Хроника перемен. Девятая записка

20.07

Думаю о том, как сильно резкое потрясение влияет на наше восприятие человека, с которым это потрясение связано.

Как у меня сместились все мои сомнения относительно бати как личности и насколько важнее оказались какие-то тёплые детские воспоминания и какими яркими аргументами заиграло то, что до моих 18 лет не таким уж и плохим он был отцом, даже скорее хорошим на графике, где больше нуля — это нормальные и хорошие приходящие отцы, а меньше — совсем уж оторванные паскуды.

И как сейчас вынырнул обратно вопрос «а куда ты, собственно, делся после моего совершеннолетия?»

Конечно, можно его задать, пока есть возможность, но я не совсем понимаю, зачем — правды, как говорится, мы всё равно не узнаем, а вот лапши на уши могут и навешать.

Тут, скорее, важно помнить, что ответ на поверхности — если не общался, значит, не хотел, не считал нужным, возможно, испытал облегчение от того, что нужно играть роль отца подрастающей дочери, коим он себя не ощущал особо, и можно расслабиться, жить свою жизнь, из каких-то смутных угрызений совести, а может, по привычки, приходя в гости раз в год на день рождения и принося деньги в открытке.
То, что он сейчас умирает всего в 55 не делает это лучшим отцом для меня — это просто делает его несчастным человеком, которого мне искренне жаль.

Но если бы не отказ печени за два дня до моего дня рождения, он бы и не позвонил, ограничившись традиционно пересланной откуда-то открыткой в вотсапе.
Поэтому, видимо, страх смерти и толкает, видимо, к каким-то поступкам правильным людей, но если без него они бы никогда такого и не сделали, то какова реальная цена данного шага?

Ещё думала, лёжа в кровати, обнимая плюшевого мистера Хаски из Икеи казанских довоенных времён, о том, что каждый ребёнок — дерево, точнее, его ствол, а ветки — это семья и друзья.

Со временем новые растут, старые чахнут и увядают, умирают, подойдя к завершению своего жизненного цикла — всё прекрасно и полно в своей природности.
Почему-то сейчас, на утро следующего дня, это наблюдение уже не кажется всеобъемлюще поразительным, скорее, каким-то очевидно-проходным, но я вчера на ночь глядя подушку-то слезами смочила, осознавая всю эту философскую философскость!

30.07

На днях с чатом GPT решила вспомнить журналистское былое и составила вопросы для интервью отцу, ждала в глубине души чего-то такого запредельно душещипательного, откровенного, сближающего, а получила реалистично-эгоистичное.

Под впечатлением от эгоцентризма даже на пороге смерти, когда, казалось бы, самое время что-то осознать, принять и, может быть, изменить, так сказать, на дорожку, я путалась в странных снах двое суток и пыталась со всех сторон подойти к осознанию того, что мой отец не то чтобы и любил меня.

Конечно, это не новость, скорее, логическое умозаключение, принимая к сведению тот факт, что мой папа магически растворился в экзистенциальном субстрате в аккурат к моему совершеннолетию. И умозаключение это, к слову, никак не помешало прожить мне 12 счастливых лет без особых мыслей о той части семьи, сосредотачиваясь на маме, дедушке и двух бабушках, что у меня были всё это время.
 
А вот тут, после интервью, я так крепко призадумалась о том, как вообще так киношно получилось: и отец тебе тут, сгорающий от рака, и внезапное отсутствие принятия ответственности за свои поступки.
Хотя, почему киношное? Наоборот, очень даже обыденное. Киношным бы было резкое раскаяние и отчаянные попытки компенсировать своё отсутствие. Но, как говорится, не в этой жизни.

30.07

Сегодня поехали в Триест кататься на трамвае.
Это такое доисторическое ретро-чудо, узко-голубое, с белыми обрамлениями по корпусу, со смешным лупоглазым фонарём посередине, уютно-деревянное внутри, с двумя рядами обитых бордовым дермантином лавочек на двоих.
Он сначала, пыжась, полз вверх по горке, чтобы явить нашим взорам нереальные виды на город сверху, проклёвывающиеся сквозь сочную летнюю листву, показывая то кусочек моря, то урбанистический пейзаж.
Катились мимо частных домов, виноградников и теннисных кортов. В каждом вдохе — расслабленность и удовольствие морской жизни. Такого не найдешь там, где воздух не солёный, а солнце не поджаривает кожу до well-done.

Глупые мысли совсем отступили, и я получила наслаждение не только от компании моего прекрасного мужа, но и от пролившейся из-за неплотно закрученной крышки воды на розовые шорты, и от вонючего чёрного лабрадора, неспешно переместившегося из прохода на правую ногу Хани (это я так мужа называю, а он — меня, миленько, правда?), и даже от гулких французских детей, сидящих через проход.

Подумала о том, как же занятна вот эта европейская вежливость, когда у велосипедиста от резкого торможения трамвая упал его железный конь, а какой-то случайный попутчик не только поднял его, но и беспрекословно поддерживал, пока хозяин не подошел с другого конца вагона.
Вспомнила мой спор с местным ульяновским татуировщиком, таким стереотипно-славянским парнем, который ни разу не выезжал за пределы России, но уверенно убеждавший меня, что в этих ваших Европах люди — неискренние, улыбаются что-то натужно, здороваются, не то что у нас, в честной России: тут если день не задался, то ты спокойно ходишь по разбитому асфальту улиц и шлёшь всех нахер, зато искренне и от всего сердца.

Думаю, что лично мне вот разницы никакой относительно того, что на самом деле думал тот или иной человек, когда по-человески вёл себя со мной. Главное — это то, что температура в обществе гораздо выше нуля, и ты себя комфортно чувствуешь в окружении толпы, а не ждёшь перманетного подвоха.