В сумраке мглистом. 2. Общежитие

Обогнув темно-красный угол непритязательного на вид двухэтажного дома, Башкин прошел вдоль выщербленной стены, мимо желтых окон первого этажа, мимо запущенного сада, накрытого тонкой сереющей предвечерней пеленой, который вызывал уныние и разочарование – чувства, нередко возникающие у нас в это время суток, когда еще не оталела заря и не опустились на землю сумерки; после этого, войдя в дом с черного хода, через открытые двери, поднялся вверх по скрипучей деревянной лестнице, окрашенной в темно-коричневый цвет, на крохотную площадку; откуда уже попал в длинный коридор общежития с дверями по обе стороны, в конце которого, слева, была комната, в которой он с недавних пор жил.

Напротив его комнаты жила Елизавета, поэтому он никак не мог пройти мимо, чтоб не встретиться с ней и доходным очкариком - местной знаменитостью: о нем писали в газете, как о единственном мужчине-дояре в районе.

Елизавета - художница. У нее короткая стрижка, которая ее молодила – ей тридцать лет, но можно было дать и двадцать. Предпочитая женской одежде мужские брюки и рубашки, она курила сигареты «Новость» и гоняла селом на стареньком «Урале», наводя страх на всякого рода живность, как-то куры, которые имеют обыкновение  грестись в пыли посреди дороги, или гуси, извлекающие червяков из грязи, которой предостаточно на обочине, где даже в самое жаркое летнее время не высыхают лужи.

Очкарик стоял у открытой двери, и, приблизив подслеповатое, бледное лицо к щели, которая образовалась, когда он подставил ногу, чтоб Елизавета, которая тянула ее за железную ручку на себя, не закрыла ее совсем, растягивая гласные, повторял слова популярной песни, торопливо, потому что спешил допеть, пока не закроется дверь, и, по той же причине, сбивчиво: «Жизнь невозможно повернуть назад… И одинок мой дом…».

-Здрасте,- поздоровался с ним Башкин.

-Здравствуйте,- блеснув очками, ответил Башкину тот.

Пригнув голову, Башкин стал поворачивать ключ в навесном  замке.

Замок долго не поддавался.

Башкин спиной чувствовал его сверлящий взгляд. «Что ему от меня надо? Почему он на меня смотрит? Кто он такой, чтоб на меня так смотреть – изучающе?» - думал о нем Башкин, что совсем не значило, что тот, действительно, так на него смотрел, скорее всего, ему хотелось, чтоб именно так, чтоб разозлить. Он почему-то хотел, чтоб очкарик его злил.

-Не получается? - посочувствовал ему тот.

«Какое тебе дело?» - со злостью подумал Башкин, но затем непонятно почему повернулся к нему лицом и, улыбнувшись, сказал:
- Сейчас получится.

Улыбка - бледная, бессильная, он, было, начал улыбаться, но не закончил.

«Как это глупо – улыбаться ему. И лицо у меня, должно быть, глупое. Точно глупое. Всегда, когда я улыбаюсь, оно у меня глупое», - мелькнуло у него в голове.

Тут внутри замка щелкнуло, и Башкин вынул его из ушка.

«Наконец», - вздохнул он.

Щеколда, медленно вывернувшись, выскочила из скобы и ударилась о дверь, тупо, как ударяется железо о дерево, показав ему язык.

Продолжая думать об очкарике, что тот рассматривает его, как под увеличительным стеклом, вроде он что-то незначительное, что можно рассматривать, как будто он какая-то букашка, Башкин снова повернулся к нему, но уже не получилось даже вымученной улыбки, вместо нее - сердитый кривой рот.

Он хотел закрыть дверь неслышно, чтоб зайти в комнату незаметно для других своих соседей, но из-за сквозняка ею хлопнуло так, что задребезжали стекла в рассохшихся рамах окна, через которое в коридор проникал прощальный свет гаснущего дня.

Мужчина смешно присел, изобразив на лице непритворный испуг, и посмотрел на окно: цело ли оно.

-Черт, - удивился он.

Окно было целым, и, все так же, через него, как сквозь сито, лился скупой вечерний свет.

Тут же из двери высунулась Елизавета.

Рядом, в комнате, где жила фельдшерица Лена, высокая стройная девица двадцати пяти лет с длинными цвета созревших колосков волосами и лицом без красок, как пшеничное поле после уборки, вздохнули, и скрипнул диван.

В коридор вышла Татьяна - молодая рыжеволосая женщина с крупными веснушками, рассыпанными по всему лицу, и длинными черными ресницами, которые она дорисовывала карандашом, чтоб выделить серые глаза.

- Что за шум, а драки нет? – сложив губы трубочкой, спросила она.
 
- Да, вот дверью хлопнуло, - сказал очкарик и кивнул на комнату Башкина.

- Ааа, - понимающе, и, как показалось Башкину, с издевкой пропела Татьяна.
 
- Ты уже дома? – как будто не видно было, где Татьяна, спросила ее Елизавета.

- Да, - ответила Татьяна.

-Зайди ко мне. У меня к тебе есть дело. А ты уходи, - последние слова относились к очкарику. – Надоел уже.