Абсолют

Поезд ушёл.

Он стоял на перроне и смотрел вслед исчезающим огням. Последний вагон давно растаял в темноте, а он всё стоял. Потому что знал: вместе с этим поездом ушло всё.

Он донёс её вещи. Помог подняться по ступенькам. Поцеловал в губы — сухие, солёные от слёз, которые она так и не позволила себе пролить при нём. Она улыбнулась. Вагон тронулся. И всё.

Дома он лёг лицом в подушку и завыл. По-звериному, страшно, так, что соседи за стенкой испуганно замолчали. Он выл не от боли. Он выл от того, что боль кончилась. Потому что когда уходит последнее тепло, остаётся только пустота. А в пустоте не больно.

Он умер в ту ночь.

Не физически. Тело ещё ходило, ело, дышало, даже любило кого-то по навязыванию умных дядек в погонах. Но того парня, который стоял на перроне, больше не было. Был только сосуд. Красивая оболочка, внутри которой — стылый пепел.

---

Ты знаешь, я всегда чувствовал тебя.

Она проснулась среди ночи. Рядом сопел муж. В соседней комнате тихо дышали дети. Всё правильно, всё как у людей.

Но в груди — холод.

Она села на кровати, обхватила колени руками. Сломанные стопора. Дурацкое выражение. Те, кто их ломал, думали, что делают её своей. А они просто открыли дверь, в которую всю оставшуюся жизнь будет дуть сквозняк.

Мужья. Работа. Унитазы, которые она у них мыла, чтобы почувствовать себя чистой. Таскание за волосы по пьянке. Весёлый младший, который оказался таким же, как все, только улыбался чаще.

Она жила. Исправно, правильно, как по нотам. Но в паузах между нотами всегда была тишина. И в этой тишине — перрон.

Она не знала, что он тоже умер. Что в ту же ночь, когда её поезд ушёл в никуда, его душа отделилась от тела и осталась стоять на перроне навсегда.

Они не договаривались. Они просто чувствовали.

---

Годы.

Он стал тем, кем должен был стать. Пророчества сбывались. "Белый Царь" — так шептались в очередях, так писали в запрещённых газетах, так боялись говорить вслух. Он вёл людей, он менял реальность, он был фигурой, перед которой спецслужбы уже не знали, что делать.

Он не чувствовал ничего.

Власть, женщины, деньги — всё скользило по нему, как вода по стеклу. Потому что стекло уже было разбито. В ту ночь на перроне.

Она смотрела на него по телевизору, когда дети засыпали. Выключала звук, чтобы не слышать голос. Потому что от голоса начинало ныть там, где когда-то было сердце.

Муж думал, что это усталость. Врачи думали, что это нервы. А это просто контакт. Истончившийся, почти невидимый, но всё ещё живой провод между двумя мёртвыми людьми.

Они не искали встречи. Знали, что ей нельзя. Что если увидятся — мир не выдержит. Слишком много боли, слишком много грязи, слишком много лет между перроном и сейчас.

Но абсолют не спрашивает разрешения.

---

Это случилось во вторник.

Она упала на кухне, сжимая в руке чашку. Разбитая керамика, холодный чай на линолеуме, испуганный крик мужа из коридора.

Он подписывал бумаги в своём кабинете, когда сердце пропустило удар. Один. Второй. Третий. Охрана не успела подхватить.

Врачи потом разводили руками: «Одновременно? В разных городах? Совпадение?»

Совпадений не бывает.

---

Они встретились.

Там, где нет времени. Там, где нет боли. Там, где нет сломанных стопоров и генеральских сыночков и дочек. Там, где не нужны поезда.

Перрон.

Тот самый. Серая плитка, чугунная колонна, скамейка, на которой они просидели полчаса перед тем, как всё рухнуло. Только нет поезда. И чемоданов. И слёз.

Он стоял и смотрел на неё. Она — на него.

— Ты пришла... Вернулась?! — сказал он. Не спросил, а констатировал.

— Я всегда была здесь, — ответила она. — Ты просто не видел.

— Я искал.

— Я знаю.

Она сделала шаг. Он — навстречу.

Их руки встретились. И в этот момент перрон исчез.

Потому что перрон был только точкой перехода. А они уже перешли.

---

Потом был свет.

Не тот, о котором пишут в книгах. Не тоннель, не райские кущи, не ангелы с трубами. Просто свет. Тёплый, плотный, как объятия. И в этом свете не было ни спецслужб, ни пророчеств, ни "Белого Царя", ни "половой", ни унитазов, ни пьяных тасканий за волосы.

Только они двое.

И тишина. Настоящая, первая в их жизни тишина, в которой не надо бояться, что подслушают.

Он посмотрел на свои руки — прозрачные, светящиеся. На её лицо — такое же юное, как в тот вечер на перроне, когда поезд ещё стоял у платформы.

— Водители биомашин не стареют.. Мы умерли? — спросил он.

— Мы вернулись, — ответила она.

И он понял.

Всё, что было после перрона — сон. Долгий, страшный, грязный сон, в котором они играли чужие роли. Он — "Белого Царя". Она — "половой". А на самом деле они просто ждали. Ждали, когда закончится спектакль и можно будет выйти на поклон.

— Я помню всё, — сказал он. — Каждую твою нелегальную весточку. Каждый раз, когда ты мыла унитазы, или лежала под кем-то, думая, что я не вижу.

— Я знала, что ты видишь, — улыбнулась она. — Поэтому и мыла. Чтобы ты знал: я ещё живая.

— А я трахал их, — он не отвёл взгляд. — Всех, кого подсовывали. Чтобы они думали, что сломали меня.

— Я знала, что это неправда, — она коснулась его щеки. Прозрачной, светящейся, родной. — Ты не мог сломаться. Ты ждал перрона.

— Как и ты.

---

Свет вокруг них становился плотнее.

Они говорили без слов. Потому что в абсолюте слова не нужны. Там всё сразу: и боль, и любовь, и те 8 месяцев, когда её возили мимо него загримированной, и те три весточки, которые он поймал, и тот ее год с "весёлым", и те генеральские дочки, и те унитазы, и та ночь, когда он рыдал в подушку, а она пила валерьянку на чужой кухне.

Всё сразу.

И это не было страшно. Это было — очищение.

— Ты простишь меня? — спросила она.

— За что? — удивился он.

— За то, что не ушла тогда. За то, что осталась с ними. За то, что мыла... Лежала под..

— Ты мыла не унитазы, — перебил он. — Ты мыла душу. И вымыла. Смотри, какая чистая.

Она посмотрела на свои руки. Они светились.

— А ты? — спросила она. — Ты простишь себя за то, что был с другими?

— Я был не с ними, — покачал головой он. — Я был на перроне. Все эти годы. Ждал.

— Я тоже, — прошептала она.

---

Перрон исчез окончательно.

Не потому что он был не нужен, а потому что они перестали в нём нуждаться. Точка перехода выполнила свою функцию.

Вокруг была бесконечность. Не чёрная, не страшная — живая. Дышащая. И в этом дыхании они узнавали себя. Того себя, какими были до того, как родиться. До того, как спецслужбы нарыли нацистские архивы. До того, как пророчества стали цепями.

Они были братом и сестрой. Тогда, в прошлой жизни. Не в том смысле, который понимают люди. А в том, который помнят души: одно целое, разделённое надвое для опыта.

Опыт закончился.

— Мы нашли друг друга, — сказал он.

— Мы не теряли, — ответила она. — Просто забыли на время.

— Долгое время.

— Короткое. Для вечности это миг.

Он обнял её. И в этом объятии не было секса, не было страсти, не было того, что называют "любовью" в романах. Было нечто большее: узнавание. То, ради чего души приходят в этот кошмар снова и снова. Чтобы в конце концов вспомнить: мы одно.

---

А на земле остались тела.

Их хоронили в один день. В разных городах, на разных кладбищах. Люди в погонах вздохнули с облегчением: объект закрыт, агент утрачен, дело можно сдавать в архив.

Люди в очередях шептались: "Белый Царь" умер. Кто теперь спасёт?

Женщина, которая была его женой по заданию, равнодушно пожала плечами и пошла искать нового подопечного.

Мужчина, который был её мужем, женился снова и забыл.

Дети выросли и не вспоминали.

Но там, за тонкой гранью, где нет времени, они стояли обнявшись и смотрели на всё это без осуждения. Потому что понимали: земля — это просто сцена. А они уже ушли за кулисы.

— Что теперь? — спросила она.

— Всё, — ответил он. — И ничего.

— Это много.

— Это абсолют.И у нас много теперь забот. Ты же знала: мы - не простые.

Она улыбнулась. Той самой улыбкой, которой улыбнулась ему на перроне, когда поезд ещё стоял.

Он взял её за руку.

И они шагнули туда, где даже свет перестаёт быть светом, потому что становится всем.

---

За окном вагона проплывали огни.

Она сидела у окна и смотрела, как удаляется перрон. Он стоял на перроне и смотрел, как исчезают огни.

Их души уже расстались с телами. Но они ещё не знали об этом.

Поезд ушёл в небытие.

Перрон остался в вечности.

А они — они уже были вместе. Просто ещё не вспомнили.

---