Россия и действительность

РОССИЯ И ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬ
(Публицистический очерк)

Обобщение подготовил: scrivente
Дата: 17 февраля 2026 года

Предисловие
Этот текст — попытка проследить линию взгляда на страну через призму бывшего пропагандиста. От очерков «Сойдя с трибуны» (1982) через «Крутые берега» (2021) до «Линий жизни» (2025). В центре внимания — Анастасия Поверенная и её диагноз системе.

XII. МАШИНА, КОТОРАЯ НЕ ОСТАНАВЛИВАЕТСЯ

Если собрать все тексты Поверенной — от очерков 1982 года до записей 2024–2025-го — в одну линию, проступает не биография, а диагноз. Не одного человека, а целой системы. И диагноз этот прост: машина не останавливается.

В 1970-х она сортировала записки из зала на три кучки — и третью уничтожала. В 2020-х записки из зала никто не пишет — их пишет интернет, а уничтожает Роскомнадзор. В 1970-х парторг запирал двери клуба, чтобы рабочие не сбежали с лекции, — а они прыгали в окна. В 2020-х двери запирать не нужно — телевизор сам приходит в каждый дом, и в окна не выпрыгнешь. В 1970-х лектор заучивал местные цифры, чтобы создать иллюзию заботы «сверху». В 2020-х эту иллюзию создают четыре с половиной часа «прямой линии», где президент обещает разобраться с каждой жалобой — и даже иногда разбирается.

Инструменты поменялись. Принцип — нет.

Поверенная написала однажды: «Сойдя с трибуны советского пропагандиста, я больше не участвую во лжи». Ей понадобились годы, чтобы понять, что трибуна — это не место. Трибуна — это привычка. Привычка делить мир на «наших» и «чужих», на «правильные» и «запрещённые» вопросы, на проценты лояльности и проценты угрозы.

Она сошла с этой трибуны. Россия — нет.

СОЙДЯ С ТРИБУНЫ
(Очерки о работе советского пропагандиста, 1982 г.)
Автор: Анастасия Поверенная

Ключевые смыслы:
Это документ о том, как умный, образованный, искренний человек становится инструментом тоталитарной пропаганды и как происходит болезненное прозрение. Текст показывает пропасть между официальной риторикой и реальной жизнью людей, между «советским образом жизни» в лекциях и нищетой в провинции.

...Шла по слякоти, не разбирая дороги. В ушах стучало: «Мало ее из партии исключить, судить ее надо как врага народа!»

Я — враг народа? Кто же это кричал? Ах, да, тот капитан в отставке, с которым мы когда-то сажали клены у нашего дома… За что же он так? Разве он не знает новой конституции? Теперь нельзя так…

Но мне кажется, что эти же слова кричат мне вслед все прохожие… И уличные фонари тоже… или вместо них теперь громкоговорители? Троллейбусы и автобусы рычат то же самое: «Враг, враг, враг! Судить, судить, судить!»

Ни обиды, ни злобы нет — только тяжелая боль барабанит в голове… Куда же это я иду? Мне совсем не надо было выходить из двора — ведь это двор нашего дома, ведь все это было в нашем домоуправлении. Надо повернуть обратно, надо идти домой, но сил нет… А муж, конечно, ждет, волнуется. Встретить меня он не смог: собрание затянулось до позднего вечера, и ему пришлось кормить детей ужином и укладывать их спать…

Враг народа… Почему это слово никогда раньше не звучало для меня так весомо, проходило где-то по касательной моего сознания? Может быть, потому, что слишком часто повторялось?

Для семьи моего мужа оно давно уже прозвучало в полную силу…

В 1926 году разрядили обойму пистолета над головой его дяди.
— Отрекись! — сказали ему. — Нам нужны грамотные люди. Отрекись — и сделаем тебя красным командиром!
Но не смог ксендз отречься от веры и отсидел с небольшим перерывом 27 лет — долгий путь: Соловки, Магадан, Уссурийский край…

«Отрекись!» — сказали в 1932 году сестре ксендза, которая была одним из организаторов Католического клуба в Ленинграде — единственного в Союзе. Не отреклась и она, и дети так и не знают, где ее могила…

А в 1937 году пришла очередь и моего свекра — преподавателя Технологического института. От него не отречения требовали, ему говорили: «Сознайся!» Но сознаваться было не в чем — и его тоже смолола эта мясорубка. Его жена, моя свекровь, женщина с высшим образованием, осталась с двумя маленькими детьми, жить было не на что, на работу не брали. Она продала все, что могла, и, наконец, в отчаянии написала в обком партии: «Не могу больше так жить. Если не дадите возможности работать — отравлю детей и повешусь сама!» После этого ее взяли смотрительницей в какой-то музей…

А меня вот уже два года не допускают к работе. С тех пор, как подала на выезд и уволилась… Нет для меня больше места среди этих людей, которые еще недавно были так доброжелательны ко мне — одни с оттенком почтительности, другие со скрытой завистью — из молодых да ранняя, вон как высоко взлетела!

Как за это время все переменилось! Те, кто ел и пил в моем доме, при встрече отворачиваются и прячут глаза, и наоборот: те, кого я раньше не замечала, теперь тихо здороваются и стараются незаметно пожать руку…

А сколько было за эти два года «приглашений», вернее вызовов: на бюро обкома, горкома, райкома, на несколько парткомиссий, устроили даже заседания выездного бюро у меня на квартире, хотя никто их не приглашал…

И бесконечные вопросы-допросы: «Отдаете ли вы себе отчет в том, что, если вы покинете СССР, путь назад для вас будет закрыт навсегда? Почему вы так легко предаете Родину?» Или еще: «А вы не подумали о других лекторах-евреях? — строго спрашивает меня Вера Георгиевна — председатель парткомиссии и моя бывшая почти приятельница. — Ведь мы теперь всех их можем подозревать в измене Родине и постараемся не предоставлять им кафедры!»

Да за такие слова, Вера Георгиевна, вас тоже нужно с работы уволить, ведь вы выдаете тот факт, что антисемитизм в Союзе начинается с руководящих партийных органов!

Теперь, навсегда сойдя с трибуны пропагандиста и расставшись со всем, что наполняло мою жизнь прежде, я начинаю задумываться: что, собственно, обусловило мое быстрое продвижение по партийной лестнице? Характер мой не назовешь напористым, он скорее слабый; я не тщеславна, не карьеристка… Разве только то, что я всегда была достаточно дисциплинирована и целеустремленна.

Видно, именно эти качества помогли мне не только окончить два высших учебных заведения — механический и педагогический институты, но еще дважды окончить вечерний Институт марксизма-ленинизма — по двум факультетам: философии и международных отношений; потом я уже сама там преподавала, окончив школу лекторов. Собственно говоря, я всю жизнь училась и учила…

Но, может быть, именно моя настойчивость в приобретении знаний и постоянное желание приобрести их все больше и больше и привели меня к духовному кризису. В какой-то момент до меня дошел, наконец, чудовищный смысл механизма социалистической системы и ее партийной власти. Я поняла, до какого совершенства доведена у нас машина идеологической пропаганды, как искусно обманывают наш народ и что я этому обману многие годы преданно содействовала.

И не стоит мне теперь особенно обижаться на моих недавних доброжелательниц — старых коммунисток-пенсионерок, которым я всегда помогала. А они на сегодняшнем судилище выступили с предложением — от имени партсобрания обратиться в Народный суд с ходатайством отнять у меня детей! — «Лишить ее материнства! Не позволим наших советских детей увозить в Израиль!»

…Снова и снова вижу я перед собой эти злобные лица, слышу оскорбления…

— Да что вы! — возмущается старичок, персональный пенсионер. — Кого мы здесь уже несколько часов уговариваем? Она не дура: ни в какой Израиль она не поедет. Ей давно уже приготовлено место на Би-Би-Си, иначе она так не рвалась бы!

А я действительно рвусь, рвусь спастись бегством, спасти своих детей. Не вижу для себя другого выхода. На какой основе я буду их воспитывать, если останемся здесь? На принципах «морального кодекса коммунизма» или на десяти заповедях закона Божия?

Они уже начинают задавать вопросы: «Мама, скажи честно, есть Бог или нет? Няня говорит, что есть. У папы в столе лежит книга про Бога и молитвенник — только по-польски, а не по-русски».

Что им ответить? Ведь они готовятся вступить в пионеры…
— Конечно, — говорю я, — для тех, кто в Него верит, Он есть, а для неверующих — Его нет…
— Мы хотим верить в Бога! — говорят мои девочки. — Но мы хотим тоже, чтобы нас приняли в пионеры. И чтобы принимали обязательно на Красной площади… Или на крейсере «Аврора»… Ты поедешь с нами на торжественную линейку?

Я поеду, я, конечно, поеду. Мне кажется теперь, это все, что я умею: ездить, летать, быть в постоянном движении. Началось это очень рано. Мне было четырнадцать лет, когда я уехала из дому — учиться. А вышло — навсегда.

Прошло много лет, прежде чем я поняла, что подлинному знанию жизни народа учат не большие города, не Москва и Ленинград, а сотни маленьких городков, поселков, деревень, разбросанных по стране. Исколесив все это пространство, я старалась понять: что дала советская власть этим людям и что отняла у них? Почему и сейчас так тяжела и беспросветна их жизнь? Почему такая бедность, почти голод и ниоткуда нет помощи? Почему они так цепляются за религию?

Воспитанная на атеизме, я не понимала, что религия — это не дурман, как нас учили, а единственный вид духовной жизни, доступный абсолютно всем людям. И поэтому я не только не препятствую мужу водить наших девочек в костел, но и очень рада этому. Я лишена этого блага, так пусть у них оно будет…

Но вернусь к своей работе.

Когда я только начинала, мне по молодости лет все казалось увлекательным. Время и опыт показали, что места и люди могут быть новыми, но проблемы везде одни и те же… Выступая у себя в городе, я могла выбирать аудиторию. Но если посылали в провинцию, выбора не было. Лекторы ехали «в глубинку», как правило, по приглашению какого-нибудь обкома. Выступление называлось «шефским» и не оплачивалось. Но нам компенсировали тем, что устраивали еще несколько лекций на предприятиях города и области, уже платных. Нередко случалось прочесть до 30 лекций в неделю, и мы недурно зарабатывали. Без этого ни один лектор в командировку не поехал бы, и даже моральный кодекс коммуниста тут не срабатывал.

Я особенно любила ездить на Север — в Петрозаводск, Мурманск, Кандалакшу. Но больше всего мне памятна поездка в Архангельск…

Прибыв на место, сразу иду в обком, получаю нужные материалы и начинаю вживаться в роль «человека из центра», который все знает. Читаю отчеты предприятий, зазубриваю названия как передовых заводов, так и тех, кто срывает план. Вся эта мура будет на другой же день после лекции выброшена из головы, но для выступления это необходимо. Такова установка идеологического отдела ЦК: любое наше выступление должно быть «увязано» с жизнью коллектива. И я видела постоянно, какой эффект это производило! Они благожелательно воспринимали любую критику, они были счастливы, что о них говорит «человек из центра» — значит, там, «наверху», о них знают и помнят!

Кто-то сказал: «Кто умеет — делает сам; кто не умеет — тот учит других; кто не умеет ни того, ни другого — тот учит, как надо учить». Все наши выступления как раз подходят под этот афоризм. Мы учили грамотных, знающих свое дело людей, как им надо учить своих товарищей…

Итак, я в Архангельске. Я на трибуне и начинаю свою лекцию. Говорю, а сама краем глаза наблюдаю за председателем. Сразу вижу, что председатель — человек опытный: он умело сортирует поступающие в президиум записки слушателей с вопросами лектору. Он раскладывает их на три кучки: первую, я знаю, он передаст мне; вторую он поделит между секретарем горкома и председателем облисполкома. А третью кучку он постарается незаметно уничтожить, как только я закончу выступление. Это — вопросы недозволенные, на которые я отвечать не должна.

Но меня сейчас интересует больше всего третья кучка, и, усевшись после лекции рядом с председателем, я бесцеремонно подвигаю ее к себе. Бегло просматриваю.
Первый вопрос: «Ответьте честно: летчик Беленко — предатель? В «Правде» про него написана туфта».
Второй вопрос: «Кто придумал телепередачу для Северных областей «После полуночи»? Для каких целей? По статистическим отчетам нашей и соседних областей от этого сильно повысилось количество аварий и несчастных случаев на производстве…»
Третий: «Известно ли вам, что в нашей тундре пасется огромное личное стадо президента Финляндии Урхо Кекконена, причисленное к одному из колхозов, и что его отберут советские власти, если финны не будут возвращать назад перебежчиков?»

Нет, мне, конечно, это не было известно, как и многое другое. Теперь стало известно.

Совещание окончилось. По привычке сразу прикидываю процент каверзных вопросов: 7 вопросов на 800 с лишком человек — это меньше одного процента, а все, что меньше процента, — не стоит внимания, так нас учили.

Все мои коллеги, право, были отличнейшими людьми. Коллектив наш пополнялся чрезвычайно редко, все мы сжились и были как одна дружная семья. Шеф собирал нас ежедневно в 10 утра на «пятиминутку», но мы приходили обычно к 9-ти. Этот час, когда мы чувствовали себя совершенно свободно, без официальных мундиров, болтали, шутили, сыпали политическими анекдотами — этот час сближал нас больше всего. Помню, больше всего изощрялись насчет нашего вождя и Главного Агронома. Эти минуты были тем клапаном, который давал нам возможность подышать легко перед тем, как затянуть на себе официальный мундир, в котором было хотя и привычно, но все-таки тесно…

Я — не диссидентка, не правозащитница, никогда не читала ничего из запретной литературы. Подвиг этих людей мне не по плечу. Когда именно произошел во мне перелом, точно сказать трудно. Некоторую роль тут сыграли и «недозволенные» вопросы слушателей; частые поездки «в глубинку» тоже имели большое значение — там я видела советскую действительность без прикрас…

Расскажу все по порядку… Сразу после выступления в архангельском горкоме меня повезли в какой-то леспромхоз. Секретарь парткома говорит, что о моей лекции он сообщил рабочим еще вчера. Лесной тропинкой подходим к новенькому деревянному клубу; он отпирает дверь: довольно просторный зал… и ни души! Окна широко распахнуты…
Парторг, сам красный как кумач, разводит руками:
— Что ты с ними будешь делать? Дверь-то я запер, так они в окна повыпрыгивали! Вот народ! Вы уж простите… Трудно нашим рабочим сейчас — весна, у всех огороды. Но мы их накажем — тринадцатой зарплаты лишим. А вам за лекцию заплатим, только вы не докладывайте об этом случае никуда…

Я возмущена, расстроена, но стараюсь не показать виду. Сажусь в машину и еду на следующий «объект» — в швейную артель «Труд». Здесь все хмуро и неуютно. Меня ведут прямо в цех. Молоденькая заведующая производством представляет меня. Все усаживаются снова за свои машины. Я начинаю, но не успела произнести несколько слов — слышу стук машинки. Сразу замолкаю, а работница, начавшая шить, добродушно произносит:
— Ничего, девонька, ты рассказывай, а я буду тебя слушать и план выполнять!

Остальные возмущены, начался шум.
— Ну, заголосили! — говорит она, но все же останавливает свою машину и достает авоську с какой-то едой. — Работать нельзя, ну ладно, я хоть поем, с утра не евши…

Я отлично знаю, что все лекторы «Знания» ежедневно выступают перед рабочими в обеденный перерыв, и этот порядок всегда меня возмущал. Сейчас настроение совершенно испорчено. Я продолжаю, смотрю — они повставали все со своих мест, окружили меня тесным кольцом… «Ну, — думаю, — заинтересовались!»

Рассказываю им о советском образе жизни, о проблемах свободного времени. Сравниваю с капиталистическим миром, доказываю цифрами и фактами наше превосходство, и вдруг кто-то меня за рукав дергает.
— Хорошо рассказываешь, а вот ты нас послушай! Зинаида! — обращается она к заведующей. — Ты ее в раскройку сведи, покажи, из какого материала кроят для нашей бригады и из какого для Ленкиной… Для них и материал тоньше, и не рваный, и нитки им лучшего качества идут… Это что, справедливо? Мы еле-еле план вытягиваем, а она уж все перевыполнила и знамя областное получила. И премию дали… Директору жаловались, а он говорит — это для всех нас честь! И премия артельная пойдет на ремонт детского садика. А садик у нас уж больше полгода закрыт…

А я им толкую про то, как лучше использовать досуг!..

Примерно такой же вопрос мучил еще одного человека, с которым я повстречалась здесь. Вчерашний студент, а сегодня главный инженер маслосыродельного завода. Мы беседовали с ним в его кабинете.
— Работают у меня только женщины, — рассказывает он. — Все в резиновых сапогах, в побуревших от грязи халатах, с вечным матом на языке… Всех их надо бы под суд отдать: воруют безбожно. Я каждые десять дней ревизию провожу по бригадам. Так без всякого стеснения подходят и спрашивают: «Григорьич, сколько у меня в этой декаде недостачи?» — Порядочно, 80 килограммов масла не хватает… — «Ты не волнуйся, Григорьич, в следующей декаде дам тебе сто кило излишку…»

— Как же это делается? — недоумеваю я.
— А мы сырами все недостачи покрываем. Вы видели наши подвалы для сыра? Влажность в подвале такая, что сыр фактически усыхает едва на 7-8% вместо положенных 11%. К тому же, в сыре при нашей технике невозможно точно определить процент жира. Так вот, мои мастерицы научились экономить на каждом килограмме сыра 2% жира. Так что в целом по заводу у меня даже большие излишки…

Он продолжает:
— Вот я слушал вас… Говорите вы хорошо, но вам бы пожить здесь — поняли бы вы, чего в ваших лекциях не хватает. Меня эти два года здесь сделали старше лет на двадцать…

Пока что мне опять предстоит ехать на лекцию. Звонили из горкома, что приехало высокое начальство и просят выступить в одной дивизии перед офицерским составом на тему «О проблемах нравственного воспитания».

И вот я снова на месте, в своей собственной роли, а в зале — только командный состав. Это хорошо! Убеждать убежденных — гораздо проще и легче. Привычно сыплю готовыми словами, привожу цитаты из Ленина… Все довольны, аплодируют.

После лекции командир дивизии приглашает меня и высоких гостей пообедать. Сервировка богатейшая: старинный фарфор, серебро. Рыба — самых дорогих сортов, салат из свежих помидоров, огурцов… В Москве на Даниловском рынке килограмм огурцов стоит сейчас 8 рублей.
— Откуда эта роскошь? — не удерживаюсь от вопроса.
— Рыбу конфискуем у браконьеров, а овощи выращиваем сами в парниках… — отвечает командир.
Водки на столе почему-то нет… Значит, напьются вечером, уже без меня.

Во дворе меня ожидает майор с петлицами стройбата.
— Прошу вас, поедемте сейчас к нам в часть — здесь недалеко! Прочтите для личного состава лекцию — они у нас только что присягу приняли.

По дороге уславливаемся о теме лекции.
— Наверное, им надо рассказать о международном положении? — предлагаю я.
— Что вы! — возражает майор. — Для наших стройбатовских ребят это тема слишком сложная. Вы им о чем-нибудь попроще расскажите!

Приехали, входим в клуб — зал забит до отказа. Начинаю рассказ о трудностях первых лет советской власти. Но, едва произнесла вступительные фразы, чувствую — нет контакта со слушателями. В чем дело? Иду дальше. И чувствую, что говорить мне становится все труднее. Почему они меня не понимают? Сидят они очень тихо, не шевелясь; весь зал — как одно лицо, все под машинку острижены, форма на них сидит одинаково мешковато, глаза у всех темные и какие-то узкие…

Начинаю нервничать. Где же мой многолетний опыт лекторского искусства? С мольбой смотрю на замполита, ища у него поддержки, и бросаю, бросаю слова в эту тихую аудиторию, которая слушает, но, кажется, ничего не слышит.
Оживляются они только тогда, когда я закончила, и замполит, поднявшись с места, начал аплодировать.

Подхожу к замполиту и спрашиваю:
— Почему они не слушали меня?
— Нет, что вы, они внимательно слушали. Но дело в том, что эта часть вся сформирована из киргизов и они по-русски еще не понимают… только общие команды…

Я буквально не нахожу слов, слезы досады подкатывают к горлу.
— Как же вы посмели!.. — еле выдавливаю из себя.
Но майор очень доволен.
— Не огорчайтесь! — говорит он. — В нашем с вами деле тоже бывают издержки. Вреда от этой лекции для них нет, а польза — польза такая, что все-таки начало положено. Политическое воспитание для них началось!..

…Вот уже два года, как я на Западе, и жизнь моя совершенно изменилась. Получив свободу, я все еще несвободна. Но одно несомненно — сойдя с трибуны советского пропагандиста, я больше не участвую во лжи…

ОБ АВТОРЕ
Анастасия Поверенная — родилась в 1939 г. Была секретарем райкома комсомола в Муроме, директором лектория в Новгороде, лектором-консультантом Дома офицеров при Политуправлении Ленинградского военного округа. Впоследствии эмигрировала в Западную Германию.