Чайка

 
Летом семьдесят третьего года меня занесло вожатым в пионерский лагерь «Чайка». Принадлежал он горьковскому заводу «Двигатель революции», а стоял в Городецком районе, километрах в двух от деревни Смольки. Места там лесные, воздух густой, настоянный на хвое. Лагерь примостился на самом берегу Узолы. Речка эта быстрая, холодная и коварная.

Главным зрелищем у нас был лесосплав. Бревна шли по воде сплошной массой, ворочались, трещали, бились друг о друга. Зрелище захватывало дух, но нам, вожатым, этот сплав был как кость в горле. Только и смотри в оба, чтобы какой-нибудь сорванец не шмыгнул в кусты, а оттуда — на бревна. У пацанов же тогда особая доблесть была: прыгнуть на плот и промчаться по течению хоть километр, чтобы потом перед девчонками хвастаться. А ты стой на берегу, считай их по головам и надейся, что никто под этот тяжелый плот не угодит.

В «Чайке» вожатых звали просто по именам. Меня — Семеном. Никаких имен–отчеств, просто Семен. В этом был свой резон: десятилетнему пацану казалось, что если он взрослого парня по имени зовет, то и сам вроде как на полголовы выше становится. Сближало это сильно, но и авторитет надо было держать не на званиях, а на деле.

Авторитет мой держался на футболе. В Горьком тогда за всех отдувалась «Волга», игравшая во второй лиге чемпионата СССР. Мы за нее болели отчаянно. Я среди своих сверстников футболистом был посредственным — чеканил мяч раз двадцать пять, не больше. Для нормального игрока это результат так себе, даже ниже среднего. Но для моих десятилеток эти двадцать пять раз казались огромным подвигом. Они стояли вокруг, считали хором, и когда мяч на двадцать шестом ударе срывался в траву, смотрели на меня с таким восторгом, будто я сам Пеле.

В один из таких дней, после обеда, устроили мы матч с пятым отрядом. Жара стояла невыносимая, пыль от стадиона висела рыжим облаком. Играли жестко, по-настоящему. Мои пацаны носились как угорелые, майки хоть выжимай. И вот, когда наш нападающий забил решающий гол, стадион просто взорвался.

Я стоял у края поля, вытирая пот со лба, и вдруг услышал то, от чего внутри всё похолодело. Мой четвертый отряд, пританцовывая от радости, затянул хором:

— Чайка! Чайка! Не жалей! Чайка! Чайка! Он — еврей!

Орали громко, задорно, в такт хлопая в ладоши. Это была обычная лагерная кричалка, дурная и хлесткая. Они даже не думали, что в этих словах что-то не так. Для них это была просто победная песня, звонкая рифма к названию лагеря.

Я почувствовал, как по спине поползли мурашки. Мне тогда было девятнадцать. О том, что моего деда расстреляли в тридцать восьмом году, в семье помалкивали. Это была какая-то гулкая пустота в семейной истории, о которой не говорили за чаем. Только став дедом, я узнал точную дату его казни, а тогда я просто знал, что я — еврей, и что в нашей жизни это какая-то непростая тема.

Когда матч закончился, я собрал пацанов в кружок прямо на траве. Они были довольные, шумные, пихали друг друга локтями.

— Слышьте, — сказал я, стараясь говорить спокойно. — Вы чего это там орали?

— Так это... — Колька, капитан команды, шмыгнул носом. — Кричалка такая. Все так кричат, Семен. А что?

Я посмотрел на них. Обычные горьковские мальчишки. Родители на заводе, школа, красный галстук. В них не было никакой злобы. Они просто повторяли то, что слышали от старших, не вдумываясь в смысл.

— Понимаете, — я замялся, выбирая слова попроще. — Вы сейчас по мне кричали. Я ведь еврей.

В кругу стало тихо. Только со стороны реки Узолы доносился глухой стук бревен. Пацаны замерли. Колька открыл рот, посмотрел на меня, потом на ребят. В его глазах отразилось такое искреннее недоумение, что мне стало не по себе.

— Семен... — тихо спросил он. — А это что вообще такое? Ну, еврей — это кто?

Я оторопел. Девятнадцатилетнему мне казалось, что об этом знают все. А передо мной сидели дети, для которых мир был поделен на «наших» и «немцев», на «спартаковцев» и «динамовцев». Они не знали, что такое национальность за пределами школьной анкеты.

— Это народ такой, пацаны, — сказал я без всякого пафоса. — Вот я — Семен, ваш вожатый, я умею чеканить мяч, болею за «Волгу» и я — еврей. Мой дед жил в этой стране, и я живу. И когда вы так орете, получается, что вы меня вроде как за человека не считаете.

Они сидели молча. Самый мелкий, Витька, начал колупать щепку на скамейке. Видно было, что в их головах сейчас идет какая-то тяжелая работа. Они сопоставляли ту дурацкую кричалку и меня — живого Семена, который водит их на Узолу смотреть лесосплав и зашивает им порванные мячи.

— Мы не знали, — буркнул Колька. — Мы думали, это просто... ну, слово такое. Чтобы обиднее было тем, из пятого отряда. Чтобы они поняли, что мы их сильнее.

— Сила не в этом, — ответил я. — Сила в том, чтобы за словами видеть человека. Если вы меня уважаете, то и слова такие больше в рот не берите. Договорились?

— Договорились, — хором ответили они.

Весь остаток смены прошел в какой-то новой, тихой солидарности. Они больше не орали ту кричалку. Наоборот, стали ко мне как-то бережнее относиться. Колька даже прибежал однажды и шепотом спросил: «Семен, а в футбол евреям можно играть так же, как всем, или у вас свои правила?» Я тогда долго смеялся и сказал, что правила у нас у всех одни — и в футболе, и в жизни.

Я тогда не был никаким мудрецом. Я был обычным девятнадцатилетним парнем, которому стало обидно. Я не знал, как правильно воспитывать, я просто сказал как есть, потому что скрывать это было тошно.

Прошло много лет. Сейчас я живу в Антверпене. У меня шестнадцать внуков. Они живут в мире, где их происхождение — это основа жизни. Они ходят в религиозные кварталы, говорят на нескольких языках, но я научил их нашему, русскому языку. И когда мы дома, за толстыми стенами, болеем за спортсменов на Олимпиаде, я иногда вспоминаю ту пыльную «Чайку», реку Узолу и тех горьковских пацанов.

Я научил своих внуков свистеть и кричать от радости, когда наши забивают гол. Но я точно знаю — они никогда не крикнут ничего подобного той кричалке. Не потому, что я прочитал им лекцию, а потому что они знают: за каждым словом стоит человек. Такой же, как их дедушка Семен, который когда-то чеканил мяч двадцать пять раз на берегу далекой русской реки.