Эхо экзистенциализма

Марк стоит на балконе дешевого отеля. Внизу — промзона, шум утренних грузовиков и запах мазута. В руках у него четки или какой-то духовный символ, который он медленно разжимает.

Марк смотрит на свои ладони, бледные и непривычные к физическому труду.
«Смотри на них. Эти руки ждали благодати, а дождались только дрожи. Я кормил пустоту внутри себя цитатами о вечном свете, пока мои дети привыкали к запаху пустых макарон. Хватит.
Говорят, нужно проснуться для самоосознания? Чушь. Нужно проснуться от самой идеи, что кто-то там, за облаками, ведет учет моим добрым делам. Никто не ведет. Там — вакуум. Там — абсолютный, ледяной пофигизм космоса. И это, черт возьми, лучшая новость за последние десять лет».

Он с силой швыряет четки в мусорный бак под балконом.

«Я болен. Мне плохо. Я признаю это не перед алтарем, а перед этим серым асфальтом. И знаете что? Небо не рухнуло. Оно даже не поморщилось. Ему все равно, оптимист я или реалист. Теперь я буду тем самым "мерзавцем", которого презирал. Я буду грызть этот бетон, буду считать каждый цент, буду пахнуть потом и деньгами, а не ладаном.
Потому что счастье не падает манной небесной. Его не вымаливают. Его строят из кирпича, пота и злости. Если жизнь не обещала мне ничего — значит, я ей ничего не должен. Теперь мы в расчете».

Прошло две недели. Портовый терминал. Холодный ветер с залива продирает до костей, смешивая запах гнилой воды с технической смазкой. Марк стоит в очереди на разгрузку контейнера с мешками цемента.

Его ладони больше не дрожат — они горят. Кожа лопнула в нескольких местах, покрылась коркой извести и пота. Каждый раз, когда он закидывает пятидесятикилограммовый мешок на плечо, позвоночник издает сухой хруст, напоминающий звук ломающейся ветки.
Это не та боль, которую он привык «проживать» в медитациях. Это не метафизическое страдание. Это тупая, честная биологическая реальность. У нее нет двойного дна. Мешок либо поднят, либо ты раздавлен.

Марк делает глоток ледяной воды из пластиковой бутылки. Вода кажется вкуснее любого «нектара», о котором он читал в трактатах.
«Раньше я искал знаки в полете птиц. Теперь я ищу опору в ботинках с железным носком. Молитвы не накормили моих детей, а этот мешок — накормит. Моя слабость была роскошью, которую я больше не могу себе позволить».
Он смотрит на бригадира — грубого мужика с лицом, похожим на подошву старого сапога. Тот орет матом, поторапливая смену. Раньше Марк бы поморщился от «низких вибраций» этого человека. Сейчас он видит в нем единственную правду: мир держится на тех, кто согласен пачкать руки.

Марк подхватывает следующий мешок. Пыль забивает легкие, глаза слезятся. На мгновение перед глазами всплывает образ «небесного храма», который он строил в своем воображении годами. Красивый, чистый, пустой.
Он мысленно сплевывает на этот образ.
— Пошел вон, — шепчет он старой галлюцинации.
Он чувствует, как мышцы спины натягиваются до предела. В этой боли он впервые за долгое время чувствует себя настоящим. Не идеей человека, не искрой божьей, а тяжелым, плотным сгустком воли, который здесь и сейчас перемещает материю.

В конце смены, зажав в кулаке первые заработанные честным «грязным» трудом деньги, Марк не смотрит в небо. Он смотрит на дорогу перед собой. Она ведет домой, в магазин за хлебом и молоком. И эта дорога — самая святая вещь, которую он когда-либо видел.

Вечер. В квартире Марка пахнет сандалом и ванилью — остатками его прошлой жизни. Жена, Елена, сидит у окна с книгой по психологии, а дети тихо играют в углу, приученные не шуметь, чтобы «не спугнуть папино созерцание».
Дверь открывается с тяжелым грохотом. Марк не входит — он вваливается.
Он выглядит как кусок скалы, отколовшийся от карьера. Куртка в серых пятнах цемента, от рук пахнет мазутом и дешевым табаком (перекуры с мужиками в порту стали единственным способом не сойти с ума).
Елена поднимает глаза, и в них застывает привычная мягкая тревога:
— Марк... Ты снова был на «поисках»? Тебе нужно помедитировать, ты выглядишь... тяжелым.
Марк молча проходит к кухонному столу. Он не разувается. Грязные следы остаются на светлом ковре — символе их былой «чистоты». Дети затихают, глядя на него как на незнакомца.
Он достает из кармана смятые купюры. Они пропитаны его потом. Он швыряет их на стол — небрежно, почти грубо.
— Это на еду. Настоящую еду. И на ботинки мелкому, — голос Марка звучит хрипло, в нем нет прежней певучести. — Забудь про медитации, Лена. Тот Марк, который искал свет, сдох от голода в портовом доке.
— Но как же твое самоосознание? Твой путь? — она смотрит на деньги, как на нечто грязное. — Ты ведь говорил, что материя вторична...
Марк усмехается. Это жесткая, сухая усмешка человека, который заглянул в бездну и увидел там только ценник.
— Материя первична, когда у тебя сводит желудок. Веди себя сама, Лена. Учи детей вести себя самих. Небеса закрыты на переучет.

Он идет в ванную, сбрасывает одежду, которая кажется ему кожей мертвеца. Включает ледяную воду. Раньше он бы содрогнулся, искал бы «внутреннее тепло». Сейчас он просто подставляет голову под струю.
Боль в мышцах — это его новый компас. Она говорит ему, что он жив. Она честнее любой мантры.
Он выходит из ванной с полотенцем на шее. Жена все еще стоит у стола, не решаясь коснуться денег.
— Завтра я ухожу в две смены, — бросает он, проходя мимо. — Не жди меня к ужину. И выкинь эти палочки с сандалом. От них голова болит. Мне нужен запах кофе и нормального мыла.

Марк ложится в кровать, и его тело проваливается в глубокий, черный сон без сновидений. Ему больше не снятся ангелы или фракталы. Ему снится ритмичный стук крана и тяжесть мешка на плече.
Это и есть его новая молитва.

Прошел месяц. В квартире почти не осталось благовоний, но Елена предприняла последнюю попытку. Когда Марк вернулся со смены — почерневший от усталости, с запахом солярки, въевшимся в поры, — он обнаружил в гостиной зажженные свечи и тихую музыку для медитации.
Елена стояла в центре, в своем белом льняном платье. Она выглядела как видение из его прошлого, которое теперь вызывало у него только глухое раздражение.
— Сядь, Марк. Пожалуйста, — ее голос дрожал от смиренной настойчивости. — Ты теряешь себя. Твои глаза стали холодными, ты перестал говорить о любви. Ты превращаешься в того самого «мерзавца», которым никогда не был. Вернись к свету, вспомни, кто ты на самом деле.
Марк не сел. Он медленно снял тяжелую рабочую куртку и бросил её прямо на чистый пол, рядом со свечой.
— Я и есть тот, кто я на самом деле, — отрезал он. — А тот парень в белых штанах, который рассуждал о вибрациях вселенной, пока у детей дырявые подошвы... это был трус. Он прятался в облаках, потому что боялся спуститься в грязь.
— Это не грязь, это испытание! — Елена сорвалась на крик, растеряв всю свою «осознанность». — Ты променял дух на бумажки! На железки! Ты стал грубым, ты пахнешь портом и злобой!
Марк подошел к ней вплотную. Он был выше, массивнее — тяжелая работа нарастила на нем броню не только из мышц, но и из ледяного спокойствия.
— Да, я пахну работой, Лена. А ты пахнешь иллюзиями, за которые плачу я. Тебе нравится твоя чистота? Она держится на моей грязи. Тебе нравятся твои книги о небесах? Я купил их тебе сегодня, отработав сверхурочно на разгрузке химикатов.
Он взял одну из свечей и задул её пальцами, даже не поморщившись от горячего воска.
— Небеса не слышат. Всем по барабану, Лена. И если ты хочешь ждать ответа от звезд — жди. Но я больше не буду твоим посредником между фантазией и реальностью. Либо ты просыпаешься и строишь это счастье со мной, из того, что у нас есть под ногами... либо продолжай летать. Но одна.

Елена смотрела на него с ужасом, как на демона. Для неё он был мертв. Для него — она стала частью того сна, от которого он с болью, но окончательно очнулся.
Он не стал дожидаться ответа. Марк прошел на кухню, достал из холодильника простую еду и сел есть в темноте. В соседней комнате Елена плакала, оплакивая своего «святого».
Марк же чувствовал только одно: тишину. Настоящую, пустую тишину свободного человека, которому больше не нужно ничего изображать.

Марк посмотрел в окно на огни порта. Там не было богов. Там были только люди, машины и работа. И в этом была его новая, суровая религия.

Марк доел свой ужин, не чувствуя вкуса, — только потребность в калориях, чтобы завтра снова встать в строй. Плач Елены в соседней комнате постепенно затих, сменившись тяжелым, обиженным молчанием.
Он встал, подошел к полке, где годами копились его «сокровища»: редкие издания трактатов, засушенные лотосы, амулеты из далеких ашрамов. Раньше каждая эта вещь имела вес. Сейчас он видел в них только мусор, крадущий пространство.
Он взял кожаный переплет своей любимой книги о «Пути к Высшему Я». Пролистал страницы, испещренные его собственными пометками о свете и благодати.
Марк достал зажигалку.
Огонь неохотно лизнул тонкую бумагу, но вскоре разгорелся, пожирая слова о «вечном блаженстве». Он держал книгу над раковиной, пока пламя не коснулось его пальцев. Он не отдернул руку сразу. Эта вспышка боли была настоящей. Она была честнее всей той поэзии, что превращалась в пепел.
«Небеса не обратят это против меня», — прошептал он, глядя на угасающие искры. — «Потому что их нет. Есть только я. И моя семья, которую я теперь буду защищать не молитвой, а кулаками и потом».

Марк закрыл окно, отсекая звуки ночного города, и лег спать. Завтра будет тяжелый день. Завтра будет грязь, шум и усталость. И завтра он снова будет счастлив — той суровой, страшной радостью человека, который перестал ждать чуда и начал строить свою жизнь сам.