Зап-ки Сл-ля. Кн3. Горьк хлеб сл-ля. Краснодар-6

В своей тетради учёта работы итоги 1981 года я подвёл так:
Расследовалось 31 уголовное дело. Закончено – 28 уголовных дел. 26 дел (92,8 %) на 36 человек направлено в суд. 2 дела прекращено (1 дело по ст.5 п. 1 УПК РСФСР и 1 дело – по ст.6 УПК РСФСР – не получено согласие командования на привлечение виновного к ответственности). Информация и правовые мероприятия по 17 уголовным делам. Внесено 40 представлений (33 по 23-м делам - о причинах и условиях, способствовавших совершению преступлений, о процессуальных нарушениях – 7 по 6-ти делам). В возбуждении одного дела (в отношении майора Целищева, ст.ст. 211 ч. 1 и 124 УК РСФСР) отказано.

Моё письмо в Развильное (06.01.82 г.):
Здравствуйте, мама, папа, Сергей!
Удивительно мне было читать, что ты спрашиваешь какого-то разрешения на приезд. Как захотела, так и езжай. Ты же знала, что мы будем дома. Сама говорила, что приедешь. Я так и думал. Вышло так, что никто к нам не приехал. Тёща тоже не смогла, не отпустили. Написала, что приедет числа пятнадцатого. Так что на Новый год мы были одни: спали, смотрели телевизор.
Перед Новым годом я сфотографировался на Доску Почёта в округе. Высылаю тебе одну из фотографий, а также три других, которые похуже, и которые фотограф хотел выбрасывать. Если понравятся, оставь, нет – выброси.
Отпуск мне запланирован на апрель.
Вот и все новости.
До свидания.
Толик
 


 
Фото моей мамы с Денисом. Это она к нам в Краснодар приезжала в гости.

Моё письмо в Развильное (25.01.82 г.):
Здравствуйте, мама, папа, Сергей!
У нас всё по-прежнему. Одно время было очень холодно. Сейчас всё тает. Татьяна сдаёт сессию. Денис сидит дома, простудился в садике. Ходит с Татьяной на занятия в техникум.
В пятницу купил тебе халат и объяснил ему, что буду посылать бабушке Ане. Так он ходил щебетал. Вспоминал своих дядьёв, свою развиленскую живность (собак, кроликов), как его Сергей катал на лодке и мотороллере. Удивительно, как он всё это помнит.
Поздравляю, мам, тебя с днём рождения. Желаю тебе всего наилучшего, а главное – здоровья.
До свидания.
Толик
 

Моё письмо в Развильное (16.02.82 г.): Здравствуйте, мама, папа, Сергей! У нас всё по-прежнему. Сам бы с удовольствие приехал домой, но очень большая нагрузка. Устаю. Поэтому, если в поезде туда и обратно, не отдыхая – не смогу доработать неделю. Тем более, сейчас у нас очень холодно, и высовывать нос из помещения не хочется. Тороплюсь, мама, поздравить тебя с 8 марта, так как ты можешь раньше уехать к Ларисе. Желаю тебе всего самого хорошего. Посылаю тебе бандероль – духи и материал на платье, сшей. Высылаю фотографию Дениса на Новый год. Всего вам хорошего. До свидания. Толик

 

Имя, которое ты завоевал, часто потом тобой управляет.
15 марта 1982 года в Ейском ВВАУЛ отравилось техническим спиртом сразу 10 солдат. Да так, что потребовалось применять для них аппарат «искусственная почка». Поднялся большой шум. Политорганы и командование войсками округа требовали от прокурора округа оперативного расследования. Шорохов отправил в Ейск меня. Самолётом. Срочно. И как я не пытался доказывать, что у меня работы в Краснодаре хватает, а дело об отравлении, практически, никакой трудности не представляет, что и ехать-то в Ейск совсем не надо, не действовало.
- Меня не поймут в прокуратуре округа, если я пошлю туда кого-либо другого.
Через две недели я это дело прекратил, ибо некого было привлекать к ответственности. Сами «отравившиеся» были виноваты. Ну, внёс представление об устранении обстоятельств, способствовавших этому происшествию. И даже город не посмотрел, что на меня было не похоже. Таким был дефицит времени. Торопился возвратиться к основному массиву работы в Краснодар. Обозначив для окружного командования присутствие военной прокуратуры в Ейске, дав задание дознавателю и назначив необходимые экспертизы, я вылетел в Краснодар.

Время было аттестационное (оценивали соответствие работников занимаемым должностям). Шорохов Л.П. дал мне очень хорошую аттестацию (как он потом мне выскажет – лучшую аттестацию, какую он кому-либо давал):

«…Тов. Завгородний А.И. к исполнению своих служебных обязанностей относится исключительно добросовестно, любит специальность военного юриста. Оперативно и качественно расследует уголовные дела, овладел методикой расследования всех категорий дел. В совершенстве владеет машинописью и судебной фотографией, которые успешно применяет в следственной работе.
В работе исключительно организован, аккуратен, принципиален, требователен к себе. Способен качественно и оперативно решать поставленные задачи, может быстро и умело действовать в сложной обстановке, в работе видит главное.
Систематически работает над повышением своих профессиональных знаний, следит за новинками юридической литературы, умеет применять полученные знания в практической работе.
Чуткий, внимательный к людям, товарищам по работе, пользуется авторитетом в коллективе, критику воспринимает правильно. Морально устойчив, в быту скромен…»

И всё это было правдой, без какой-либо натяжки. Боюсь, младшие дети вряд ли поверят, что их отца когда-то так высоко оценивало руководство.

 
 

Вскоре после аттестации мне было присвоено очередное воинское звание «майор юстиции». Выше фотография в личное дело офицера.

Оглядываясь сейчас назад, в прошлое, должен признать, что в материальном плане мы жили тогда очень скудненько. И одежда была так себе (и денег на неё особо не было, и купить что-то стоящее было негде), и обстановка в квартире. Я, майор, вроде бы с хорошей зарплатой, за большую удачу считал, например, покупку тех же простых полок для книг: Татьяна вовремя увидела их где-то в магазине у станции Краснодар-1. Были у нас диван и платяной шкаф, купленные ещё в Махачкале. Две кровати, купленные уже здесь, в Краснодаре. И наше богатство, наша роскошь – два больших (2м х 3м) ковра на стенах. Ну, и чёрно-белый телевизор. - Всё! С этим имуществом мы поедем в Хабаровск, потом в Ростов-на-Дону, в Махачкалу и, наконец, в Москву. То есть новое купить было не по силам. Лишь уже в Ростове-на-Дону, когда Татьяна продала щенков от нашей собаки Блэкки и собрала средства на первоначальный взнос, мы взяли (купили) в кредит ещё один диван, два кресла и мебельную стенку.
Все тогда стремились попасть на службу за границу. Во-1-х, две зарплаты (в рублях и местной валюте). Во-2-х, возможность купить что-то более-менее стоящее. В-3-х (для таких одержимых, как я) ещё и посмотреть мир. И я хотел попасть на службу заграницу, да туда попасть можно было только по великому блату: кто-то должен был «пропихнуть». У меня таких благодетелей не было.
Ну, а те, кто всё-таки за границу попал, старались как-то «подработать»: что-то там купить, а здесь потом продать. Мой брат Саша, плававший заграницу, таким образом заработал себе на автомобиль: мама продавала односельчанам привезённую им шерсть для пряжи, материалы для пошива одежды и т.п.
Государство боролось с этим. В Уголовном кодексе была статья (154 УК РСФСР), карающая за такое «предпринимательство» (оно называлось спекуляцией).
Но если рядовой человек, приехавший из-за границы, торговал «по мелкому», то должностные лица посолиднее занимались этим в крупных (промышленных) размерах и для этого задействовали свои служебные резервы: фиктивные командировки из-за границы в Союз, чтобы перевезти купленное за границей к месту реализации. Вот в отношении одного из таких деятелей мне и пришлось расследовать уголовное дело – старшего офицера 2 го отдела штаба ВВС ЮГВ (Южной Группы Войск) подполковника Горбунова Г.А. и его жены-служащей Советской Армии в/ч полевая почта 25687 Горбуновой С.И. по обвинению их в совершении преступлений, предусмотренных ч. 2 ст. 154 УК РСФСР и ст.ст. 15-154 ч. 2 УК РСФСР.

Проходя службу в Венгрии, Горбунов в течение 1979-1982 гг. по предложению и совместно с женой скупил для последующей продаже в СССР по спекулятивным (превышающей государственные расценки) 13 ковров размером 2м х 3м и один ковёр размером 3м х 4м. Часть этого имущества они успели продать, а при очередной продаже попались.
Расследование дела особой сложности не представляло. Сложно было добиться согласия на привлечения Горбунова к уголовной ответственности. В то время старшего офицера можно было привлечь к ответственности лишь с согласия Главного военного прокурора (по воинским преступлениям – Министра обороны). А командующий ВВС Южной группы Войск (Венгрия) генерал-майор Корольков и член Военного Совета полковник Владимиров «не считали целесообразным привлекать Горбунова к уголовной ответственности» и просили дело в отношении него прекратить с передачей материалов в товарищеский суд старших офицеров в/ч п/п 25687. Уверен, они занимались тем же и в ещё больших масштабах (да, собственно, почти все, служившие за границей, именно таким путём повышали свой жизненный уровень). Я же не мог с этим согласиться. И не от зависти и злобы к успешному «бизнесмену». Такие как Горбунов подрывали нашу боеготовность. Они не о делах службы думали, а о том, как скупить, как провести в Союз и как продать вещи для наживы. Деньги командировочные, опять же, использовались не по назначению. Короче, моральное разложение, которое, в том числе, было причиной развала Союза, начиналось ещё тогда.
Лев Петрович Шорохов со мной был согласен. Поддержал меня и «зональный» прокурор следственного отдела ВП СКВО подполковник юстиции Ильченко. Вот таким тандемом мы смогли получить согласие «Главного» на привлечение Горбунова к ответственности. Я очень тщательно исследовал личность «бизнесмена», подробно расписал, как гадко всё это делалось, его скаредность и полное равнодушие к интересам службы. Его действия не могли не вызвать омерзения.
Он получил по суду три года «лопаты» (исправительных работ), а его жена - три года лишения свободы условно. Вроде бы, и немного, но мы таким образом избавили Советскую Армию от лишнего человека.

Моё письмо в Развильное (02.04.82 г.):
Здравствуйте, мама, папа, Сергей!
Завтра мы с Татьяной уезжаем в отпуск по путёвкам в Феодосию в санаторий.
Дениса отправили вчера к тёще в Махачкалу. Приезжал на каникулы Василь и забрал его.
В конце апреля вернёмся из санатория и поедем за ним. Отпуск у меня заканчивается 7 мая, а Татьяна до этого времени берёт отпуск без сохранения заработной платы.
В этот месяц было много работы, всё старался, чтобы ничего не помешало уехать в отпуск.
Присвоили мне звание майора. Фотографию вам высылаю.
Не дождался сообщения от Лариски о родах и выслал вчера ей бандероль с распашонками и другими детскими принадлежностями.
Сегодня выслал вам пшено. Удалось добыть лишь три килограмма, да и то Татьяне пришлось стоять в очереди три раза – больше килограмма не давали.
Сейчас сдаю дела и бегу домой собираться в дорогу. Утром – в отпуск.
Всего хорошего.
До свидания.
Толик

 
 
Отпуск в1982 году я снова проводил в санатории. Феодосийском центральном военном санатории. Опять в межсезонье (с 4 по 29 апреля) и с тем же диагнозом.
Но я в Крыму ещё не был и с радостью воспользовался возможностью туда поехать. В Феодосию я выписал ВПД (воинские перевозочные документы) на автобус, обратно - на поезд. Мне интересно было посмотреть, как работает паромная переправа (и с автобусами, и с ж/д вагонами).
В бытовом плане условия размещения были неважными. Поместили нас в нескольких километрах от центра города в так называемом Филиале санатория. Ничего интересного там не было. За всем надо было ехать в центральное здание и в город, что не всегда было удобно. Поэтому лечением я там практически не занимался. Но зато в полной мере насладился путешествиями по Крыму. Мы с Татьяной побывали на всех экскурсиях, которые там проводились: в Керчи, Феодосии, Ялте, Севастополе, Бахчисарае. Во время дальних экскурсий (Севастополь, Ялта, Бахчисарай) останавливались на ночлег на частных квартирах. Неудобно, конечно, но главное – можно увидеть столько нового и интересного.
 
На этом фото мы с Татьяной на набережной города Ялта.

Здесь же, в Феодосии, я впервые попытался приступить к изучению английского языка. Жена одного из отдыхающих офицеров была преподавателем английского языка. Она порекомендовала мне купить англо-русский словарь и пыталась научить меня произношению английских звуков. Я старался, но вместе с отпуском закончились и мои занятия. Не до того было из-за службы. Да и стимула не было. А словарик тот передал потом дочери Наташе.

Моё письмо в Развильное (07.05.82 г.):
Здравствуйте, мама, папа, Сергей!
Сегодня я возвратился из отпуска на работу. 26 дней были с Татьяной в санатории в г. Феодосия, и, хотя погода была там в это время неважной (дожди, холодно, ветры), всё же отдохнули, мне кажется, неплохо, так как сегодня мне все на работе говорят, что я посвежел и поправился.
Во время нахождения в санатории ездили на экскурсии в Севастополь, Керчь, Ялту.
После возвращения из Феодосии съездили за Денисом в Махачкалу.
Заехать домой и хотелось, да не хватило времени.
Денис там понравился всему тёщиному дому.
Он теперь такой самостоятельный и брехливый, что обманывает нас с Татьяной и убегает играть на улицу, за что я его и наказываю. Мальчишка неглупый, развитый, вот только говорит до сих пор плохо.
Бандероль, которую я выслал Лариске перед отпуском, возвратилась назад. Как мне пояснили на почте, на неоднократное уведомление о необходимости её получения никто не явился.
Вот все мои новости.
Пишите, как дела у вас, кто родился у Ларисы, и всё остальное.
До свидания.
Толик
 
 






Моё письмо в Развильное (22.05.82 г.):
Здравствуйте, мама, папа, Сергей и Лариса!
Спешу ответить на ваше письмо.
Прежде всего поздравляю Ларису с сыном. Большое дело она сделала. Как выкроится время, вышлю бандероль, которая возвратилась из Таганрога, в Развильное.
Напиши, мам, какие лекарства нужны тебе. Мы с Татьяной посмотрим здесь.
О Сергее. Мне не совсем понятно, кто, на какое время и для чего направил его в Волгодонск.
Колхоз вправе направить его туда в командировку на срок до 30 дней для выполнения работы по своей специальности (электрика) для нужд колхоза (что-то получить там для колхоза, изготовить, опять же для колхоза, и т.п.).
В случае отказа от такой командировки, колхоз вправе наказать работника, лишив его премии (или в данном случае натуральной оплаты). Однако, если у работника есть веские основания отказаться от такой длительной и далёкой командировки, то наказывать его никто не вправе. Тем паче никто не может его уволить.
Если же в данном случае разговор идёт об агитации «за коммунизм», т.е. ехать туда насовсем на стройки народного хозяйства, то колхоз вообще не вправе как-либо наказывать отказавшегося от поездки человека. Это дело сугубо добровольное. За это максимум могут объявить выговор по комсомольской части (исключить даже не могут – у нас ведь не Китай, где при Мао молодежь выселяли на перевоспитание в деревни в принудительном порядке). Лишать зерна, да и вообще наказывать по работе за такой отказ колхоз не вправе. Это грубое нарушение трудового права. Человек поступает на работу именно в данное место, и требовать от него переезда куда-то в другое место никто не вправе, и по суду это нарушенное право будет восстановлено.
Совсем непонятна мне роль Кандабарова. Он, видимо, забыл, что как парторг должен воспитывать. За это ему и деньги платят. Администрировать он не вправе.
Пусть папа поговорит с ним и предложит прекратить безобразие, выдать заработанное зерно и извиниться за то, что допустил беззаконие, иначе он может прогреметь по всему Союзу. Я ведь ни перед чем не остановлюсь.
Вот такой расклад дела. Надо объяснить Кандабарову, что он живёт не в тайге, что законы касаются и его, и что за их нарушение спросят и с него, тем более с него, как с парторга.
Что касается меня, то, если условия работы предлагают хорошие (т.е. квартиру, бытовые условия), я бы поехал в Волгодонск.
У нас дела идут нормально. Татьяна сдаёт экзамены, Денис – дома. Он повзрослел, всё воюет на улице. Я как-то сказал, что его дед воевал с немцами. Так он всё требует, чтобы я ему рассказал об этом. Я уже отговариваюсь: дед приедет, сам расскажет.
Заехать после санатория мы не могли, так как едва успевали до выхода на работу забрать Дениса.
У меня всё.
До свидания.
Толик
 
 
 
 



В мае 1982 года страна отмечала 60-летие Прокуратуры Союза. Ряд работников, в том числе и нашей, гарнизонной, прокуратуры был поощрён. Прокурор гарнизона Шорохов Л.П. вручил личному составу (кому, уже не помню) причитающееся от прокурора округа и Главного военного прокурора подарки. Меня «в этом списке» не оказалось. Как бы отвечая на немой вопрос присутствующих, он пояснил:
- Анатолию Ивановичу готовится что-то особое. – И поднял руку над головой, как бы показывая, на каком уровне (выше Главной военной прокуратуры).
Ожидал даже правительственной награды (ордена или медали). У меня дела шли прекрасно, было за что награждать. Но не получил ничего. Где-то там, наверху, мою фамилию «исключили из списков». Скорее всего, ради какого-то «блатного», поскольку награждения были: и орденами, и медалями и ценными подарками от Генерального прокурора СССР.
Когда торжества прошли, и прокуратура округа увидела, что я остался обойдённым, видимо состоялся разговор с ГВП, и тогда оттуда для меня прислали электробритву «Агидель» с выгравированной надписью: «От Главного военного прокурора. 1982 год». То есть подарок был «проходным», на всякий случай и кому придётся (обезличенный), никак не «приспособленный» к отпразднованной дате. А в моей служебной карточке в обоснование поощрения записали «За примерное исполнение служебных обязанностей и в связи с 60-летием советской прокуратуры». Якобы, от 20 мая 1982 года.
Конечно, спасибо руководству ВП СКВО. Оно так пыталось загладить непорядочность кадровиков Ген. Прокуратуры Союза (или ГВП), которые в этот юбилей оставили меня ни с чем. Я пытался узнать, кто же был мой недоброжелатель, но все, с кем я об этом говорил (в частности, старший помощник ВП СКВО подполковник юстиции Ковтун), от ответа (вообще от разговора на эту тему) уклонялись.
Бритва эта сохранилась и напоминает мне не только о тех далёких временах, о раскрытых и расследованных мной преступлениях, но и о человеческой непорядочности, кумовстве и уже тогда проявившихся элементах «проседания» системы. Сейчас это, наряду с судами, один из самых неуважаемых мной, коррумпированных и ледащих (то есть не желающих работать) государственных институтов.
Мой товарищ по работе в Банке Москвы А.В.Савельев обоих своих сыновей пристроил работать следователями в НаркоКомитет. По словам Савельева, старший из них, получив любое дело, прежде всего, смотрит, что он может лично для себя «выжать» из полученного в производство дела.
Рассказывал и о том, как он попытался перевести сына на работу в прокуратуру (чтобы попрестижнее была работа). Обратился к своим знакомым из прокуратуры (с кем сталкивался по работе). Потребовали с него за это то ли 5, то ли 10 тысяч долларов. Когда он возмутился: «Да я ж свой!», ему спокойно ответили: «Как со своего и берём. Иначе ставки были бы выше!».
К чему это я. Не обида во мне говорит. Разложение системы началось ещё в восьмидесятые годы, и мой пример – лишь малое проявление «загнивания» системы.

Моё письмо в Развильное (03.08.82 г.):
Здравствуйте, мама, папа, Лариса и Сергей!
На неделю задержался с ответом. У нас, как на каждой хреновой работе, в конце месяца аврал – гоним план, заканчиваем дела.
Жаль мне, мам, не столько Лариску, сколько тебя (это я по поводу твоего письма). Что касается её, то здесь по поговорке: «Бачилы, очи, шо купувалы». Никто её замуж не гнал и мужа не подсовывал. А вот почему ты теперь должна страдать, абсолютно непонятно.
И напрасно Сергей собирается «бить морду» кому-то. Этим дела не решишь. А решать всё Лариске и её мужу, и только. Ей с мужем надо жить. Когда жены так долго нет, и праведник загуляет.
И нечего за маму прятаться. Трудно – так она же взрослая, замуж пошла, предстоящие трудности должна была предвидеть. Преодолевать их надо вместе с мужем, а не перекладывать на мать. И то, что муж не писал ей и не приезжал, тоже понятно – ведь она от него уехала, и, как мне кажется, без согласования этого вопроса с ним. Вот моё мнение по этому вопросу. Одним словом – «бачилы очи шо купувалы».
Ты не должна расплачиваться за чужие ошибки и становиться нянькой. Береги себя, больше отдыхай, всю работу не переделаешь.
Денис никого из вас не забыл. Всё вспоминает, как жил у вас, своих собак, уток, кроликов. А теперь всё ждёт от тебя гармошку. Вчера ездили на дачу к соседям. Увидел трактора, комбайны, стал мне рассказывать, что ему такие же показывал дедушка Ваня. Как я понял, он водил Дениса в мастерские.
Тёща сейчас лежит в больнице здесь в Краснодаре. Василь живёт у нас. Одним словом, всё лето у нас гости.
Не помню уже, писал ли вам, что на 60-летие прокуратуры Главный военный прокурор наградил меня электробритвой.
Вот и все новости.
До свидания.
Толик
 
 
 


Летом 1982 года сменивший уволенного на пенсию заместителя военного прокурора Краснодарского гарнизона подполковника В.И. Кривобокова майор Косячёв организовал несколько выездов в выходные дни на природу. Уж не помню, что мы собирали: ягоды или грибы. Да это было и неважно. Главное побродить по лесу, расслабиться. Естественно, выезжали семьями, брали жён и детей.

Говорят, что самые искусные черти обитают как раз в тихом омуте.
Сколько раз за четыре года службы в Краснодаре, я проходил мимо территории в/ч 78787 «А» (довольно большая территория, это были склады одной из армий Закавказского военного округа: то ли ВВС, то ли ПВО). Это рядом с гостиницей «Пилот».
В этой гостинице мы с Татьяной провели первую ночь в Краснодаре. В ресторане гостиницы «Пилот» мы провожали заместителя председателя ВТ Краснодарского гарнизона подполковника юстиции Горохова в Ярославль, куда он был назначен председателем местного военного трибунала. Горохов на радостях отплясывал что-то веселое. Сюда размещали приезжавших проверяющих и иных командировочных.
Какие-то вопросы решали на расположенном поблизости военном авиаремонтном заводе. В расположенный там же военный детский сад мы с Татьяной водили сына Дениса.
И каждый раз проходили мимо этой части, даже не предполагая, что когда-то придётся побывать там (эта часть была не нашей, окружной, подчинённости), и мы за соблюдением законности там не надзирали.
Территория была ограждена высоким кирпичным забором, и там всегда стояла тишина. Солдат там было всего несколько человек. Вся территория в зелени. Короче, дом отдыха или туристическая база.
Здесь-то и разыгралась в ночь с 5 на 6 сентября 1982 года трагедия – одно из последних дел, которые я расследовал в ВП Краснодарского гарнизона. Как раз перед моим убытием в Хабаровск.

Это дело (по обвинению младшего сержанта в/ч 78787 «А» Урусбиева Р.З., в совершении преступлений, предусмотренных ст. 102 п.п. «г», «е», «з», «и», ст. 218-1 ч. 3, ст. 90 ч. 2, ст. 247 п. «а», ст. 218 ч. 1 и ст. 212-1 ч. 1 УК РСФСР) – второе в моей следственной работе, по которому был вынесен смертный приговор (первым такой приговор был вынесен в 1978 году в Махачкале рядовому Шалину, тоже за убийство).
Обстоятельства дела: младший сержант Урусбиев (кабардинец) в этом маленьком санатории был командиром отделения, то есть командиром шести или семи служивших здесь солдат. Был здесь ещё и офицер (командир майор Майоров), были и прапорщики. Но вот эта санаторная, семейная обстановка притупила их бдительность. Внутреннюю службу здесь никто из них не организовывал и за порядком не следил. Урусбиев был строгим начальником, требовательным. Но когда его за какие-то прегрешения сняли с этой должности, его подчинённые стали ему «отдавать долги» за его требовательность. В частности, рядовые Шулумба (абхаз) и Натрашвили (грузин). Физически они были сильнее Урусбиева. Тот был щуплым, невысокого росточка и неспортивный. Ответить им должным образом не мог.
В ночь с 5 на 6 сентября Шулумба и Натрашвили устроили над Урусбиевым судилище за «предыдущие прегрешения». Никто из сослуживцев в истязание не вмешался. Шулубма и Натрашвили чувствовали свою безнаказанность и бахвалились своей силой. Один прикинулся прокурором, другой судьей, били Урусбиева, допрашивая о причине «неправильного поведения». В заключение «приговорили» Урусбиева «к 10 годам лишения свободы», заменив их 10 ударами солдатским ремнём, что и реализовали тут же сами: по 5 ударов бляхой солдатского ремня каждый. Удары были чувствительные. Крови в помещении было много. Затем, посчитав развлечение состоявшимся, они легли спать, приказав Урусбиеву «убрать» помещение. В процессе «суда» и последующего «приведения в исполнения приговора» они, представители «великих наций», задавали неоднократно риторический вопрос: «А зачем вообще эти «адыга» живут?!», то есть утверждали, что это «сорный народ». Это явилось последней каплей, переполнившей горячую кавказскую душу обиженного. Он решил, что устроит своё судилище над обидчиками, но приговорит их к смерти, а не к «лишению свободы».
Убрав помещение и отчитавшись о выполнении требования своих обидчиков, он пошёл на охраняемую стрелком ВОХР Соловьевым техническую зону (там хранилась техника) и стал просить Соловьёва дать ему карабин, чтобы рассчитаться с обидчиками. Тот, мало того, что допустил постороннее лицо на охраняемую территорию, не потребовал от него покинуть её, стал убеждать его «не делать глупостей», вместо того, чтобы сообщить о происшедшем командованию. Урусбиев пошёл с Соловьевым совершать обход территории, по пути поднял металлический прут, им сзади нанёс охраннику несколько ударов по голове. Завладев карабином и патронами, двинулся в казарму. Своих сослуживцев он закрыл в отдельном помещении, перерезал провод телефона, а затем хладнокровно расстрелял своих обидчиков, выпустив по каждому с близкого расстояния по пять пуль. Кровищи в помещении было - жуть. После этого забрал из каптёрки гражданскую одежду своих сослуживцев, завёл грузовой автомобиль, проломил на нём забор и двинулся на запад, к морю. Понимал, что его будут искать как раз по дороге из Краснодара на восток, в Кабарду. Где-то у Джубги он загнал автомобиль в лес, чтобы с воздуха автомобиль не был обнаружен, и пешком двинулся по лесам на восток, на родину. Более недели (пока Урусбиев не был задержан) весь край стоял «на ушах»: ну-ка вооружённый убийца где-то скрывается. Потом обнаружили автомобиль и стали отслеживать путь оттуда всё-таки в Кабарду. Появились грибники или ягодники, у которых в лесу Урусбиев отобрал продукты, но не застрелил их (а у него и патронов-то больше не было). В лесу на него делали засады, на одну из них он 14 сентября и напоролся.
Солдаты, которые несколько суток в лесу стерегли беглеца и натерпелись всяческих неудобств, были так озлоблены, что без всякой нужды несколько раз прострелили Урусбиеву таз.
Вели Урусбиева ко мне в кабинет в таком порядке:
Возглавлял шествие комендант гарнизона подполковник Нестеренко. За ним по краям коридора шли четверо автоматчиков. Между ними еле волочил ноги Урусбиев. Руки у него были скованы наручниками. И наконец, ещё два автоматчика замыкали шествие.
- И зачем такой конвой?! - Искренне удивился я.
- А вот так с задержания едем.
Я оставил только двух автоматчиков: один в кабинете у окна, другой – в коридоре у двери кабинета. Потребовал снять с задержанного наручники. Нестеренко поворчал, но моё требование выполнил.
Урусбиев лег на живот на приставном к моему столу столе (он сидеть не мог) и попросил пить. Я потребовал напоить его. Нестеренко стал возмущаться. Но когда я потребовал ещё и накормить задержанного (а парень несколько суток вообще ничего не ел) его возмущение достигло апогея:
- Он столько людей «порешил», столько шуму наделал, столько работы нам доставил! Его расстрелять надо, а Вы ему чуть ли не курорт устраиваете.
- Сами расстреливать будете? – Поинтересовался я.
Он понял, что «перегнул палку» и замолчал.
Когда Урусбиев, лежа на моём столе, завершил приём пищи, он поблагодарил меня и сказал:
- Теперь можете спрашивать. Я не могу сидеть и вообще плохо себя чувствую. Но Вы ко мне подошли по-человечески, и я готов ответить тем же: отвечу на все Ваши вопросы.
Я составил подробный протокол допроса, в котором зафиксировал все детали произошедшего. Потом ещё с его участием провёл следственный эксперимент на месте совершения преступления (своеобразная проверка показаний на месте совершения преступления). Позднее он от своих показаний отказался, но я всё сообщённое им тщательно зафиксировал, так что отказ его от своих показаний никак не сказался на доказательственной части процесса в трибунале.
Это всё к тому, как следователю важно не поддаваться эмоциям, не становиться судьёй и не «пинать» поверженного противника. Гуманность или порядочность следователя помогает в выполнении его главной задачи: узнать, что, когда, как и при каких обстоятельствах произошло.
Выявленные в процессе следствия обстоятельства, послужившие поводом для случившегося, легли в основу представления соответствующему командованию с предложением устранить, наказать и т.д.

Одновременно с делом Урусбиева я расследовал и другое дело об убийстве, правда, без отягчающих обстоятельств (ст. 103 УК РСФСР). Дело Алиева. Он совершил убийство за две недели до Урусбиева, а закончил я дело в отношении Алиева на месяц раньше дела Урусбиева. Суд приговорил Алиева к 7 годам лишения свободы в колонии строгого режима. Серьёзное дело было.
И ещё одно дело по ст. 103 УК РСФСР я направил в суд в 1982 году (дело Сухорукова). Приговор суда – 9 лет лишения свободы в колонии усиленного режима.
Серьёзные преступления я расследовал (это видно хотя бы по наказаниям подсудимым). И делал это очень оперативно, чтобы наказание постигло преступника, пока ещё в обществе не забылось само преступное деяние. То есть, я думал о воспитательном эффекте своей работы.

Дело Урусбиева я завершил менее чем за полтора месяца (1 месяц и 9 дней). Это при таком-то объёме работы)! Дело Алиева направил в суд через месяц после совершения преступления. Дело Сухорукова закончил в «законный» срок (два месяца). Там преступник был уже судимым, и это существенно осложнило расследование.

И ещё об убийстве. На нашей (окружной) территории располагались воинские части, подчинённые Бакинскому округу ПВО (был такой). В частности, такой «не нашей» частью было Армавирское высшее военное авиационное училище штурманов. Там произошло убийство во время ночных полётов. Нагнали туда для раскрытия преступления и работников прокуратуры, и особистов. Выявляли всех, кто во время полётов отсутствовал без уважительных причин в казарме или на полётах. Поскольку у особистов была информация, что многие курсанты «похаживали» ночью к жёнам офицеров, пока те летали или организовывали полёты, для допроса вызывали и этих женщин, вплоть до жён руководства училища, самого генерала и его заместителей и помощников в звании полковников.
Первая реакция этих женщин, со слов принимавшего участие в этом опросе офицера:
- Да как Вы смеете?! Вы хоть отдаёте себе отчёт, с кем Вы разговариваете и о чём спрашиваете?!
Через несколько минут, после предъявления опрашиваемым свидетельств их аморального поведения (связях с курсантами, часто, по существу – своими детьми) картина кардинально менялась: размазанная по лицу тушь и губная помада, слёзы и мольба, «никому не рассказывать» об их грехе.
А преступление наши коллеги из ВП Бакинского округа ПВО раскрыли.

Кстати, курсантов авиаучилища в Армавире местное население называло ассенизаторами. Те, покидая училище, увозили с собой к месту службы всех местных ****ей. С ними позднее и возвращались служить в это училище. Так что ничего удивительного в вышеописанном выше происшествии нет.

Ещё о коллегах из ВП Бакинского округа ПВО. В Майкопе у них был свой прокурорско-следственный участок. Помощником на этом участке был какой-то капитан-грузин (фамилию не помню, я его лично не знал). «Знаменит» он стал, когда решил развестись с женой. Та обратилась в политорганы и рассказала, каким образом этот, с позволения сказать, офицер двигался по служебной лестнице. Приезжавших для проверки его участка офицеров вышестоящей инстанции он приглашал на ужин к себе домой. Угощал их спиртными напитками, а потом предлагал им «принять ванную», и отправлял туда свою жену в одних трусах «потереть им спину». Понятно, что трусы были лишь для соблюдения приличия. И одной, и другой стороне было понятно, что надо делать. Даже удивительно было, что это организовывал грузин. Как правило, кавказцы в этом вопросе поступали по-техасски: «Что моё – то моё. А что не моё, то ещё посмотрим!» Этот же отдавал своё. Правду говорят, что в семье не без урода.

Ещё из области курьёзов. Всей прокуратурой мы работали над раскрытием разбойного нападения, учинённого солдатами. Фамилий уже не помню, дело завершал не я. Но фабула предельно простая: ушли в самовольную отлучку, употребили спиртные напитки, далее встретили и обобрали какую-то пару: отобрали деньги, зонтик, что-то ещё. Шумно возвращались в часть. Было уже довольно поздно. Какая-то уже в возрасте (50-60 лет) женщина, в ночном халате, вышла на балкон и стала увещевать их прекратить безобразничать. Соседи потом утверждали, что под халатом у неё ничего не было. Дескать, ветер поднял полы халата, и они увидели, что она голая. Наверное, это увидел и один из негодяев, приходившийся этой женщине в сыновья. Он тут же, как кошка, по водосточной трубе полез на балкон и далее в квартиру (она находилась на втором этаже). В квартире больше никого не было. Женщина забилась куда-то в угол, но солдат обнаружил её там и изнасиловал. Та так испугалась, что сопротивления не оказала.
Казалось бы, ещё один состав преступления. Тем более что и солдат признался. Однако упёрлась женщина. Понятно, ей было стыдно огласки. Отрицать очевидное она не могла, но вначале утверждала, что половой акт солдат с ней совершил «через трусы». Они, якобы на ней были, и ни она, ни солдат их не снимали. Потом, когда ей объяснили, что для квалификации преступления это обстоятельство не имеет какого-либо значения, заявила, что она не желает, чтобы этот эпизод расследовался, солдата привлекать к ответственности за это не хочет, и что вообще давать какие-либо показания по этому вопросу отказывается. В этой части дело потом так и было прекращено. Вот такие курьёзы.

А интересно, как преступление было раскрыто. Преступники отобранные у потерпевших ценности успели запрятать. Самовольщиков, помимо них, в части было достаточно. Это был военно-строительный отряд. Я осмотрел то место у забора с тыльной стороны части, где обычно преодолевалось ограждение, и при осмотре обнаружил у забора металлический колпачок от головной части зонта. Потерпевшие признали, что этот колпачок от их зонтика. Я был уверен, что это так и есть, и при допросе одного из подозреваемых так об этом уверенно и заявил. Дескать, вы обронили часть зонта там-то и там-то, а мы её нашли и приобщили к делу. Солдат растерялся. Можно было утверждать и дальше: не знаю, кто потерял. Он же брякнул: это видно Вовка обронил, он нёс зонт. Я тут же потребовал выдать зонт. Солдат показал, где были спрятаны отобранные у потерпевших вещи, в том числе и зонт. Что интересно, колпачок на этом зонте был на месте. Я у забора нашёл колпачок от какого-то другого зонта. Но, тем не менее, преступление, благодаря этой случайности, было раскрыто.

Кстати о коменданте гарнизона подполковнике Нестеренко. Его отец в тридцатые годы был следователем в НКВД. Нестеренко рассказывал, что как-то отец нечаянно уронил окурок на какой-то документ. На нём образовалась дырка. Чтобы не возникало вопросов, как это понимать, он решил эту дырку «узаконить» и на полях «повреждённого» документа написал: «Указанной дырке верить» и расписался. Правда это, или просто Нестеренко пересказал рассказанный ему отцом анекдот, судить не берусь. Но отец его, и вправду, служил в НКВД. Я, помню, ещё спрашивал его (Нестеренко), а что же он не пошёл по стопам отца – в МВД.

Ещё из «Краснодарской мозаики»
Как-то в узком кругу (следователи, эксперты) мы разговорились о том, что состояние общества у нас оставляет желать много лучшего. Мораль упала, нет у людей стремления к достижению каких-то значимых целей. И вот эксперт-психиатр (начальник экспертного отделения краевой психиатрической больницы) «выдал перл». Он сказал, что причина такого положения в эмансипации женщины. По крайней мере, он в этом уверен. Его засмеяли, посчитали, что он «не в себе» по принципу: с кем поведёшься, от того и наберёшься». И я, грешный, так первоначально подумал. Но почему-то этот разговор и слова психиатра вспоминались вновь и вновь, и постепенно я стал находить в словах психиатра рациональное зерно, а потом и вообще пришёл к мнению, что он прав.
В самом деле, раньше женщина была «в семье», отвечала за дом, воспитание детей, за их физическое, психическое и моральное здоровье. И люди потому были другие. У них с детства был дом. Это при советской власти женщина вынуждена была пойти работать, так как зарплата у мужа была невысокой, и её не хватало на жизнь. Воспитанием детей занялись садик, школа, комсомол, пионерия и т.п. Но это не то же, что родная мать. Это первое.
А второе – это то, что жена, работая наравне с мужем, стала и вести себя с ним на равных. А когда в семье родители перетягивают канат, кто главнее, подрывается авторитет родительской власти. И не только отцовской. Но, если авторитетов нет, то… как там герой Достоевского говорил: «Но если Бога нет, то всё можно!»
Далее, там же (на работе) женщина сталкивается с множеством других мужчин, за ней ухаживают, она сравнивает, соблазны появляются.
Слышал такую фразу: чтобы растлить народ, необходимо сначала растлить женщин. Ибо, как только появляется свобода для женщин, происходит деградация общества. Под свободой понимается не равенство в правах и законах, а снятие внутренних ограничений. Недаром мусульмане держат своих женщин под гнетом. И мораль у них поэтому покрепче, и семьи дружнее, и браки не распадаются, и детей беспризорных нет. Я знаю, что говорю. Я долго служил и жил на Кавказе.
Эти умозаключения можно продолжить, но, уверен, исправление общества возможно, только если женщина вернётся в семью и начнёт заниматься тем, что предписано ей от Бога: семьёй, моральным микроклиматом в ней, воспитанием детей, их физическим и моральным здоровьем.

И ещё один интересный разговор вспоминается. О психическом и психологическом здоровье человека. Саша Котовчихин пришёл в военную юстицию из милиции. Работал он до призыва к нам в Министерстве внутренних дел Северной Осетии. Говорил, что часто в среде бомжей ему приходилось слышать о каком-то профессоре. Да так, что он заинтересовался им: что это за человек и почему его называют профессором. Установить его личность проблемы не составило, как не составило проблемы и узнать всё о его жизни. На самом деле этот человек, а ныне бомж, был профессором одного из московских ВУЗов. Преподавал что-то из естественных наук. Потом от него ушла жена и детей забрала с собой. Он это пережил очень тяжело. Как водится на Руси, запил. Его погнали вначале из профессуры, потом вообще из ВУЗа. Так он и покатился вниз. Последним местом его работы была баня. Он продавал там билеты. Потом и оттуда погнали. Он перекочевал на юг, во Владикавказ (тогда Орджоникидзе), здесь и осел. Зимы здесь тёплые, край благодатный. С его авторитетом среди подобных ему всегда «наливали» и давали покушать.
Котовчихин пригласил профессора на беседу. Всё, что Котовчихин узнал о нём из милицейских источников, подтвердилось.
- Вы не жалеете о своей загубленной жизни и карьере? - спросил Саша бомжа.
- Да нет, я счастлив. – Неожиданно ответил тот. – Кем я был раньше? Как жил? Всё время на нервах! Всё время в заботах! Болячки одолевали. Сейчас за жену и детей у меня душа не болит, они со мной отношения не поддерживают и забыли обо мне. Учеников я тоже растерял. Самой сложной задачей, которую я сейчас решаю, являются кроссворды, которые я разгадываю на досуге. Я делаю то, что хочу и когда хочу. Никаких планов на жизнь нет. То есть прямо по Библии. У меня всегда хорошее настроение. И здоровье поправилось. Раньше у меня была куча всяких болячек, а теперь – тфу, тфу, тфу.
Котовчихин не поверил ему и, во-1-х, уговорил бомжа пройти медицинское обследование. А во -2-х, затребовал по прежнему месту его жительства его прошлую медицинскую документации. В ней, действительно, фигурировала куча болячек, по поводу которых он наблюдался и проходил лечение. Но, самое интересное, что проведённое медицинское обследование, никаких болезней у него не выявило. Ушли психотравмирующие факторы, ушли и болячки. Я не думаю, что Котовчихин привирал.

Моё письмо в Развильное (01.09.82 г.):
Здравствуйте, мама, папа, Сергей и Лариса!
Я опять задержался с ответом.
У меня в производстве было убийство, так что домой приходилось идти с работы в девять часов, а обедать – в 4-5. Собственно, дело ещё не закончено, но основное уже сделано.
Как обидно было, что снова Сергей приехал в наше отсутствие. Мы как раз в этот день ездили на море, вечером возвратились. Приехал бы он в воскресенье, и мы бы встретились.
Надо писать заранее о своём приезде. Сейчас лето, зря дома сидеть не хочется (тем более, что лишний раз могут вызвать на работу) – то соседка пригласит на дачу, то вот к морю поехали. В эту субботу тоже собираемся поехать на море.
Как Денис, мам, был рад гармошке. Спасибо тебе за неё. Он с нею всем надоел своим пением и игрой.
Тёща с Василём уже уехала. Мы теперь дома одни.
Купили мы себе ковёр 2 х 3 за 713 рублей. Поступил в наш магазин. Все очередники отказались, так как дорогой, а мы с Татьяной посоветовались, взял я деньги в кассе взаимопомощи, и купили. Повесили его в спальне над кроватью, стало намного уютней.
Других новостей нет, всё по-прежнему.
До свидания.
Толик
 
 



Летом 1982 года в Краснодар приезжала комиссия ГВП. Проверяли работу нашей прокуратуры. Один из проверяющих (полковник юстиции Хохлов) очень заинтересовался мной и моей работой. Часто беседовал со мной о работе по конкретным делам и в целом о моих планах на будущее, моём культурном уровне (какие книги читаю, хожу ли в музеи, театры, чем ещё интересуюсь). Приятно было в нём встретить любителя поэзии.
- У меня дома большая библиотечка поэзии. Прямо над кроватью полка с поэтическими сборниками. Я перед сном минут 20—30 читаю стихи.
Как потом мне сообщили, положительный отзыв обо мне Хохлова сыграл свою роль в назначении меня старшим следователем ВП ДВО. Якобы, он обо мне сказал:
- Он давно уже «перерос гарнизон»!
29.09.1982 года в ГВП было решено назначить меня старшим следователь следственного отдела ВП ДВО.

Я об этом не знал до самой середины октября 1982 года. У меня и мыслей никаких не было о перемещении из Краснодара. Сохранилось отношение от 14.10.1982 г. начальнику мастерских по ремонту пишущих машинок с просьбой отремонтировать мою пишущую машинку «Травелер де люкс» № 15-4882856 (подписал врио ВП гарнизона Косячёв). Если бы я знал о переводе, вряд ли занимался починкой машинки, на которой работать не придётся. Перевод по службе (тем более на Дальний Восток) был для меня полной неожиданностью.

Одним из моих последних дел в Краснодаре было дело о разбойном нападении (п.п. «а» и «б» ч. 2 ст. 146 УК РСФСР) в отношении неких Попова и Шевченко. Я это дело окончил за десять дней. Дело планировалось рассмотреть трибуналом в месячный срок со дня совершения преступления («месяц с приговором»). То есть до 15 ноября 1982 года трибунал планировал рассмотреть дело. Это был давно невиданный эффект (тяжкое преступление и так оперативно), но смерть Л.И.Брежнева и объявленный в связи с этим траур наши планы нарушил. Суд состоялся, подсудимые осуждены (Попов -к 8 годам лишения свободы, Шевченко – к шести), но это было уже «за месячной» границей и каких-то «преференций» мне не доставило.
Кое-кто вздохнул с облегчением. Я имею ввиду Копалина Л.П. Ряд интересных дел я оперативно и с должным качеством расследовал. Мой авторитет поднялся очень высоко, только и разговору было в ВП СКВО (а как оказалось и в ГВП тоже) о моих успехах. А тут ещё одно острое дело в трибунал, да ещё с рассмотрением в месячный срок. Лёня пошёл на хитрость. Он в качестве преданного товарища стал внушать мне мысль, что «торопиться так не следует», а «вдруг что-то упустишь», и вместо триумфа будет конфуз». Лучше, дескать, не форсировать расследование.
- Так скажи об этом Льву Петровичу! Он к твоему мнению прислушивается! – Прикинулся я простаком.
- Да нет, ну что я буду не в своё дело вмешиваться!
Будто до этого он вмешивался «в своё». Но поскольку Лев Петрович горел желанием «дать показатели» и на совещаниях постоянно меня «напутствовал поднажать», Копалин не оставлял свои попытки «следствие притормозить». Надоело мне это, и решил я с ним, в свою очередь, «поиграть». После очередного вызова меня к Шорохову по этому делу, когда Копалин стал внушать мне «Толя! Не торопись!», я брякнул:
- Да, я отказался!
- Как, совсем?!
- Совсем!
- А чем мотивировал?
- Я сказал, что мой товарищ, то есть ты, который тоже переживает за дело, очень не советует форсировать следствие, а я привык к его мнению прислушиваться.
Копалин покрылся красными пятнами:
- Ты так прямо и сказал?! Зачем?! Это же не моё дело! Я к тебе просто по-товарищески!
- А я полагал, что ты не побоишься своё мнение высказать и Льву Петровичу! Ты же, как я понял, болеешь за прокуратуру!
- Всё! Больше Я с тобой откровенно говорить не буду!
Испугался карьерист. Боялся, что я слишком опережу его. Но всё вышло по нему. «В месяц с приговором» не получилось. Умер генеральный секретарь КПСС Л.И.Брежнев, и траурные мероприятия всё спутали.

Но я сейчас не о том. Заканчивал я дело уже сильно больным и приговора по делу ожидал уже в госпитале. На обыск выехал с температурой за 38. Помню, частный дом на окраине Краснодара. Здесь мы задержали одного из злодеев, и я проводил обыск. В процессе обыска обратил внимание, что он всё время торчит у печки, хотя она не топится, да и не холодно ещё. Пригласишь его для пояснения чего-то обнаруженного, подойдёт, пояснит, и опять возвращается к печке. Решил проверить по методике, усвоенной ещё со времён учёбы в университете: подойду ближе к печке и начинаю что-то искать – напрягается, отойду – расслабляется. Понял, что искать надо в печке. Вытащили всё содержимое и в золе обнаружили свёрток с поддельными печатями и штампами, которые злодеи использовали в своей преступной деятельности.
Естественно, я тут же использовал ситуацию (растерянность преступника) для получения от него правдивых показаний, откуда у них эти атрибуты, как использовались и т.п. Он «потёк», поэтому по возвращении в прокуратуру я тут же сел за протокол (зафиксировать в деталях этот рассказ). И «долбил» я этот протокол на пишущей машинке часа три, понимал, как важно зафиксировать детали. По лицу пот струился, голова кругом шла, но чувство профессионального долга заставляло не обращать внимание на самочувствие. На нескольких печатных листах получился протокол. Всё, закончились мои мучения! Даю протокол злодею для ознакомления и подписи, а он прочёл его, а потом начинает комкать листы. Мой многочасовой труд в таком болезненном состоянии! Повторно записывать всё это у меня бы просто не хватило сил! Раньше конвойных я бросился к негодяю, одной рукой схватил его за руки, комкающие мой труд, а другой – замахнулся на него, чтобы ударить:
- Ты что сволочь делаешь с моим трудом! Не хочешь – не подписывай! Но протокол не тронь!
 Не ударил, вовремя остановился, увидел страх в его глазах. Да и он отдал протокол. Я его (протокол), насколько это можно было, разгладил, сопроводил пояснением, что произошло, подписал сам (допрашиваемый от подписи отказался) и вложил в дело. Суд по достоинству оценил мой труд и принял протокол, как доказательство.
Это был единственный случай, когда я чуть было не ударил своего подследственного. Ни до того, ни позже я такого больше себе не позволял.

Два раза в неделю мы всем составом прокуратуры выезжали для занятий физподготовкой на пляж в районе затона (где в гражданскую войду разрывом снаряда - артиллерийский расчёт стоял у нынешнего кинотеатра «Аврора» - был убит генерал Корнилов). Но если основная масса играла в волейбол, то я плавал. Плавал я тогда ещё без погружения (научусь этому только в 1986 году на Дальнем Востоке) и поэтому часто «глотал воду», а поскольку вода там была непроточная и у воды часто садились птицы, я вместе с водой заполучил внутрь организма и лептоспиры (это какие-то вредоносные микробы, которые развиваются в печени и разрушают её).
Но узнал я об этом только в Хабаровске несколько месяцев спустя.

9 ноября 1982 года я был госпитализирован из-за сильных болей в подложечной области слева. Собственно, боли у меня появились ещё раньше. Поначалу всё списывалось на обострение гастрита. 5 ноября мне уже была предложена госпитализация, но я от неё отказался, надеясь, что боли пройдут. Они не проходили. Наоборот усиливались. Стали отдавать в спину. Как будто какой-то ком был у меня в левом боку. Боль усиливалась и усиливалась. В госпитале я пролежал три недели, и выписали меня недолеченным. Более того с неопределённым диагнозом. Врачи не могли понять, от чего же эти боли. Пытались меня «колоть», не пью ли я.
-Нет, не пью.
-Но какая-то причина должна быть?!
- Конечно.
- Так, в чём она?
- Вы у меня спрашиваете?
А из Главной военной прокуратуры, где уже состоялся приказ о моём назначении старшим следователем СО ВП ДВО, требовали отправлять меня к новому месту службы. Шорохов защищать меня не стал, потребовал выписывать. Вот мне и поставили «диагноз» от фонаря: халицисто-панкреотит. Запретили есть всё жирное, кислое, соленое, горькое. Всё только пареное. Ну, спрашивается, где это можно взять следователю в его неспокойной разъездной работе. Но никто внимать мне не хотел. Старались поскорее вытолкать меня к новому месту службы.
Состояние моё (и физическое, и эмоциональное) было аховое. Мне, по существу, сказали, что впереди меня ничего не ждёт с такой болячкой. А тут ещё - отправляют на край света, в далёкую местность с суровым климатом и огромными необжитыми и необустроенными расстояниями.
Я как ответственный человек, собрал всю свою волю в кулак. Решил, что должен выдержать 10 лет (в то время срок замены по службе на Дальнем Востоке), чтобы вывести с Дальнего Востока в Европу свою семью, получить здесь квартиру, а потом….
То есть даже в таком состоянии я думал не о себе, а о своих близких, об их судьбе.
Не знал я тогда, что еду за благом. Именно там, на Дальнем Востоке, умный доктор определит истинную причину моей болезни и вылечит меня. Что было бы, останься я в Краснодаре с местными бездарями от медицины, даже трудно было бы представить.
Поддержка Татьяны мне очень помогла тогда. Она не ахала и охала, а успокаивала: как-нибудь к болезни приноровимся, и «там люди живут», мы не хуже. Короче, сдюжим. С благодарностью вспоминаю ту её поддержку.
Но всё равно покидать родные места было тяжело. Помню, когда пришёл прощаться в книжный магазин Военторга (а я был там частый посетитель), мне продавец «из-под полы» продала двухтомник моего любимого поэта Афанасия Фета.
И Саша Котовчихин (мой извечный недоброжелатель и завистник) проявил себя с неожиданной стороны: пообещал помочь Татьяне отправить контейнер с вещами в Хабаровск, как только она сдаст сессию в техникуме. За это простил ему всё плохое, что было ранее. Даже первое время писал ему из Хабаровска письма (одно-два было точно).
А вот с Копалиным такого не произошло. Он, как секретарь нашей парт ячейки организовал поздравление меня с днём рождения в госпитале. Но и здесь без его ехидства не обошлось. Мне вручили настольные часы. Так вот по настоянию Копалина на табличке было выгравировано моё должностное положение: «Старшему следователя…» Как мне потом сказали, Копалин пояснил это так: «Толя любит подчёркивать, что он именно старший следователь…». С ним переписки не было, да и вообще какого-то общения (даже во время службы в ГВП) не было. Он пытался со мной разговаривать в назидательном тоне, как бы снисходя до меня со своей «высоты», я же никакой «высоты» не ощущал и общался с ним на равных, что Копалина выводило из себя:
- Ты себя считаешь самым умным!
- Да нет, просто умным! Какое мне дело до других! Я не считаю нужным соизмерять себя с кем-то.
Очень тепло провожал меня на Дальний Восток новый заместитель военного прокурора гарнизона майор Косячёв. Он служил на Дальнем Востоке (кажется, в Бухте Провидения) и успокаивал меня:
- Не бойтесь Вы тамошних холодов! Есть загадка: «Почему сибиряки не мёрзнут?», и ответ на неё: «Потому, что они тепло одеваются». Вот и Вы купите себе теплую одежду, и всё будет хорошо. Голодать там не будете. Да и, вообще, там всё хорошо.
В моём положении и том состоянии каждое доброе слово было очень важно. Но вот от других работников нашей прокуратуру (в том числе от Шорохова Л.П.) я что-то никакой поддержки не припомню. Видимо, её просто не было.

Итоги 1982 года я в своей тетради учёта подвёл следующим образом:
За 10 месяцев мною расследовалось 32 уголовных дела, закончено – 30. 2 дела – иное направление. 23 дела (примерно 76,7 %) на 25 человек направлено в суд. По 22 делам внесено 25 представлений об устранении условий, способствовавших совершению преступлений. Проведено 4 прокурорских проверки. 2 дела прекращено без принятия к производству (от имени прокурора).

Письмо Татьяны в Развильное (13.12.1982):
Здравствуйте мама, папа и Лариса!
Седьмого числа улетел Толя. Восьмого в три часа для по московскому времени, а по Хабаровскому в 10 вечера Толя прилетел в Хабаровск.
У меня с 6 сессия. 9 – первый экзамен. А тут Деня заболел. Приехали, у Дени началась ветрянка, второй день температура.
Вещи мы все собрали, 18- го у меня последний экзамен. На 19 или 20 закажу контейнер. Осталось только погрузить вещи, а самое главное сдать экзамены…
Пишу письмо, позвонил кто-то. Оказывается, от Толи телеграмма. Пишет, что уже в Хабаровске. В январе обещают квартиру. Ждёт нас. У меня 18-го последний экзамен. Съездим в Баку, в Махачкалу, а потом поедем в Хабаровск. Звонила мама. Ругает, что мы Дениса берём. К маме переезжает бабушка жить, просят оставить Дениса у них. Конечно, это нереально. Я может полгода, может год не буду работать. Что я буду одна делать. Толя в командировке будет постоянно…

Итак, «мой Краснодар» закончился. Больше быть там не привелось. Уже в мой «московский период», проезжая через Краснодар во время поездок к морю (Сочи, Дивноморское, Анапа) и обратно, «прилипал» к вагонному окну, пытаясь узнать места, через которые проезжали, вспомнить, что с тем или иным местом было связано. Часто не узнавал. Жизнь-то пронеслась и много изменилось. До сих пор часто мысленно прохожу по улице Красной от одного её конца до другого. Да во сне что-то из прошлого привидится.