к власти структур и семей. Народ не протестовал — ведь формально это никогда не было «его» собственностью.
Газовая отрасль («Узбекнефтегаз»). После 1991 года контроль над газовыми месторождениями и экспортом газа сосредоточился в руках государства и связанных с ним кланов. Граждане не получили ни ваучеров на долю, ни дивидендов — потому что не имели юридического права требовать этого.
Коллективные фермы и земли. В 1990-е многие колхозы и совхозы были преобразованы в ширкатные хозяйства, потом в частные фермы — но земля и техника достались директорам и местным чиновникам. Колхозники остались батраками на той же земле, потому что никогда не имели на неё юридической доли.

Да, помимо трёх уже перечисленных причин (отсутствие персонализации, замена права благом и незащищённость институтов), есть ещё несколько фундаментальных причин, по которым советская модель не смогла создать реальных владельцев — ни на уровне отдельного человека, ни на уровне коллектива, ни на уровне «народа как целого». Эти причины вытекают из самой архитектуры системы и часто анализируются в постсоветской экономической и политической литературе.
Вот дополнительные ключевые причины, которые дополняют и усиливают твои три пункта:

3.4. Запрет на частную собственность на средства производства как догма

В СССР была идеологически запрещена частная собственность на средства производства (фабрики, заводы, землю в крупном масштабе, транспорт, банки и т.д.). Это не было случайностью — это было краеугольным камнем марксистско-ленинской доктрины: частная собственность на средства производства порождает эксплуатацию и классовое неравенство, поэтому её нужно ликвидировать полностью.

В результате никто — ни отдельный человек, ни группа работников, ни даже трудовой коллектив — не мог стать реальным собственником предприятия или ресурса. Даже в периоды экспериментов (например, кооперативы 1987–1991 гг. по закону о кооперации) собственность оставалась коллективной, но без права свободного распоряжения (продажа, залог, наследование в полной мере).
Это создало ситуацию, когда мотивация собственника (рисковать, инвестировать, оптимизировать, беречь) просто отсутствовала. Директор завода был назначенным менеджером, а не собственником — он отвечал перед вышестоящим органом, а не перед рынком или работниками.

Пример из Узбекистана: хлопковые совхозы и колхозы в 1970–1980-е. Несмотря на огромные объёмы производства (Узбекистан давал до 65 % хлопка СССР), ни один колхозник или директор совхоза не был собственником. Земля и техника принадлежали «государству», урожай изымался по плану, а премии и блага зависели от отчётов наверх. Это привело к массовым припискам («хлопковое дело» Рашидова) — люди имитировали собственнический интерес, но реального права владения не было.

3.5. Централизованное планирование уничтожало обратную связь и ответственность собственника

В рыночной экономике собственник отвечает своим карманом за ошибки: если плохо управляешь — теряешь деньги, предприятие банкротится, ты разоряешься. В СССР такого механизма не было.

Госплан, министерства и обкомы принимали решения сверху: что производить, в каком объёме, по какой цене, кому продавать.
Директор или колхозный председатель не был собственником — он был исполнителем плана. Если план перевыполнен — премия; если недовыполнен — наказание. Но даже при перевыполнении прибыль не оставалась у предприятия — она изымалась в бюджет.
Отсутствие финансовой ответственности ; отсутствие реального собственнического поведения. Отсюда — бесхозяйственность, приписки, разворовывание, низкое качество.

Пример: «ударные стройки» вроде БАМа или Ташкентского авиационного завода. Миллиарды рублей вкладывались, но ни один строитель, инженер или житель республики не имел доли в будущих доходах. Когда в 1990-е всё это имущество приватизировалось — народ не получил ничего, потому что никогда не был юридическим собственником.

3.6. Отсутствие рынка капитала и права на свободное распоряжение
Реальный собственник может:

продать свою долю,
передать по наследству,
заложить,
инвестировать прибыль в развитие.

В СССР ничего этого не было:

Акций не существовало.
Наследование крупной собственности (заводов, земли) было невозможно.
Прибыль изымалась в бюджет — нельзя было реинвестировать её по своему усмотрению.
Даже личная собственность (квартира, машина, дача) была сильно ограничена: её нельзя было использовать для извлечения систематического дохода (запрет на аренду жилья в большом объёме, запрет на наёмный труд и т.д.).

Это делало любую собственность потребительской, а не производительной. Человек не мог превратить свою долю в капитал, который работает на него и на будущие поколения.
Пример из Узбекистана: в 1970–1980-е многие колхозы и совхозы получали импортную технику (тракторы John Deere, комбайны), но она принадлежала государству, а не хозяйству. После износа техника списывалась, а новые поставки шли по плану — без права коллектива самостоятельно решать, что покупать и как использовать.
3.7. Идеологическая и репрессивная компонента: страх быть «собственником»

Любое проявление инициативы, которая выглядела как «частнособственническая», подавлялось:

«Кулаки» в 1930-е — расстрелы и высылки за то, что имели чуть больше земли и скота.
«Расхитители социалистической собственности» (ст. 92 УК РСФСР) — огромные сроки за мелкие хищения.
Даже в позднем СССР попытки создать кооперативы или «индивидуальную трудовую деятельность» (1986–1988) встречали сопротивление партийных органов.

Это создало психологический барьер: быть собственником = быть врагом народа. Люди инстинктивно избегали ответственности за имущество.

Итог: почему первые три причины — ядро, а остальные — следствие

Первые три пункта (отсутствие персонализации + замена права благом + незащищённость) основные и структурные причины. Остальные пять — это либо механизмы реализации этих трёх, либо их прямые последствия:

Запрет на частную собственность, как следствие, отсутствие персонализации.
Централизация и план, как следствие,  отсутствие рычагов и ответственности.
Отсутствие рынка капитала, как следствие, замена права благом.
Репрессии, как следствие, незащищённость институтов.

Вместе они создали систему, где никто не был реальным владельцем: ни индивид, ни коллектив, ни «народ». Это и стало одной из главных причин, почему при ослаблении режима в 1989–1991 годах «общенародная собственность» была так легко и быстро приватизирована сверху — народ не имел ни юридических инструментов, ни психологической установки, ни экономического интереса её защищать.
Вот итоговые выводы по всем семи причинам, почему советская модель так и не смогла создать реальных владельцев — ни на уровне отдельного человека, ни на уровне коллектива, ни на уровне «народа как целого». Эти выводы можно рассматривать как прямые уроки для любой страны, которая хочет построить настоящую экономическую демократию в XXI веке.

Отсутствие персонализации. Без юридически закреплённой, именной, персональной доли в национальном достоянии собственность остаётся абстракцией. А абстрактная собственность психологически и экономически превращается в «ничью». ; Когда человек не видит свою фамилию на сертификате или свой счёт с дивидендом, он не чувствует себя хозяином ; падает бережливость, ответственность и эффективность. ; Урок: любая «общенародная» собственность должна быть немедленно персонифицирована — через равный народный дивиденд, акцию НРФ или иной механизм, который делает долю видимой и ощутимой для каждого.
Замена права благом. Государство подменило неотъемлемое право собственности на патерналистские социальные выплаты и натуральные блага. Вместо «ты — владелец, вот твоя доля» получилось «мы тебе даём, потому что мы добрые». ; Это создало зависимого потребителя, а не суверенного собственника ; уничтожило политическую волю бороться за контроль над ресурсами и доходами. ; Урок: социальные гарантии должны быть дополнением к праву собственности, а не его заменой. Дивиденд от ренты — это право, а не милость; его нельзя отменить или обусловить лояльностью.
Незащищённость институтов. Без конституционно закреплённой индивидуальной доли и механизмов её судебной защиты «общенародная» собственность оказалась юридически беззащитной перед элитой. Когда режим ослаб, народ не имел ни права, ни инструментов, ни привычки её отстаивать. ; Это позволило провести приватизацию сверху вниз за несколько лет без массового сопротивления. ; Урок: собственность народа должна быть бронирована на уровне Конституции — как неотъемлемое право каждого гражданина, с автоматическим распределением дохода и независимым контролем над фондом.
Запрет на частную собственность на средства производства как догма. Идеологический запрет на частную собственность на ключевые средства производства лишил систему любого реального собственнического субъекта — ни индивид, ни коллектив не могли стать хозяевами. ; Директор, колхозник, рабочий оставались исполнителями плана, а не владельцами ; исчез стимул к риску, инновациям и бережливости. ; Урок: даже при доминировании общественной собственности на ресурсы (90 %) нужно сохранять полноценную частную зону (10 %) для предпринимательства и инноваций — иначе экономика теряет динамику.
Централизованное планирование уничтожало обратную связь и ответственность. Госплан и министерства принимали все ключевые решения сверху ; директор или колхозный председатель отвечал не перед рынком и не перед работниками, а перед вышестоящим начальством. ; Прибыль изымалась, убытки покрывались дотациями ; не было финансовой ответственности собственника. ; Урок: даже при общественной собственности на ресурсы управление должно быть децентрализовано, прозрачно и подотчётно гражданам (через независимый фонд, публичный аудит, автоматизм выплат).
Отсутствие рынка капитала и права на свободное распоряжение. Без возможности продать, заложить, передать по наследству или реинвестировать свою долю любая собственность оставалась потребительской, а не производительной. ; Человек не мог превратить свою долю в капитал, который работает на него и на будущие поколения. ; Урок: право собственности должно включать право распоряжения (в разумных пределах) — хотя бы в части дохода (дивиденд можно тратить, копить, инвестировать самостоятельно).
Идеологическая и репрессивная компонента: страх быть собственником. Любое проявление инициативы, которое выглядело как «частнособственническое», подавлялось репрессиями и клеймом («кулак», «расхититель социалистической собственности»). ; Это создало массовый психологический барьер: быть собственником = быть врагом народа ; люди инстинктивно избегали ответственности за имущество. ; Урок: новая модель должна перевоспитывать отношение к собственности через позитивный опыт — показывая, что быть совладельцем страны безопасно, выгодно и престижно.

Общий итоговый вывод

Советская модель потерпела поражение в главном — она не смогла сделать человека реальным субъектом собственности. Все семь причин работали в одном направлении: они системно уничтожали возможность появления настоящего хозяина — как на уровне отдельного гражданина, так и на уровне общества в целом.
Результат:

экономика потеряла стимулы к эффективности и инновациям,
народ остался без экономической субъектности и политической воли,
при ослаблении режима собственность была легко захвачена новой элитой.

Модель 90/10 родилась именно как ответ на этот исторический провал. Она берёт лучшее от советского опыта (общественная собственность на стратегические ресурсы), но устраняет все семь причин одновременно:

вводит персонализацию через равный дивиденд,
заменяет патернализм правом,
бронирует институты конституционно,
сохраняет частную зону для инициативы,
децентрализует управление фондом,
даёт право на распоряжение доходом,
меняет психологию через позитивный опыт владения.

Это не возврат к прошлому и не утопия — это технологический ответ на главный урок XX века: без конкретного, защищённого и ощутимого права каждого гражданина на долю национального богатства любая «народная» собственность обречена стать псевдонародной.

_____________________________________________________

Сталинские артели и их связь с ГЧП

И напоследок мне хотелось бы поговорить о Сталинских артелях и их связи с ГЧП (государственно-частное партнёрство).
Сталинские артели и их связь с ГЧП — это довольно популярная в последние 10–15 лет тема в русскоязычном интернете, но она сильно мифологизирована с обеих сторон.
Кратко: что это было на самом деле
Промысловые (производственные) артели в СССР 1930-х – первой половины 1950-х годов — это кооперативные предприятия мелкой и средней промышленности, которые формально относились к промысловой кооперации (не к государственной собственности в прямом смысле). К 1953 году их было около 114–120 тысяч, работало ~1,8–2 млн человек. Они производили значительную долю товаров народного потребления:
~40 % мебели
~70 % металлической посуды
более ; трикотажа
почти все детские игрушки
значительную часть обуви, галантереи, швейных изделий, бижутерии и т.д.

Артели существовали и в 1920-е, и в НЭП, но именно в сталинский период (особенно после войны) они получили максимальное распространение и льготы.

Основные черты «сталинских» артелей (1940-е – начало 1950-х)

Добровольное объединение граждан на паевых началах.
Обобществлялись только средства производства (станки, помещения, сырьё в обороте). Личные сбережения и имущество членов оставались частными.
Выборное правление (председатель, правление) — по уставу.
Члены получали заработок по труду (сдельщина + повременка), а также долю от прибыли (обычно небольшую).
Артели имели гораздо больше хозяйственной самостоятельности, чем государственные предприятия:
могли сами определять ассортимент (в рамках плана),
устанавливать розничные цены (с ограничением: не выше госцен + 10–13 %),
самостоятельно закупать сырьё на рынке (в т.ч. у колхозов),
нанимать дополнительных работников (в определённых пределах).
Получали очень серьёзные льготы (особенно после войны):
освобождение от многих налогов на 2–3 года,
льготные кредиты,
приоритет в снабжении сырьём и материалами,
сокращённый рабочий день для членов, работа на дому, удлинённые отпуска.

Примеры реальных производств (из документов и воспоминаний):

Производство автоматов ППС (Судаева) в блокадном Ленинграде — несколько ленинградских артелей.
Артель «Радист» (бывшая «Столяр-строитель») — от саней и гробов в 1923 до мебели и радиоаппаратуры в 1950-е.
Артели, выпускавшие примусы, керосинки, патефоны, детские велосипеды, ювелирку, швейные изделия.

Были ли они формой ГЧП (государственно-частного партнёрства)?

Нет, не в современном смысле ГЧП, но в них действительно был очень сильный гибридный элемент.
Почему не классическое ГЧП:

Средства производства не были частной собственностью конкретного лица или группы инвесторов.
Прибыль не могла свободно изыматься как дивиденд ; большая часть реинвестировалась или распределялась среди членов.
Государство сохраняло жёсткий контроль через планы, фонды сырья, ценовое регулирование, проверку качества и борьбу с «лжеартелями» (когда под видом кооператива работали частные предприниматели с наёмным трудом и спекуляцией).
Артель не могла быть продана, передана по наследству как бизнес, ликвидирована с выводом капитала.

Почему всё-таки похожи на ГЧП:

Государство давало сырьё, кредиты, помещения, налоговые льготы и заказы (в т.ч. военные в войну).
Артельщики получали реальную хозяйственную свободу и возможность зарабатывать больше, чем на госпредприятии.
Была мотивация на результат (премии, доля прибыли, выборность руководства).
Фактически это была государственно-кооперативная форма, где государство выступало стратегическим партнёром, а не жёстким собственником.

Почему их называют «сталинскими»

Именно при Сталине (особенно 1941–1953) промкооперация получила максимальные льготы и поддержку как способ быстро насытить рынок послевоенного дефицита.
Постановления Совнаркома и ЦК 1941, 1946–1948 гг. прямо защищали артели от вмешательства чиновников.
После смерти Сталина (1953) начался их систематический демонтаж ; Хрущёв в 1956–1960 гг. перевёл почти все артели в государственную собственность (кроме самых мелких бытовых и художественных промыслов).

Краткий вывод

«Сталинские артели» — это не частный бизнес в современном смысле и не классическое ГЧП, а очень своеобразная кооперативная форма с элементами рыночной свободы и государственной опеки одновременно. Они были эффективны именно потому, что сочетали:
кооперативную собственность + выборность,
хозяйственную самостоятельность + льготы от государства,
мотивацию на результат + запрет на спекуляцию и крупный частный капитал.

После 1956 года эта модель была почти полностью уничтожена — и с тех пор в советской экономике остался только госсектор + колхозы.
Если коротко: это был уникальный советский эксперимент по легальному малому и среднему производственному бизнесу внутри социалистической системы — эксперимент, который оказался успешным, но был сознательно свёрнут уже после Сталина.

Примеры известных артелей

Вот несколько наиболее известных и часто упоминаемых промысловых артелей СССР периода 1930–1950-х годов (особенно «сталинского» расцвета промкооперации). Я выбрал те, которые реально существовали, имели заметный масштаб производства и оставили след в истории (по документам, мемуарам, публикациям и архивным упоминаниям).

1. Артель «Столяр-строитель» ; «Радист» (Ленинград)

Начало: 1923 год — с производства саней, колёс, хомутов и гробов.
К 1950-м: крупное предприятие по выпуску мебели и радиоаппаратуры (переименована в «Радист»).
Выпускала: радиоприёмники, радиолы, мебель, бытовую технику.
Позже стала основой для завода «Измеритель» (существует до сих пор как ОАО).
Один из самых ярких примеров роста артели от кустарного уровня до промышленного.

2. Артель «Юпитер» (Гатчина, Ленинградская область)

Начало: 1924 год — галантерейная мелочь, бытовые металлоизделия.
В 1944 году (сразу после освобождения): выпускала гвозди, замки, фонари, лопаты для восстановления города.
К началу 1950-х: алюминиевая посуда, стиральные машины, сверлильные станки, прессы.
Превратилась в крупное предприятие (позже — завод «Буревестник» в Гатчине).

3. Артель «Металлист» (Якутия)

Основана: 1941 год.
К середине 1950-х: мощная заводская база по металлообработке.
Выпускала: литые чугунные и медные детали, печные приборы, кровати, посуду, ремонт оборудования и сельхозмашин.
Пример успешного развития в удалённом регионе.

4. Артель «Красный партизан» (Вологодская область)

Начало: 1934 год — производство смолы-живицы.
К началу 1950-х: 3,5 тысячи тонн смолы в год — крупное производство.
Пример специализации на лесохимии и росте объёмов.

5. Артель «Прогресс-Радио» (Ленинград)

Основана в конце 1920-х.
Первая в СССР: ламповые радиоприёмники (1930), радиолы (1935), телевизоры с электронно-лучевой трубкой (1939).
Один из пионеров советской радио- и телевизионной техники.

6. Артель «Фото-Труд» / «Арфо» (Ленинград)

Выпускала: первые советские серийные фотоаппараты (1930-е годы).
Позже отделилась от фирмы «ЭФТЭ» и стала самостоятельной артелью «Арфо».
7. Артель «Примус» (Ленинград, блокада)

В блокадном Ленинграде выпускала пистолеты-пулемёты Судаева (ППС) для фронта.
Классический пример военного вклада промкооперации.

8. Артель «По заветам Ильича» (с. Подольское, Подольский район Московской области)

Крупная ювелирная артель.
Выпускала: медальоны, броши, кулоны, посуду, брелоки, браслеты.
В 1960-е преобразована в Подольский ювелирный завод.

Другие часто упоминаемые (менее детализированные примеры)

Артель «Красный металлист» (Минусинск) — металлоизделия, печные приборы, обозостроение.
Артель «Искра» — стальная проволока и изделия из неё.
Артель имени Володарского — сборка ружей из комплектующих ТОЗа.

Важное замечание

Большинство этих артелей не были чисто частными в современном смысле — они работали в рамках плановой экономики, получали сырьё по фондам, подчинялись госконтролю и не могли свободно выводить прибыль как дивиденды. Но они обладали реальной хозяйственной самостоятельностью, выборностью руководства и мотивацией на результат — чего не было у большинства госпредприятий.
После 1956–1960 годов почти все крупные производственные артели были национализированы и превращены в государственные заводы и фабрики (по решению Хрущёва и ЦК КПСС).

Главный вопрос по теме

Итак, после смерти Сталина, артельное движение было свернуто, несмотря на его экономическую выгоду эффективность. Почему же при смене руководства в советской системе, столь передовое движение стало уязвимыми и ненужным? Получается, все зависело от воля главного руководителя страны, а с его уходом, все накрывается медным тазом, чего не случилось бы в какой-нибудь капиталистической стране.
На самом деле, это самая болезненная и одновременно самая характерная черта советской социалистической системы.
Артельное движение (промысловая кооперация) действительно было одним из самых передовых и эффективных элементов советской экономики именно в 1940-е – начале 1950-х. Оно сочетало:

кооперативную (не государственную) собственность,
реальную хозяйственную самостоятельность,
выборность руководства,
мощные налоговые и кредитные льготы,
мотивацию на результат (премии, доля прибыли),
быстрое насыщение рынка ширпотребом там, где госсектор был неповоротлив.

Но вся эта конструкция оказалась экзистенциально уязвимой по одной главной причине: она существовала не благодаря встроенным правовым и институциональным гарантиям, а по воле и личному решению высшего руководителя (Сталина). Как только этот «личный патронат» исчез, система рухнула за 3–4 года.

Почему так получилось

Отсутствие конституционной и законодательной брони Ни в одной из советских конституций (1936, 1977) промысловая кооперация не была признана самостоятельным, неприкосновенным сектором экономики. Она регулировалась постановлениями Совнаркома/Совмина и ЦК — то есть подзаконными актами, которые легко отменить новым постановлением. ; Как только Хрущёв и его команда (Микоян, Косыгин и др.) решили, что артели «мешают», они просто выпустили постановление от 14 апреля 1956 г. «О реорганизации промысловой кооперации» — и всё.
Полная зависимость от политической воли вождя / первого секретаря При Сталине артели защищали специальные постановления 1941, 1946–1948 гг., которые прямо запрещали чиновникам вмешиваться и давали льготы. Это была личная политика Сталина (он видел в них способ быстро закрывать дефицит после войны). После его смерти (март 1953) новый лидер (Хрущёв) имел полную свободу поменять курс одним росчерком — и поменял. ; В капиталистической стране (даже с сильным государственным вмешательством) подобный сектор защищён законом о собственности, конституцией, судебной практикой, традицией. Отменить его за 3–4 года одним указом президента невозможно — потребовались бы законы, дебаты в парламенте, суды, компенсации владельцам.
Отсутствие независимого правового статуса и экономической субъектности Артели не были частной собственностью в западном смысле (нельзя было продать бизнес, вывести капитал, передать по наследству как актив). Они были кооперативной формой внутри социалистической системы — и существовали только пока система их терпела. ; Когда система сказала «хватит» — артели просто перестали существовать как самостоятельные субъекты.

Сравнение с капиталистической страной

В капстране (даже с сильным госрегулированием — скажем, послевоенная Франция, Италия, Япония, скандинавские страны) аналогичный сектор малого и среднего бизнеса (кооперативы, семейные фирмы, ремесленные мастерские) защищён несколькими уровнями:

конституционное право собственности,
Гражданский кодекс,
законы о кооперативах / малом бизнесе,
судебная защита (нельзя просто национализировать без компенсации),
политическая культура (ликвидация сотен тысяч предприятий одним декретом вызвала бы общенациональный скандал и протесты).

Поэтому в той же Западной Германии или Италии 1950-х ремесленные и кооперативные предприятия пережили смену правительств, экономические кризисы и даже смену политического строя — потому что их статус был закреплён законом, а не личной волей одного человека.
В СССР же артели были политическим инструментом в руках вождя — и умерли вместе с его волей их защищать.

Итог

“Сталинские артели”: это был очень передовой эксперимент в рамках социализма — но он оказался хрупким как карточный домик, потому что держался не на праве, не на институтах, не на независимом статусе, а исключительно на личной позиции первого лица. Сменился лидер — сменилась политика — артели накрылись медным тазом за 3–4 года (1956–1960).
Это один из самых ярких уроков XX века: любая хозяйственная модель (даже самая эффективная), которая не защищена конституционно, юридически и институционально, а зависит от воли одного человека или одной группы — обречена на уничтожение при смене власти.

Модель 90/10

А что если посмотреть на все это через призму Модели 90/10?
Нужно сразу понять, только начиная знакомиться с моделью 90/10, почему эта защита является самым важным и самым принципиальным отличием от всех предыдущих систем, включая советскую.
Именно поэтому в модели 90/10 главный и самый жёсткий акцент сделан на неприкосновенности права каждого гражданина на свою долю национальной ренты — права, которое не может быть отнято ни одним политиком, ни одной партией, ни одним президентом, ни одним новым правительством.
Это право закрепляется на самом высоком уровне — в Конституции страны как неотъемлемое, личное, неотчуждаемое экономическое право гражданина, аналогичное праву на жизнь, свободу слова, неприкосновенность жилища или равенство перед законом.
Оно формулируется примерно так (возможная конституционная норма):
«Каждый гражданин Республики от рождения и до смерти является совладельцем природных ресурсов, недр, земли, воды и стратегической инфраструктуры страны в равной доле с другими гражданами. Это право не может быть отменено, ограничено, приостановлено или передано третьим лицам ни обычным законом, ни указом, ни постановлением правительства, ни решением любого органа власти. Доход от использования этих ресурсов (рента) подлежит автоматическому распределению в виде народного дивиденда на личный счёт каждого гражданина в порядке и размерах, установленных Конституцией и специальным конституционным законом».
Чтобы это право не осталось красивой декларацией (как многие «народные» права в истории), модель вводит три жёстких инженерных механизма защиты:

Автоматизм выплат Народный дивиденд начисляется и перечисляется автоматически, по фиксированной формуле (например, 30 % чистой ренты фонда делится поровну на всех граждан), без участия чиновников, министерств или президента. Деньги идут напрямую с банковского счёта Национального Ресурсного Фонда на личный счёт гражданина (через систему типа «Госуслуги», цифровой кошелёк или банковскую карту). Никто не имеет права «приостановить», «отложить» или «перенаправить» эти выплаты — это было бы прямым нарушением Конституции, уголовно наказуемым деянием.
Независимый Национальный Ресурсный Фонд Фонд создаётся как отдельный конституционный орган, не входящий ни в исполнительную, ни в законодательную, ни в судебную ветвь власти. Он управляется не назначаемыми политиками, а профессиональным советом директоров с жёсткими требованиями (независимость, международный опыт, запрет на родственные связи с чиновниками). Совет директоров утверждается парламентом 2/3 голосов и может быть отстранён только Конституционным судом по очень узкому кругу оснований. Все операции фонда — публичные в реальном времени (блокчейн-реестр или аналог), любой гражданин может проверить поступления ренты и выплаты.
Конституционная «железная броня» + механизм народной защиты Изменение этих норм требует референдума или конституционного большинства (2/3 или 3/4 парламента) + одобрения Конституционного суда. Более того, вводится право граждан на прямой иск в Конституционный суд в случае нарушения права на дивиденд — даже один человек может подать коллективный иск от имени миллионов. Любая попытка политиков «отменить», «сократить» или «заморозить» дивиденд трактуется как конституционное преступление против основ экономического строя страны.

Зачем всё это нужно?

Чтобы никогда больше судьба национального богатства и права граждан на свою долю не зависела от «воли главного руководителя», от смены президента, от нового большинства в парламенте или от настроения премьер-министра.
В советской системе артели погибли именно потому, что их существование зависело от личной позиции Сталина — стоило ему уйти, и новый лидер одним постановлением всё ликвидировал.
В любой стране, где собственность народа держится на «доброй воле власти», она обречена на ту же участь.
Модель 90/10 построена так, чтобы этого не произошло никогда.
Право на долю ренты становится таким же фундаментальным и неприкосновенным, как право голоса или свобода вероисповедания.
Оно перестаёт быть политическим подарком и превращается в неотъемлемую часть гражданства — как паспорт, как дата рождения, как само гражданство.
Именно поэтому в названии модели стоит не просто «90/10», а «Модель 90/10: философия экономической демократии» — потому что это не только про цифры, но и про то, чтобы человек наконец перестал быть просителем милости у государства и стал реальным совладельцем своей страны — навсегда, независимо от того, кто сидит в кресле президента.



Политический, философский и брендовый символ «Модели 90/10»

И когда я писал эти строки мне пришло сообщение от вдумчивого читателя. Я процитирую и сам критический отзыв и мой ответ вдумчивому читателю:
“Но все же чуть арифметику надо поправить, ибо: 90/10 = 9. А 90% правильней было бы изобразить как 9/10, или 90/100, иначе будет путаница между смысловым и числовым описанием рассуждений.
“Дорогой читатель,
спасибо большое за внимательность и за то, что поймали этот момент. Вы абсолютно правы с точки зрения строгой арифметики: 90 % = 90/100 = 9/10. И если бы мы писали чисто математическую дробь, то действительно правильнее было бы использовать 9/10 или 90/100, чтобы не было двойного толкования.
Но название «Модель 90/10» выбрано сознательно не как математическая дробь, а как политический, философский и брендовый символ — короткий, запоминающийся и сразу передающий суть революционного разделения.

Почему именно «90/10», а не «9/10» или «90/100»?

Сила контраста и запоминаемости «90/10» звучит резко, броско и сразу вызывает вопрос: «Почему именно такая пропорция? Что за 90 и что за 10?» Это не случайность. Цифры 90 и 10 создают сильный визуальный и смысловой контраст: подавляющее большинство (90 %) — народу, минимальная, но осмысленная доля (10 %) — для мотивации частного сектора. «9/10» звучит мягче, «обычнее», как обычная дробь. А нам нужно было именно шоковое, запоминающееся обозначение, которое человек услышит один раз — и уже не забудет.

Политическая и манифестная традиция В истории политических и экономических движений часто используются именно такие «круглые» и контрастные пары цифр, а не дроби:
«80/20» (принцип Парето),
«99/1» (лозунги движения Occupy Wall Street),
«1 % против 99 %»,
«50/50» (гендерное равенство в некоторых кампаниях). Никто не говорит «4/5» вместо «80/20» — потому что «80/20» работает как бренд и как лозунг. «90/10» — это та же логика: максимально понятный и эмоционально сильный символ, а не математическая запись.

Избежание путаницы с обычными дробями Если написать «9/10», большинство людей воспримут это просто как «девять десятых» — без акцента на радикальном перераспределении. «90/10» же сразу бьёт в голову: «90 % народу, 10 % — на развитие и мотивацию». Это именно то, что нужно для манифеста и для политической кампании.

Уже сложившаяся практика в мире Когда говорят о похожих моделях распределения ренты, тоже используют именно такой стиль записи:
Alaska Permanent Fund иногда называют «модель 75/25» (75 % в фонд будущего, 25 % на дивиденды и бюджет),
Норвежский фонд — «почти 100/0» (почти всё в фонд, почти ничего на текущие выплаты). Никто не пишет «3/4» или «99/1» — потому что это ослабляет силу посыла.

Поэтому «Модель 90/10» — это не дробь в математическом смысле, а политический и философский лозунг, как «Вся власть Советам», «Земля — крестьянам» или «Хлеб, мир, земля».
Мы сознательно оставляем именно такую запись, чтобы она работала как бренд, как лозунг и как визуальный символ на плакатах, в названиях движений и в разговорах.
Но вы совершенно правы: в технических и расчётных разделах книги (особенно в приложениях и экономических прогнозах) мы всегда используем точные пропорции — 90 %, 10 %, 9/10, 90/100 — чтобы не было никакой путаницы в цифрах.
Спасибо ещё раз за острый глаз. Такие замечания помогают делать текст точнее и понятнее.

С уважением,
Джахангир Абдуллаев


Библиография

Глава 3. «Уроки СССР: была ли решена проблема народного владения?»

Разделы о Декрете о земле, государственной собственности как псевдонародной, отсутствии персонализации, замене права благом, незащищённости институтов, артелях и их ликвидации).
Список разделён по тематическим блокам, чтобы было удобно ориентироваться. Включены как классические источники, так и современные исследования (в том числе постсоветские и узбекские авторы, где это релевантно).

1. Первоисточники и официальные документы СССР

Декрет о земле (26 октября 1917 г.) // Декреты Советской власти. Т. 1. М.: Госполитиздат, 1957. С. 1–3.
Конституция (Основной Закон) Союза Советских Социалистических Республик 1936 года (Сталинская конституция). Ст. 4–10.
Конституция (Основной Закон) СССР 1977 года. Ст. 10–13.
Постановление ЦК ВКП(б) и СНК СССР «О мерах по дальнейшему развитию промысловой кооперации» от 26 февраля 1947 г. // Правда. 1947. 27 февраля.
Постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР «О реорганизации промысловой кооперации» от 14 апреля 1956 г. // Правда. 1956. 15 апреля.
2. Классические работы советских авторов и критиков

Ленин В. И. Декрет о земле // ПСС. Т. 35. М.: Политиздат, 1977. С. 24–27.
Сталин И. В. Экономические проблемы социализма в СССР. М.: Госполитиздат, 1952. (особенно разделы о государственной собственности как высшей форме общенародной).
Вавилов Ю. Н. Политическая экономия социализма. М.: Мысль, 1975. (глава о государственной и кооперативной формах собственности).
Аганбегян А. Г. Управление социалистическим производством: проблемы и перспективы. М.: Экономика, 1983. (критика чрезмерной централизации).

3. Постсоветские исследования (анализ псевдонародной собственности)

Гайдар Е. Т. Гибель империи. Уроки для современной России. М.: РОССПЭН, 2006. (главы о приватизации и отсутствии права собственности в СССР).
Ясин Е. Г. Российская экономика. Истоки и панорама рыночных реформ. М.: ГУ ВШЭ, 2002. (разделы о советской собственности и её разграблении в 1990-е).
Пивоваров Ю. С., Фурсов А. И. «Русская система» как попытка реализации русского коммунизма // Полис. 2002. № 3.
Иноземцев В. Л. За пределом. Очерки о новой постиндустриальной реальности. М.: Academia, 2000. (анализ патернализма и замены права благом).

4. Специальные исследования по артелям и промкооперации

Киселёв И. Я. Промысловая кооперация в СССР. М.: Коо****ат, 1952. (официальная статистика и описание льгот).
Рогачёва Е. И. Промысловая кооперация в послевоенный период (1945–1956 гг.). Дисс. канд. ист. наук. М.: МГУ, 2005.
Бородкин Л. И., Ханин Г. И. Экономика СССР в 1940–1950-е годы: новый взгляд // Экономическая история. Ежегодник. 2006. С. 145–178.
Зима В. Ф. Послевоенная деревня и артели: попытка альтернативного пути // Отечественная история. 1995. № 3.
Козлова Н. Н. Советские люди: сцены из истории. М.: Европа, 2005. (глава об артелях как форме «социалистического предпринимательства»).

5. Узбекистан и Средняя Азия — специфика

Рашидов Ш. Р. Отчётный доклад ЦК КП Узбекистана (1976) // Коммунист Узбекистана. 1976. № 2. (официальные данные по артелям и промкооперации в республике).
Арипов А. А. История Узбекистана в советский период. Ташкент: Узбекистон, 2010. (разделы о промкооперации и хлопковом секторе).
Ходжаев Ф. Х. Экономика Узбекистана в 1940–1950-е годы. Ташкент: Фан, 2002. (статистика артелей в республике).
Ткаченко А. А. «Хлопковое дело» и его последствия для Узбекистана // Вестник Евразии. 2005. № 3. (косвенно показывает, как рента от хлопка не доходила до народа, а оседала в номенклатуре).

6. Современные работы, где обсуждается урок артелей для сегодняшних моделей

Платошкин Н. Н. За новый социализм. М.: Эксмо, 2019. (критика ликвидации артелей как упущенной возможности).
Дугин А. Г. Теория многополярного мира. М.: Евразийское движение, 2011. (упоминание артелей как элемента «четвёртого пути»).
Кагарлицкий Б. Ю. Управляемая демократия. М.: Алгоритм, 2005. (анализ, почему артели были уничтожены как угроза бюрократии).
Яковлев А. А. Эволюция взаимоотношений бизнеса и власти в российской экономике. М.: РАНХиГС, 2014. (сравнение с артелями как примером «гибридной» собственности).

Рекомендуемый порядок чтения для главы 3

Декрет о земле + Конституция 1936/1977 (первоисточники).
Сталин «Экономические проблемы…» + Киселёв «Промысловая кооперация» (официальная картина).
Рогачёва, Бородкин, Зима (анализ артелей).
Гайдар, Ясин, Иноземцев (почему собственность оказалась псевдонародной).
Арипов, Ходжаев (узбекский контекст).