Нужда

Лес дышал глубоко и ровно, как зрелый зверь, знающий цену тишине. Осень здесь не пылала — она тлела. Листья не горели золотом, а медленно ржавели, словно металл, отданный сырости; папоротники клонились к чёрной земле; воздух был густ от запаха грибной плоти, влажной коры и тонкого, сладковатого разложения. Поляна пряталась среди стволов, как укрытие для признаний, которых не решаются произносить вслух.

Она стояла в самом её центре — нагая, светлая, почти матовая в холодном свете бледного солнца. Кожа ловила серебристые отблески, и от редких порывов ветра соски напрягались, становясь острее, темнее. Под мягкой дугой живота, под тонким золотистым треугольником волос, зре;ла тяжесть — настойчивая, тёплая, неотвратимая. Дыхание её было неровным: грудь поднималась чаще, чем требовал покой, бёдра невольно сходились и расходились, будто в них жила собственная воля.

Фотограф — чёрная борода, внимательный, почти хищный прищур — поднёс к глазу «Лейку». Щелчок затвора сухо расколол воздух, будто ветка под ногой. Звук показался слишком громким в этой торжественной тишине.

— Чуть ближе к стволу, — произнёс он спокойно. — Спина мягче… Ноги шире. Да. Так.

Она подчинилась, но в покорности уже чувствовалась дрожь. Поясница выгнулась, подчёркивая мягкий изгиб живота; бёдра разошлись шире, чем было удобно. Утренний кофе, долгая дорога, напряжение съёмки — всё это слилось в одно, в плотный внутренний напор. Мочевой пузырь ныл, переполненный до сладкой боли; глубже, ниже, в тёплой темноте тела зрела иная полнота — тяжёлая, упругая, вызывавшая тягучий спазм у самого кольца мышц. Тело выдавало её: едва заметная дрожь живота, лёгкая припухлость губ, блеск на коже.

Улыбка её колыхнулась.

— Может… перерыв? — тихо сказала она, не отводя глаз. Щёки её порозовели не от холода.

Он опустил камеру медленно, изучающе. Взгляд его задержался на низе её живота, на дрожащих мышцах, на влажном блеске между бёдер.

— Если это правда, — ответил он вполголоса, — зачем её скрывать? Пусть останется в кадре. Без игры.

Слова легли между ними, как тяжёлый осенний лист. Стыд вспыхнул — и тут же смешался с горячей решимостью. От одного допущения клитор налился плотью, едва заметно приподнялся, стал чувствительнее к прохладному воздуху. Она кивнула — тело уже приняло решение раньше разума.

Она присела у старого дуба. Ладони легли на влажный мох; колени разошлись шире привычного; ягодицы слегка отодвинулись назад, обнажая розовый, напряжённый анус. В этом движении не было кокетства — только необходимость, доведённая до предела. Время стало вязким.

Сначала — едва слышный шорох, потом тёплая струя прорвала тишину. Она ударила в листву, рассыпалась мягким шипением, и над мхом поднялся тонкий пар. Из раскрытой щели губы чуть раздвинулись; клитор дрогнул под ритмом потока. Жидкость текла свободно, дугой, разбиваясь на капли, согревая внутренние бёдра, скользя по коже. Она выдохнула — долгим, почти стонущим облегчением. Лицо её смягчилось; ресницы опустились; губы приоткрылись. Облегчение оказалось почти сладким — в нём было что-то бесстыдно приятное, как тайное прикосновение.

Щёлк.
Щёлк.

Камера фиксировала не только действие — крупный план припухших губ, дрожащих под струёй; капли, блестящие на коже; лёгкий туман над тёплой лужицей. Но главное — выражение: странный сплав стыда и блаженства.

Когда напор иссяк, внутри осталась иная тяжесть — глубже, глуше. Она подалась вперёд, замерла. Дыхание стало тяжёлым. Мышцы кольца дрогнули — и тёплая масса медленно начала выходить. Сначала плотный, упругий комок, растягивающий анус до влажного блеска; затем мягче, толчками, с невольным, приглушённым выдохом. Земля приняла всё безразлично и щедро; запах смешался с грибной сыростью, с терпким духом коры. Лес не судил — он впитывал.

Она застыла на мгновение, опустив голову, чувствуя, как из тела уходит напряжение. Последний слабый толчок — и внутри стало пусто, легко, почти звонко. Кожа между бёдер блестела, тёплая и влажная; ягодицы едва подрагивали от пережитого усилия.

Когда она выпрямилась, ноги её всё ещё дрожали. Щёки пылали, но в глазах появилось тихое, почти гордое сияние. Тело стало лёгким, словно сбросило не только тяжесть плоти, но и какую-то давнюю, неназванную скованность.

Он опустил камеру, голос его охрип:

— Ты — сама осень.

Она улыбнулась — устало, свободно. В шёпоте листвы не было ни упрёка, ни оправдания. Только правда — тёплая, живая, телесная. И лес, дышащий ею вместе с ней.

Продолжение и много чего ещё - на https://boosty.to/borgia