5.XII.1803 – 15.VII.1873
Семья Тютчевых была типичной дворянской семьей своего времени, в которой модный французский язык уживался со строгим соблюдением отечественных традиций. Дед поэта секунд-майор Николай Андреевич Тютчев был далеко незаурядной личностью: умен, красив, статен, отличался силою и добрым нравом. Мать поэта, Екатерина Львовна Толстая, приходилась племянницей генералу Римскому-Корсакову, сподвижнику А.Суворова. Лишившись матери в 12-петнем возрасте, Екатерина Львовна пошла на воспитание к тетке по отцу, Анне Васильевне Остерман, муж которой служил московским генерал-губернатором, был богат и имел дома в Москве и Петербурге. В дом на окраине Белого города начал в те годы захаживать в гости скромный симпатичный гвардии поручик Иван Николаевич Тютчев, вскоре сделавший предложение племяннице Анны Васильевны Остерман, Екатерине Толстой.
Согласие на брак было получено, и в 1798 году состоялась свадьба, после которой молодые уехали в родовое имение Ивана Николаевича Овстуг, что на Брянщине. Здесь у них в 1801 году родился сын Николай, а 23 ноября (по старому стилю) 1803 года и будущий поэт Федор. Екатерине Львовне не очень нравилась деревенская усадьба мужа, поэтому она была рада переехать в Москву после смерти своего дяди Федора Андреевича Остермана. В Москве у Тютчевых родился третий сын - Сергей, через год-дочь Дарья и в 1809 году – сын Дмитрий. В живых остались только Николай, Федор и Дарья.
Детские и юношеские годы Ф. Тютчева прошли в Москве. Он получил прекрасное домашнее образование; его учителем словесности с конца 1812 года был молодой поэт и литературный критик С. Е. Раич (1792-1850), поощрявший его первые стихотворные опыты. Под влиянием воспитателя, мальчик уже в 12 лет начинает переводить Горация, сочиняет собственные стихи, а в 14 лет ( 30 марта 1818 года) избирается сотрудником Общества любителей русской словесности. К тому времени Тютчев (с 1816) уже посещал лекции поэта и переводчика А.Ф.Мерзлякова в Московском университете как вольнослушатель, а в ноябре 1819 года был зачислен на словесное отделение как студент, и окончил его в 1821 году, за два года вместо положенных трех.
Первой любовью знаменитого поэта стала…. Дворовая девушка при усадьбе, Катюша Кругликова. Казалось бы, малозначимая, простая и наивная история, но …. Отношения между влюбленными зашли так далеко, что пришлось вмешиваться влиятельным родителям Тютчева, которые, разумеется, были против подобного увлечения сына. Задействовав свои связи, они выхлопотали для Федора разрешение на досрочное окончание университета и отправили подальше от дома – в Петербург, а затем в Мюнхен, где Тютчев проведет 22 года. Катюше же, спустя некоторое время, дали вольную, а затем обеспечили приданным и выдали замуж.
Она была единственной возлюбленной Тютчева, которой он не посвятил свои стихи – быть может, из-за краткости и юности их романа.
В ноябре 1821 года Тютчев получает степень кандидата словесных наук, а в феврале 1822 года его мать устраивает сына в престижную Государственную коллегию иностранных дел в Петербурге, правда, на скромное место сверхштатного чиновника в русской дипломатической миссии при Баварском королевском дворе в Мюнхене. С этого времени его связь с русской литературной жизнью надолго прерывается. Тютчев полностью посвятил себя дипломатии, к стихам относился как к хобби и никому их не показывал.
В 1822 году 19-летний Федор Тютчев только что с отличием закончивший Московский университет, прибыл для несения службы при русской дипломатической миссии Мюнхена. Он познакомился и подружился с молодым баварским дипломатом Максимилианом фон Лерхенфельдом. Макс звал друга Теодора Тютей, на немецкий манер, а чаще Тютерлем, приглашал к себе в дом, познакомил со сводной сестрой Амалией которой в ту пору было 14. Тогда и началось то романтическое чувство, которое связало два юных сердца на долгие годы.
История рождения Амалии была окутана тайной. Она считалась незаконной дочерью баварского дипломата Максимилиана фон Лерхенфельда-старшего. Хотя вероятнее всего он <<прикрыл>> своим именем прусского короля Фридриха Вильгельма III. Матерью была княгиня Тереза Турн-унд-Таксис, тетка русской императрицы Александры Федоровны, жены Николая I. Так что Амалия приходилась кузиной русской царицы. В 1823 году она получила право называться графиней фон Лерхенфельд, без права на герб и генеалогию.
А когда начала появляться в свете на нее обратил внимание новый первый секретарь представительства – барон Александр фон Крюденер, из обрусевших прибалтийских немцев. Он предложил юной графине без родословной руку и сердце – и ей пришлось согласиться с требованием родных о необходимости этого брака. 17-летняя Амалия вышла замуж, стала баронессой фон Крюденер, супруг был старше ее на 12 лет. Конечно, Федор Иванович был очарован и сражен. В 1824 году он дарит Амалии стихи “Твой милый взор, невинной страсти полный…”
Твой милый взор, невинной страсти полной,
Златой рассвет небесных чувств твоих
Не мог, увы! умилостивить их
Он служит им укорою безмолвной.
Cии сердца, в которых правды нет,
Они, о друг, бегут как приговора,
Твоей любви младенческого взора,
Он страшен им, как память детских лет.
Но для меня сей взор благодеянье,
Как жизни ключ - в душевной глубине
Твой взор живой и будет жить во мне,
Он нужен ей, как небо и дыханье.
Таков горе? - духов блаженных свет,
Лишь в небесах сияет он, небесный;
В ночи греха, на дне ужасной бездны,
Сей чистый огнь, как пламень адский жжет.
23 ноября 1824
а также решился просить руки Амалии у ее родителей. Сама девушка была согласна, а вот родители – нет, так как им не нравилось то, что Тютчев был молод, не богатый, не титулованный. Ей приготовили более выгодную партию – юную Амалию выдали за секретаря русской дипломатической миссии барона Александра Сергеевича Крюденера, который был на семь лет старше Тютчева и представлялся, видимо, более подходящей партией, нежели Федор Иванович. Влюбленный Тютчев был раздавлен. Он немедленно и тайно вызвал барона на дуэль. Но счастливый жених отказался, придравшись к какому-то незначительному нарушению дуэльного кодекса. Позже, вспоминая прогулки с Амалией по берегам Дуная, Тютчев напишет в 1833 году, по-видимому, отметив таким образом десятую годовщину своей любви к Амалии стихотворение “ Я помню время золотое….”
Я помню время золотое,
Я помню сердцу милый край.
День, вечерял; мы были двое;
Внизу, в тени, шумел Дунай.
И на холму, там, где белея,
Руина замка в дол глядит,
Стояла ты, младая фея,
На мшистый опершись гранит,
Ногой младенческой касаясь
Обломков груды вековой;
И солнце медлило, прощаясь
С холмом, и замком, и тобой.
И ветер тихий мимолетом
Твоей одеждою играл
И с диких яблонь цвет за цветом
На плечи юные свевал.
Ты беззаботно вдаль глядела…
Край небо дымно гас в лучах;
День догорал; звучнее пела
Река в померкших берегах.
И ты с веселостью беспечной
Счастливый провожала день;
И сладко жизни быстротечной
Над нами пролетала тень.
Апрель 1833
Судьба развела их. Амалия родила борону сына, а Федор преподнес своим родным настоящий <<сюрприз>>, тайно обвенчавшись с вдовой русского дипломата Александра Петерсона. Элеонора была старше Тютчева почти на шесть лет, и имела от первого брака четверых детей. Любил ли он ее или женился, пытаясь забыть свою истинную страсть? Сложно сказать. В письмах к родным он так пояснял свой выбор: <<…Эта слабая женщина обладает силой духа, соизмеримой разве только с нежностью, заключенной в ее сердце… Я хочу, чтобы вы, любящие меня, знали, что никогда ни один человек не любил другого так, как она меня… Не было ни одного дня в ее жизни, когда ради моего благополучия она не согласилась бы, не колеблясь ни мгновенья, умереть за меня!>>
Между тем, с баронессой фон Крюденер ему приходилось то и дело сталкиваться в обществе. Была ли у них тайная связь? Никто не знает, никаких подлинных свидетельств не сохранилось. Однако то, что красавица Амалия все еще будоражила чувства поэта, свидетельствуют хотя бы стихотворения, которой он продолжал посвящать первой любви.
Ты любишь! Ты притворствовать умеешь:
Когда, в толпе, украдкой от людей,
Моя нога касается твоей ,
Ты мне ответ даешь и не краснеешь!
Все тот же вид рассеянный, бездушный,
Движенье персей, взор, улыбка та ж…
Меж тем твой муж, сей ненавистный страж,
Любуется твоей красой послушной!...
Благодаря и людям и судьбе,
Ты тайным радостям узнала цену,
Узнала свет... он ставит нам в измену
Все радости… Измена льстит тебе.
Стыдливости румянец невозвратный,
Он улетел с младых твоих ланит -
Так с юных роз Авроры луч бежит
С их чистою душою ароматной.
Но так и быть... в палящий летний зной
Лестней для чувств, приманчивей для взгляда
Смотреть, в тени как в кисти винограда
Сверкает кровь сквозь зелени густой.
1830 г
Романтическая влюбленность в Тютчева прошла, но осталась дружба и забота в которых всегда нуждался непрактичный поэт. Она бала феей в его жизни: каждое ее появление самым удивительным образом изменяло судьбу Федора Ивановича. Именно благодаря Амалии стихи Тютчева увидел и свет в <<Современнике>> Пушкина. Тютчев не был честолюбив, не стремился к известности, не заботился о публикациях, часто не подписывал стихов. Когда господин фон Крюденер был назначен на службу в Петербург, Амалия выехала в Россию, везя с собой в шкатулке кипу листков, исписанных с обеих сторон. Стихи Теодора, более 100! Это были только оригиналы, копий не существовало вообще. Тютчев сопроводил их письмом к Гагарину: <<Вы просили меня прислать вам мой бумажный хлам. Ловлю вас на слове. Пользуюсь случаем, чтобы от него избавиться.
Делайте с ним все, что вам вздумается. Я питаю отвращение к старой исписанной бумаге, особливо исписанной мной>>. Уже при первом знакомстве с Пушкиным Амалия сумела настолько очаровать поэта, что Вяземский отметил: <<Пушкин трепетал от вспыхнувшего интереса, краснея взглядывал на Крюденершу и несколько увивался вокруг нее>>. Нам остается только догадываться о содержании их разговора:
- Милая Амалия, я не просто камер-юнкер Императорского двора, я – русский поэт.
- Ах, я уже была знакома с русским поэтом, он служит в Мюнхене, его зовут Теодор Тютчев.
- Могу ли я познакомиться с его поэзией?
- Завтра с утра ко мне заедет с визитом князь Гагарин, я передам ему шкатулку для Вас…
Двадцать четыре стихотворения Тютчева были напечатаны в первом выпуске Современника. Потом было продолжение. Подборка называлась <<Стихотворения, присланные из Германии>>.
За подписью Ф.Т.
Фея улыбалась…
Иван Сергеевич Аксаков описал помещение стихов Тютчева в <<Современнике>> так: <<Русская литература обязана искренней благодарностью князю Ивану Гагарину за то, что он извлек из - под спуда поэтические творения Тютчева… и отнесся с ними прямо к Пушкину, который с 1836 года предпринял издание своего четырехмесячного обозрения <<Современник>>. Пушкин, как известно, был выше всякой мелочной авторской зависти и всегда самым радужным образом приветствовал каждый проблеск истинного дарования. Он тотчас же оценил стихи Тютчева по достоинству, и с первого же тома своего <<Современника>> начал их последовательное печатание>>.
Аксаков забыл про фею, про ее волшебство. Однажды Федор Иванович совершил служебный проступок: будучи первым секретарем Русской миссии в Турине самовольно выехал в Швейцарию, для венчания с Эрнестиной Дернберг. Разразился скандал с потерянными шифрами Это был конец его карьеры! Пришлось уйти в отставку, поселиться в Мюнхене, не имея никакого официального положения. По возвращению в Россию Тютчев был принят на службу в Министерство иностранных дел. Но такое только возможно в том случае, если фея взмахнула своей волшебной палочкой!
Она была блистательно хороша! Баронессой увлекся сам император! Весь двор шептался об их далеко не платонической связи. По высочайшему соизволению Николая I она даже получила в дар имение с парком.
Она стала соседкой и подругой любимой дочери императора, великой княгини Марии Николаевны. Брак Мэри и герцога Макса Лейхтенберского был заключен не без активного участия Амалии. А для всесильного шефа жандармов графа Бенкендорфа позднее чувство к ней стало настоящим проклятием. Он превратился в послушного слугу блистательной красавицы. Великая княжна Ольга Николаевна писала: “Она пользовалась его деньгами, его связями, где и как только ей это казалось выгодным, а он – и не замечал этого”.
Оказать протекцию Тютчеву Амалии не составило труда. Сначала она устроила ему неофициальную встречу с Бенкендорфом, ну а дальше шеф III отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии зачислил вновь на службу в Министерство иностранных дел господина Тютчева, в высшей степени “честного и способного человека”, и вернул ему звание камергера!
Их с Тютчевым дружба - любовь длилась всю жизнь. Судьба еще дважды ненадолго свела их…
В июле 1870 года Федор Иванович лечился в Карлсбаде. В это время сюда съезжалась европейская и русская знать. Многие здесь были знакомы поэту. Но самой радостной, пожалуй, встала встреча с Амалией Максимилиановной, приехавшей с мужем. Ей исполнилось 62, Тютчеву 67. Благодаря этой встречи и появилось знаменитое стихотворение “К.Б.” (эти буквы – сокращение представленных слов “Баронессе Круденер”).
Я встретил вас – и все былое
В отжившем сердце ожило;
Я вспомнил время золотое –
И сердцу стало так тепло…
Как поздней осени порою
Бывают дни, бывает час,
Когда повеет вдруг весною
И что-то встрепенется в нас, -
Так, весь обвеян дуновеньем
Тех лет душевной полноты,
С давно забытым упоеньем
Смотрю на милые черты…
Как после вековой разлуки,
Гляжу на вас, как бы во сне, -
И вот - слышнее стали звуки
Не умолкавшие во мне…
Тут не одно воспоминанье,
Тут жизнь заговорила вновь, -
И то же в вас очарованье,
И та ж в душе моей любовь!..
26 июля 1870
31 марта 1873 года произошла последняя их встреча. Тютчева сразил апоплексический удар, врачи не оставили надежды на выздоровление. Они не говорили, в глазах стояли слезы. На следующий день Федор Иванович написал дрожащей рукою несколько строк дочери Дарье: “Вчера я испытал минуту жгучего волнения вследствие моего свидания с графиней Адлерберг, моей доброй Амалией Крюденер, которая пожелала в последний раз повидать меня на этом свете и приезжала проститься со мной. В ее лице прошлое лучших моих лет явилось дать мне прощальный поцелуй…”
Амалия пережила своего поэта на 15 лет. О последних годах Амалии написала Ольга Николаевна, королева Вюртембергская: “Теперь еще, в 76 лет, несмотря на очки и табакерку, она все еще хороша собой, весела, спокойна и всеми уважаема и играет то, что всегда хотела, - большую роль в Гельсингфорсе”. Амалия умерла в 1888 году на руках у любящего мужа.
Время как известно лечит и в марте 1826 года 22 летний Федор Тютчев тайно обвенчался с 25-летней Элеонорой Петерсон, которая была вдовой русского дипломата, секретаря российской миссии в Мюнхене Александра Христофоровича Петерсона. Брак был поначалу гражданским, ибо они были разного вероисповедания (он православного, она лютеранского), и надо было получить разрешение церкви помимо родительского благословения. Еще два года многие в Мюнхене, по свидетельству Генриха Гейне, не знали об этой свадьбе (юридический брак Федора Тютчева с Элеонорой Петерсон состоялся лишь 27 января 1829 года).
Урожденная графиня Ботмер, по первому мужу – Петерсон, становиться первой женой Тютчева. Поэт знакомится с ней в Мюнхене, прибыв туда в качестве внештатного атташе Российской дипломатической миссии. Их брак был счастливым: Элеонора влюбилась в Тютчева мгновенна и любила самозабвенна, окружив трогательной заботой. Женившись на ней, Федор взял под опеку и четверых детей Элеоноры от первого брака. А затем Элеонора родила Тютчеву еще трех девочек: Аню, Дашу и Катеньку.
Нежная и хрупкая, словно прекрасное виденье, она оказалась надежной опорой для своего супруга. Деловая и хозяйственная сторона семейной жизни Тютчевых лежала всецело на ней. В Мюнхене Элеонора сумела создать уютный и гостеприимный дом, несмотря на то, что при очень скромном жалованьи Тютчева и сравнительно небольшой денежной помощи его родителей ей едва удавалось сводить концы с концами. И все же первые семь лет их супружеской жизни (до 1833 года) были временем почти безоблачного семейного счастья.
Почему пять других лет не являются столь счастливыми? Пять последующих лет их брака стали настоящим испытанием для Элеоноры, которая продолжала любить Федора , несмотря на его громкий роман с женой барона Фрица Дернберга. Новая пассия поэта Эрнестина Дернберг, дочь баварского дипломата, отличалась хорошим воспитанием и слыла красивейшей женщиной Мюнхена. Тютчев увлекся ею, тем более что его законная супруга к тому времени превратилась в несколько располневшую домашнюю матрону, интересовавшуюся исключительно домом, мужем и детьми. В феврале 1833 года, на балу, произошла первая встреча Федора Тютчева с его будущей второй женой, баронессой
Эрнестиной Дернберг, занимавшей одно из первых мест в ряду мюнхенских красавиц. В Эрнестине поэт нашел, помимо красоты, ума, блестящей образованности, глубокую духовную близость. Она совершенно затмевала милую и обаятельную, по общему признанию, но неяркую Элеонору.
Поняв опасность, Элеонора делала все возможное, чтобы сохранить свою семью. Однако Тютчева уже ничто не могло остановить. Элеонора впала в отчаяние и в мае 1836 года попыталась кончить жизнь самоубийством, ударив себя несколько раз кинжалом. Несчастья не произошло – кинжал был от маскарадного костюма. Увидев кровь, Элеонора в отчаянии выбежала на улицу и упала без чувств. Соседи принесли ее домой, а вскоре примчался взволнованный муж. В течение суток жизнь Элеоноры находилась в опасности.
Она оправилась физически, но нервное потрясение не прошло. Тютчев клятвенно пообещал жене разорвать отношения с баронессой Дернберг. Супруги договорились покинуть Мюнхен. В начале мая 1837 года, получив 3-месячный отпуск, Тютчев с семьей выехал в Россию. После огласки всех событий связанных с романом Тютчева, попыткой самоубийства Элеоноры, Федора Ивановича переводят на работу в город Турин куда он назначается первым секретарем и поверенным в делах русской миссии. Элеонора простила мужа, так как очень его любила.
Временно оставив семью в Петербурге, Тютчев в августе 1837 года отправился к месту своего нового назначения. Там его ждали новые встречи с Эрнестиной. Элеонора должна была приехать к нему весной следующего года, а пока влюбленные встречались в Германии и Италии. Одна из встреч в Генуе должна была стать последней: при живой жене дальнейшие встречи для Эрнестины были бессмысленны. В память этой встречи поэт написал Эрнестине стихотворение
“1-ое декабря 1837”
Так здесь - то суждено нам было
Сказать последнее прости…
Прости всему, чем сердце жило,
Что, жизнь твою убив, ее испепелило
В твоей измученной груди!..
Прости… Чрез много, много лет
Ты будешь помнить с содроганьем
Сей край, сей брег с его полуденным сияньем,
Где вечный блеск и долгий цвет,
Где поздних, бледных роз дыханьем
Декабрьский воздух разогрет.
1837г
14 мая 1838 года Элеонора с тремя малолетними дочерями отплыла к мужу, предполагая добраться на пароходе до Любека, а оттуда уже на экипаже до Турина. Вблизи Любека в ночь с 18 на 19 мая на пароходе вспыхнул пожар. Погасить пламя не удалось. Капитан устремил корабль к скалистому берегу и посадил его на мель. Пассажиры с трудом и не без потерь переправились на берег – пять человек погибли, а пароход сгорел.
Элеонора Тютчева выказала во время этой катастрофы полное самообладание и присутствие духа. Во время кораблекрушения Элеонора почти не пострадала физически, но получила тяжелое нервное потрясение, которое требовало лечения и отдыха. Однако опасаясь за мужа, Элеонора не рискнула задерживаться на лечении в Германии больше двух недель и уехала с ним в Турин. По приезде в Турин Тютчевы оказались в крайне стесненном материальном положении.
Поселились они в предместье, и приходилось им весьма туго, несмотря на выделенную из казны материальную помощь. Жена Тютчева ходила по торгам, стараясь по мере возможностей благоустроить домашний очаг. Поэт был в этом отношении плохим помощником. Да и она сама, замечая “раздражительное и меланхолическое настроение” мужа, сознательно оберегала его от мелких треволнений их мало – помалу налаживающейся жизни. Все эти события окончательно подорвали ее здоровье и 27 августе 1838 года в жесточайших страданиях Элеонора скончалась на руках любимого мужа. Она умерла в возрасте 37 лет.
Горе Тютчева было так велико, что сидя у гроба супруги, он поседел за несколько часов. Тютчев мучительно переживает ее кончину. Свою любовь к Элеоноре Тютчев увековечил спустя десять лет после ее смерти в стихотворение “Еще томлюсь тоской желаний…”
Еще томлюсь тоской желаний,
Еще стремлюсь к тебе душой -
И в сумраке воспоминаний
Еще ловлю я образ твой…
Твой милый образ, незабвенный,
Он предо мной везде, всегда,
Недостижимый, неизменный,
Как ночью на небе звезда…
1848 г
свидетельствует о сохранившемся в поэте светлом чувстве любви к покойной жене. В 1858 году в годовщину смерти Элеоноры поэт вновь напишет стихи, посвященные ее памяти:
В часы, когда бывает
Так тяжко на груди,
И сердце изнывает,
И тьма лишь впереди;
Без сил и без движенья,
Мы так удручены,
Что даже утешенья
Друзей нам не смешны, -
Вдруг солнца луч приветный
Войдет украдкой к нам
И брызнет огнецветной
Струею по стенам:
И с тверди благосклонной,
С лазуревых высот
Вдруг воздух благовонный
В окно на нас пахнет...
Уроков и советов
Они нам не несут,
И от судьбы наветов
Они нас не спасут.
Но силу их мы чуем,
Их слышим благодать,
И меньше мы тоскуем,
И легче нам дышать...
Так мило – благодатна,
Воздушна и светла
Душе моей стократно
Любовь твоя была.
1858 г
А 17 июля 1839 года Тютчев вступил во второй брак с баронессой Дернберг. Подобно первой, и вторая его жена не знала ни слово по русски и лишь впоследствии изучила родной язык мужа, чтобы понимать его произведения.
Эрнестина Дернберг ( 1810 – 1894 ) – женщина замечательной внешности, прекрасно образованна и, к тому же, богатая. Что заставило ее из толпы поклонников выделить Тютчева? Человека не сделавший карьеры в свои тридцать лет, нетитулованного, вдобавок обремененного семьей и долгами. Дело в том, что Теодор, так звали Тютчева в Мюнхене, обладал даром очаровывать. Его тонкие, остроумные суждения, светские манеры, блестящая образованность никого не оставляла равнодушным. Беседа с ним была каскадом словесного творчества. В Мюнхене у Теодора был близкий знакомый Карл Пфеффель (1811-1890), который, как и многие светские знакомые Теодора, был покорен его остроумием и неожиданностью суждений. Скорее всего, он написал о Теодоре своей сестре Эрнестине, и это зародило в ее душу интерес. Эрнестина приехала в Мюнхен зимой 1833 года вместе с мужем бароном Фридрихом фон Дернбергом (1796-1833). Здесь на одном из балов Карл и представил им своего знакомого – русского дипломата Теодора Тютчева.
Точно ли на том же бале или на одном из последовавших муж Эрнестины неважно себя почувствовал и, уезжая домой, обратился к оказавшемуся рядом Теодору: “Поручаю вам мою жену”. Дальнейшие события показали что судьбе было угодно вынести свой приговор в форме обычной светской любезности. “Недомогание” оказалось серьезным. Через несколько дней барон фон Дернберг умер.
Вскоре Карл обнаружил, что отношение Эрнестины и Теодора становятся нежнее, чем им следовало быть. Он не раз был в семье Теодора, пользовался расположением его жены Элеоноры и понимал двусмысленность положения в которое попал. Карл и Эрнестина были дружны с детства. Они рано потеряли мать и воспитывались сначала бабушкой , а потом гувернанткой - англичанкой, которая стала их приемной матерью.
Отношения с мачехой не сложились, и с 11 лет Эрнестина жила в пансионах. В двадцать лет при первой возможности она выскочила замуж, чтобы избавиться от опеки мачехи. В 1833 году умер ее муж, а в 1834 – отец. Эрнестина получила свободу и наследство. Карл пытался использовать свое влияние, чтобы образумить сестру, но не преуспел. Эрнестина успела влюбиться. Роман Эрнестины с Теодором развивался на фоне все возраставших трудностей в его семье. С Эрнестиной его роднила духовная близость, и поэт не смог устоять. О ней писал он:
Люблю глаза твои, мой друг,
С игрой их пламенно – чудесной,
Когда их приподымешь вдруг
И, словно молнией небесной,
Окинешь бегло целый круг…
Но есть сильней очарованья:
Глаза, потупленные ниц
В минуты страстного лобзанья,
И сквозь опушенных ресниц
Угрюмый, тусклый огнь желанья.
1836 г
Его частые встречи с баронессой довели законную супругу Тютчева до попытки самоубийства (правда, неудачной), после чего Федор Иванович обещал прекратить отношения с Эрнестиной – однако не смог этого сделать. Роман продолжился после назначения Теодора в августе 1837 г. старшим секретарем при миссии в Турине. В конце 1837 году поэт встретился с Дернберг в Генуе. Тютчев понимает, что пришло время расстаться с любимой женщиной.
“Сказать последнее прости” не получилось. В августе 1838 г. , не выдержав трудностей семейной жизни, умерла Элеонора, а в декабре 1838 г. освободившееся место заняла Эрнестина. Здесь уместно вспомнить еще одно стихотворение, адресованное Эрнестине:
С какою негою, с какой тоской влюбленной
Твой взор, твой страстный взор изнемогал на нем!
Бессмысленно - нема... нема, как опаленный
Небесной молнии огнем!
Вдруг, от избытка чувств, от полноты сердечной,
Вся трепет, вся в слезах, ты повергалась ниц...
Но скоро добрый сон, младенчески – беспечный,
Сходил на шелк твоих ресниц -
И на руки к нему глава твоя склонялась,
И матери нежней тебя лелеял он...
Стон замирал в устах... дыханье уравнялось
И тих и сладок был твой сон.
А днесь… О, если бы тогда тебе приснилось,
Что будущность для нас обоих берегла…
Как уязвленная, ты б с воплем пробудилась,
Иль в сон иной бы перешла.
1840г
Очарованная Эрнестина не услышала предостережения судьбы и 17 июля 1839 г. стала женой Теодора. Перестала существовать баронесса Эрнестина фон Дернберг, появилась Эрнестина Тютчева. Поэт самовольно выехал в Швейцарию, чтобы соединиться с возлюбленной. В Берне Тютчев обвенчался с Дернберг. После оформления брака Эрнестина удочерила Анну, Дарью и Екатерину которые после смерти Элеоноры жили у ее сестры Клотильды фон Ботмер.
Эрнестина любила приемных дочерей и сохранила с ними на всю жизнь теплые доверительные отношения. Умная и образованная Эрнестина была так близка Тютчеву, что быстро завоевала привязанность его детей и родила поэту дочь Марию и сыновей Дмитрия и Ивана. Тютчев пишет о своей новой жене: “…не беспокойтесь обо мне, ибо меня охраняет преданность существа, лучшего из когда-либо созданных Богом. Я не буду говорить вам про ее любовь ко мне; даже вы, может стать, нашли бы ее чрезмерной.
Но чем я не могу достаточно нахвалиться,это ее нежностью к детям и заботой о них, за что не знаю, как и благодарить ее. Утрата, понесенная ими, для них почти возмещена… две недели спустя дети так привязались к ней, как будто у них никогда не было другой матери”. За самовольную отлучку в Швейцарию – да еще в то время как на него были возложены обязанности посланника – Тютчев был отставлен от службы и лишен звания камергера 30 июня 1841 г., и до марта 1845 г. он оставался не у дел. Эрнестина, будучи женщиной состоятельной, долгое время могла позволить себе содержать семью. Вскоре после свадьбы Теодор писал родителям:
“C прошлого июля и я, и дети, мы всецело живем на ее счет, а сверх того тотчас после нашей свадьбы она уплатила за меня двадцать тысяч рублей долгу…”. Долг составлял сумму, равную более чем двухгодичному окладу старшего секретаря миссии! После своего увольнения от должности старшего секретаря русской миссии в Турине Тютчев еще в течение нескольких лет продолжал оставаться в Мюнхене.В конце сентября 1844 года, прожив за границей около 22 лет, Тютчев с женой и двумя детьми от второго брака переехал из Мюнхена в Петербург, а через полгода его снова зачислили в ведомство министерства иностранных дел: тогда же было возвращено поэту и звание камергера.
Он служил чиновником по особым поручениям при государственном канцлере, старшим цензором в министерстве иностранных дел (1848-1858), затем председателем комитета цензуры иностранной, где немало сделал для ослабления цензурного гнета. “Тютчев – лев сезона”, - отозвался о нем П.А.Вяземский, очевидец его первых успехов в петербургском светском кругу. Таким бессменным “львом сезона”, увлекательным собеседником, тонким острословом и любимцем салонов Тютчев остался до конца своих дней. Осенью 1845г. Федор Иванович устроил своих дочерей Дарью и Екатерину в Смольный институт. Несмотря на высокое покровительство, они были пенсионерками императорской семьи, Федор Иванович посчитал полезным познакомиться и поддерживать хорошие отношения с инспектрисой института Анной Дмитриевной Денисьевой, от которой многое зависело в судьбе учащихся.
У Анны Дмитриевны была племянница Елена Денисьева, которая жила вместе с ней в Смольном на правах вольнослушательности. Сохранился словесный портрет Елены той поры: “…природа одарила ее большим умом и остроумием, большою впечатлительностью и живостью, глубиною чувства и энергией характера, и когда она попала в блестящее общество, она и сама преобразилась в блестящую молодую особу, которая при своей большой любезности и приветливости, при своей природной веселости и очень счастливой наружности всегда собирала вокруг себя множество блестящих поклонников”.
Все произошло как в сказке, где “жалкий чародей” околдовал юную красавицу. Елена не просто влюбилась, она бросилась в омут с головой, забыв обо всем. В двух случаях из трех семейная жизнь Тютчева была трагедией и один раз – драмой. Жизнь Е.А.Денисьевой (1826 - 1864) , трагедией.
“Тайный брак” с Денисьевой был заключен в июле 1850 г. В это время его жена Эрнестина еще не подозревая о глубине постигшего ее семью несчастья, писала П.А.Вяземскому, что Федор Иванович “нанял себе комнату возле Вокзала и несколько раз оставался там ночевать”. Это подтвердилось в стихотворении написанном через 15 лет после события и через год после смерти Денисьевой:
15 июля 1865г
Сегодня, друг, пятнадцать лет минуло
С того блаженно - рокового дня,
Как душу всю свою она вдохнула,
Как всю себя перелила в меня.
И вот уж год, без жалоб, без упреку.
Утратив все, приветствую судьбу…
Быть до конца так страшно одиноку,
Как будто одинок в своем гробу.
15 июля 1865
Тайна была великая: почти сорок лет стихотворение хранилось в архиве Георгиевских, и было опубликовано через тридцать лет после смерти поэта под заголовком “ 15-го июля 1865г.”
Елене Александровне в ту пору было 25 лет, Тютчеву 47. Знала ли Елена, в какую пропасть она прыгнула? Едва ли. Но прыгнула, и это говорит о многом. Внешне все выглядело как мелкая интрижка на которую свет готов был смотреть снисходительно. Однако снятая для Денисьевой квартира находилась недалеко от Смольного, и о встречах “молодых” вскоре стало известно в институте. Тучи начали сгущаться. В марте 1851 г. должен был состояться торжественный выпуск класса, который вела Анна Дмитриевна Денисьева, тетушка Елены более того в этом классе учились еще две племянницы Анны Дмитриевны.
Разразилась гроза: Анна Дмитриевна рассчитывала после успешного выпуска получить серьезное повышение. Вместо этого ей пришлось выйти на пенсию и освободить казенную квартиру; будущее Елены также не вызывало сомнений: она должна была стать фрейлиной. Однако после скандала ей отказали в домах, где раньше принимали с радостью.
Подруги прекратили с ней отношения, исчезли поклонники; отец приехавший на выпускной бал младших дочерей, узнав о похождениях старшей и опасаясь за судьбу остальных дочерей, отказался от нее. Об этом периоде жизни “блаженно-роковой” любви Тютчев писал:
***
Чему молилась ты с любовью,
Что как святыню берегла,
Судьба людскому суесловью
На поруганье предала.
Толпа вошла, толпа вломилась
В святилище души твоей,
И ты невольно постыдилась
И тайн и жертв, доступных ей.
Ах, если бы живые крылья
Души, парящей над толпой,
Ее спасали от насилья
Бессмертной пошлости людской!
Между июлем 1850 и серединой 1851
Тютчев как уже было однажды разрывался между двумя любимыми женщинами – законной и “гражданской” супругой – безуспешно пытался помириться с первой и никак не мог расстаться со второй. Отсюда и неутихающее чувство вины перед ней:
***
О, не тревожь меня укорой справедливой!
Поверь, из нас из двух завидней часть твоя:
Ты любишь искренно и пламенно, а я -
Я на тебя гляжу с досадою ревнивой.
И, жалкий чародей, перед волшебным миром,
Мной созданным самим, без веры я стою -
И самого себя, краснея, сознаю
Живой души твоей безжизненным кумиром.
Между июлем 1850 и серединой 1851
Бесконечно страдая, сам Федор Иванович, продолжал преклоняться перед своею женой и страстно, по – земному обожать юную Лелю. Тютчеву не нужно было выдумывать страсти для своих произведений. Он просто записывал то, что видел своими глазами, что пережил собственным сердцем.
***
Не говори: меня он, как и прежде, любит,
Мной, как и прежде, дорожит…
О нет! Он жизнь мою бесчеловечно губит,
Хоть, вижу, нож в руке его дрожит.
То в гневе, то в слезах, тоскуя, негодуя,
Увлечена, в душе уязвлена,
Я стражду, не живу… им, им одним живу я -
Но эта жизнь!.. о, как горька она!
Он мерит воздух мне так бережно и скудно…
Не мерят так и лютому врагу…
Ох, я дышу еще болезненно и трудно,
Могу дышать, но жить уж не могу.
Между июлем 1850 и серединой 1851
“Поклонение женской красоте и прелестям женской натуры было всегдашней слабостью Федора Ивановича с самой ранней его молодости, - поклонение которое соединялось с очень серьезным, но, обыкновенно, недолговечным и даже скоро преходящим увлечением той или другой особой. Но в данном случае, его увлечение Лелей (домашнее имя Елены Александровны) вызвало с ее стороны такую глубокую, такую самоотверженную, такую страстную и энергетическую любовь, что она охватила и все его существо, и он остался навсегда ее пленником, до самой ее кончины!” - писал в своих мемуарах в 1861 году Александр Георгиевский.
Далее он добавляет с некоторой долей горечи уже от себя лично: “Зная его натуру, я не думаю, чтобы он за это долгое время не увлекался кем – ни будь еще, но это были мимолетные увлечения, без всякого следа, Леля же несомненно привязала его к себе самыми крепкими узами …” Пик увлечения прошел и уже в 1851 г. Тютчев “подводил” итоги:
***
О, как убийственно мы любим,
Как в буйной слепоте страстей
Мы то всего вернее губим,
Что сердцу нашему милей!
Давно ль, гордясь своей победой,
Ты говорил: она моя…
Год не прошел – спроси и сведай
Что уцелело от нея?
Куда лонит девались розы,
Улыбка уст и блеск очей?
Все опалили, выжгли слезы
Горючей влагою своей.
Ты помнишь ли, при нашей встрече,
При первой встрече роковой ,
Ее волшебный взор, и речи,
И смех младенческий живой?
И что ж теперь? И где все это?
И долговечен ли был сон?
Увы, как северное лето,
Был мимолетным гостем он!
Судьбы ужасным приговором
Твоя любовь для ней была,
И незаслуженным позором
На жизнь ее она легла!
Жизнь отреченья, жизнь страданья!
В ее душевной глубине
Ей оставались вспоминанья…
Но изменили и оне.
И на земле ей дико стало,
Очарование ушло…
Толпа, нахлынув, в грязь втоптала
То, что в душе у ней цвело.
И что ж от долгого мученья,
Как пепл, сберечь ей удалось?
Боль, злую боль ожесточенья,
Боль без отрады и без слез!
О, как убийственно мы любим!
Как в буйной слепоте страстей
Мы то всего вернее губим,
Что сердцу нашему милей!...
1851
Любовь к чужому мужу заставила Лелю вести странную жизнь. Сама она оставалась
“ девицей Денисьевой ” а ее дети носили фамилию Тютчевых. Фамилию но не дворянский герб. От ненормальности своего положения, открытого презрения общества, часто посещавшей нужды, она страдала чахоткой, которая медленно, но верно сводила еще молодую женщину в могилу. Под влиянием ее странного положения в обществе начал портиться характер, появилась вспыльчивость, обидчивость, религиозная экзальтация.
Александр Георгиевский писал о Елене Александровне и ее Судьбе так: “ От полного отчаяния ее спасала только ее глубокая религиозность, только молитва, дела благотворения, пожертвования иконе Божией матери в соборе всех учебных заведений близ Смольного монастыря, на что пошли все, имевшиеся у нее, немногие украшения ”. Думается, Александр Иванович Георгиевский несколько ошибается в своих воспоминаниях, говоря о единственном утешении несчастливицы – Елены : Боге и православных молитвах! У нее был еще один “Бог” – Федор Иванович Тютчев и еще одно утешение: его Любовь и привязанность к ней!
Она так и называла его : “Мой Боженька”. Она прощала ему абсолютно все: частые отлучки постоянную жизнь на две семьи, (он не собирался, да и не мог оставить преданной и все знающей Эрнестиной Федоровны и фрейлин – дочерей, свою службу дипломата и камергера) – и даже то, что ей нередко приходилось лгать детям, и на все их вопросы: “А где папа и почему он обедает с нами только раз в неделю? ” – с запинкой отвечать, что он на службе и очень занят. Свободной от косых взглядов, презрительной жалости, отчуждения, и всего того, что сопровождало ее фальшивое положение полужены – полу любовницы Елену Александровну избавляло только кратковременное пребывание вместе с Тютчевым за границей – по несколько месяцев в году, да и то не каждое лето.
Там ей не нужно было не от кого таиться, там она свободно и гордо называла себя: мадам Тютчева, в регистрационных книгах отелей без колебаний, твердой рукой, в ответ на учтивый вопрос портье, записывала: “Тютчев с семьей”. Но – только там! Для того круга, в котором жила Елена Александровна Денисьевна в России, она до конца жизни была “парией “, отверженною, оступившейся.
Безусловно, очень умная, все тонко чувствующая и понимающая Елена Александровна, прекрасно знала, что занимается самообманом, но ее растерзанное, слишком пылкое сердце тщательно выстроило свою собственную “теорию”, благодаря которой она и жила все тяжелые и в то же время, самозабвенные свои долгие четырнадцать лет.
Александру Ивановичу Георгиевскому она, в час откровенных и горьких признаний, обливаясь слезами сказала так: “А мне нечего скрывать и нет надобности ни от кого притворятся: я более ему жена, чем все бывшие его жены, и никто в мире никогда его так не любил и не ценил, как я его люблю и ценю, никто никогда так не понимал,как я его понимаю – всякий звук, всякую интонацию его голоса, всякую его мину и складку на его лице, всякий взгляд и усмешку; я вся живу его жизнью, я вся его, а он – мой: “ и будут два в плоть едины”, а я с ним и дух един: Не правда ли, – обращалась она ко мне – продолжает потрясено А. Георгиевский – ведь вы согласны со мной?!
Ведь в этом-то и состоит брак, благословенный самим Богом, чтобы так любить друг друга, как я его люблю и он меня,и быть одним существом, а не двумя различными существами. Не правда ли,я состою в настоящем браке?!” Как было сказать на это – восклицает Георгиевский – да, но в браке, не признанном ни церковью, ни гражданским обществом, а в этом то благословении и в этом то признании – великая сила, и вся фальшь, вся тягость вашего положения происходит от того, что признания этого – нет.
Я был глубоко потрясен разговором и убито молчал… Леля же продолжала: “Прежний брак его уже расторгнут тем что он вступил в этот новый брак со мной, а что он не просит для своего брака церковного благословения, так это потому, что он был женат уже три раза, а четвертый брак церковь не венчает по какому – то там каноническому правилу! “ (Это, действительно, так: не венчает, но, на самом деле, Тютчев был женат дважды, только обряд венчания происходил в обоих случаях тоже – дважды – по католическому и православному обрядам. Обе его жены были католическо лютеранского вероисповедания.
Вполне возможно, что Федор Иванович вводил Елену Александровну в заблуждение по поводу своих запутанных семейных обстоятельств совершенно сознательно!) И с потрясающей, пронзающей сердце, искренностью Елена Александровна закончила тот тяжелый, памятный Георгиевскому разговор, такими вот словами: “Богу угодно было возвеличить и одновременно смирить меня таким браком, лишив нас возможности испросить на этот брак церковное благословение, и вот я обречена всю жизнь оставаться в этом жалком и фальшивом положении, от которого и сама смерть Эрнестины Феодоровны не смогла бы меня избавить, ибо четвертый брак церковью не благословляется. Но так Богу угодно и я смиряюсь перед его святою волею, не без того чтобы по временам горько оплакивать свою судьбу!”.
Но иногда эта сдержанно – тихая и глубоко религиозная натура все же не выдерживала креста “смирения и покорности Божьему соизволению”,темперамент, яркий и бурный, но придавленный горькими обстоятельствами, жизни время от времени “вскипал” в ней, и тогда в семье Тютчевых – Денисьевых происходили сцены, подобные той которую описывает Александр Георгиевский в своих неизданных мемуарах: “Перед рождением третьего ребенка Федор Иванович пробовал было отклонить Лелю от этого рискованного шага (И совершенно справедливо, ибо точно знал что незаконнорожденные дети не имеют никаких прав состояния и будут приравнены к крестьянским. Немало пришлось Федору Ивановичу потом после смерти Любимой, оббить порогов, и поднять на ноги целую толпу
великосветских знакомых, прежде чем он сумел пристроить сирот – детей в дворянские учебные заведения; об этом говорят сохранившиеся в архивах усадьбы Мураново документы! ) но она, эта любящая, добрейшая, и вообще обожавшая его Леля, пришла в такое неистовство, что схватила с письменного стола первую попавшуюся ей руку бронзовую собаку на малахите и изо всей мочи бросила ее в Федора Ивановича, но, по счастью, не попала в него, а в угол печки, и отбила в ней большой кусок изразца: раскаянию слезам и рыданию Лели после того не было конца…
Очевидно, что шутки с Лелей были плохие, – продолжает далее А.Георгиевский. – Федор Иванович сам отнесся очень добродушно к ее слабости впадать в такое исступление из любви к нему; меня же этот рассказ привел в ужас, в здравом уме и твердой памяти едва ли возможны такие насильственные поступки, и я никак бы не ожидал ничего подобного от такой милой, доброй, образованной, изящной и высококультурной женщины, как Леля…
О том что эти приступы неистовства не были редкостью Федор Иванович писал Георгиевскому в декабре 1865 г: ”Я помню раз как то в Бадене гуляя она заговорила о желании своем чтобы я серьезно занялся вторичным изданием моих стихов и так мило с такою любовью созналась что так отрадно было бы для нее если бы во главе этого издания стояло ее имя – не имя которого она не любила но она. …я не знаю почему высказал ей какое – то несогласие нерасположение мне показалось что с ее стороны подобное требование не совсем великодушно что зная до какой степени я весь ее ей нечего незачем было желать еще других печатных заявлений которыми могли бы огорчиться или оскорбиться другие личности.
За этим последовала одна из тех сцен слишком вам известных которые все более и более подтачивали ее жизнь и довели нас – ее до Волково поля а меня до чего – то такого чему и имени нет ни на коком человеческом языке…”. Однако…Автор цитируемых здесь столь часто мемуаров опять заблуждается! И тишайший ручей может, хоть на время, но стать бурной рекой. С течением времени, трещина, надлом в отношениях Тютчева и Денисьевой усиливалась, и не известно, чем бы завершились их пятнадцатилетние страдания, если бы не внезапная кончина. Елены Александровна умерла в Петербурге или на даче под Петербургом 4 августа от скоротечной чахотки в 1864 года, в возрасте 37 неполных лет. Похоронили ее на Волковом кладбище. На ее могиле стоял крест ныне сломанный с надписью состоявший из дат рождения и смерти и слов: “Елена – верую, Господи, и исповедую”. О ее предсмертных днях и часах и об отчаянии Тютчева говорят стихи:
***
Весь день она лежала в забытьи,
И всю ее уж тени покрывали -
Лил теплый дождь – его струи
По листьям весело звучали.
И медленно опомнилась она,
И начала прислушиваться к шуму,
И долго слушала – увлечена,
Погружена в сознательную думу…
И вот, как бы беседуя с собой,
Сознательно она проговорила
(Я был при ней убитый но живой):
<<О как все это я любила!>>
Любила ты, и так, как ты, любить -
Нет, никому еще не удавалось!
О господи!.. и это пережить…
И сердце на клочки не разорвалось…
1864
В день после похорон Тютчев писал Георгиевскому: ”Все кончено… Вчера мы ее хоронили… Что это такое? Что случилось? О чем это я Вам пишу – не знаю… Во мне все убито: мысли, чувства, память все… Я чувствую себя совершенным идиотом. Пустота страшная пустота. И даже в смерти не предвижу облегчения. Ах, она мне на земле нужна, а не там где-то… Сердце пусто, мозг изнеможен. Даже вспомнить о ней, вызвать ее живую в памяти, как она была, глядела, говорила и этого не могу. Страшно не выносимо…”
К этому же времени относится, вероятно, отрывок из письма к неизвестному адресату, сообщенный в свое время Ф.Ф.Тютчевым, сыном Елены Александровны: “Мое душевное состояние ужасно. Я изнываю день за днем все больше и больше в мрачной бездонной пропасти. ..Смысл моей жизни утрачен и для меня больше ничего не существует. То что я чувствую невозможно передать словами и если бы настал мой последний день то я приветствовал бы его как день освобождения… Дорогой друг мой жизнь здесь на земле невозможна для меня.
И если она где – ни будь существует она должна сжалиться надо мной и взять меня к себе…”. Оставаться в Петербурге было невозможно. Тютчев хотел было поехать к Георгиевским в Москву но передумал быть может вследствие зова жены и в конце месяца выехал к ней за границу. В начале октября из Женевы Тютчев писал Георгиевскому: “…Память о ней – это то что чувство голода в голодном, ненасытимо голодном. Не живется, мой друг Александр Иванович, не живется… Гноится рана, не заживает. Будь это малодушие, будь это бессилие, мне все равно. Только при ней и для нее я был личностью, только в ее любви, ее беспредельной ко мне любви я сознавал себя… Теперь я что – то бессмысленно живущее, какое –то живое, мучительное ничтожество.
Может быть и то, что в некоторые годы природа в человеке теряет свою целительную силу, что жизнь утрачивает способность возродиться, возобновиться. Все это может быть; но поверьте мне, друг мой Александр Иванович, тот только в состояние оценить мое положение, кому из тысячи одному выпала страшная доля – жить четырнадцать лет сряду, ежечасно, ежеминутно такою любовью, как ее любовь, и пережить ее…
Теперь все изведано, все решено; теперь я убедился на опыте, что этой страшной пустоты во мне ничто не наполнит. Чего я не испробовал в течении этих последних недель: и общество, и природа, и, наконец, самые близкие родственные привязанности. Я готов сам себя обвинять в неблагодарности, в бесчувственности, но лгать не могу: ни на минуту легче не было, как только возвращалось сознание. Все эти приемы опиума минутою заглушают боль но и только. Пройдет действие опиума и боль вся та же…”.
Душевное состояние Тютчева, как это видно из записей его старшей дочери, не могло не огорчать и не раздражать членов его семьи. Однако Дарья Федоровна вряд ли была права, когда писала в ноябре из Ниццы своей младшей сестре в Москву: “У папы здоровый вид. Он уходит из дому на целый день. Когда он не думает об этом, он развлекается. Впрочем, он хочет казаться печальным…”. Тютчев действительно пытался развлечься.
В Лозанне, в Уши, в Монтре он посещал друзей, ходил на лекции и в театр, из Женевы ездил с большой компанией в Ферней. Берега Женевского озера были ему издавна милы. Но забыть “об этом” было не так легко. Однажды, вернувшись домой с проповеди епископа Мермийо, он продиктовал младшей дочери, Марии, дневнику которой мы обязаны сведениями о время препровождении Тютчева за границей, стихи:
Утихла биза… Легче дышит
Лазурный сонм женевских вод –
И лодка вновь по ним плывет,
И снова лебедь их колышет.
Весь день, как летом, солнце греет,
Деревья блещут пестротой,
И воздух ласковой волной
Их пышность ветхую лелеет.
А там, в торжественном покое,
Разоблаченная с утра,
Сияет Белая гора,
Как откровенье неземное.
Здесь сердце так бы все забыло,
Забыло б муку всю свою,
Когда бы там - в родном краю -
Одной могилой меньше было…
11октября 1864
По дороге из Женевы в Ниццу Тютчев осматривал Лион, Марсель, Тулон, Канн. В Ницце старался развлечься, как и в Женеве, катался по окрестностям, виделся с многочисленными знакомыми и друзьями. Но 8 декабря писал Полонскому:
”…Друг мой, теперь все испробовано, ничто не помогло, ничто не утешило, не живется, не живется… Одна только потребность еще чувствуется, по скорей торопиться к вам, туда, где еще что-нибудь от нее осталось, дети ее, друзья, весь ее бедный домашний быт, где было столько любви и столько горя, но все это так живо, так полно ею, так, что за тот бы день, прожитый с нею, тогдашнею моею жизнью, я охотно бы купил, но ценою – ценою чего? Этой пытки, ежеминутной пытки, этого удела, чем стала теперь для меня жизнь… О, друг мой Яков Петрович, тяжело страшно тяжело…”
В конце ноября или в декабре были написаны стихи:
О, этот Юг! О, эта Ницца!..
О, как их блеск меня тревожит!
Жизнь, как подстреленная птица,
Подняться хочет – и не может…
Нет ни полета, ни размаху –
Висят поломанные крылья.
И вся она, прижавшись к праху,
Дрожит от боли и бессилья…
21 ноября – 13 декабря 1864
Вскоре должна была его постигнуть новая утрата. Туберкулезом унаследованным от матери заболела старшая дочь Елены Александровны, Елена (1851 -1865), названная в честь матери. Девочке шел четырнадцатый год. Зимой, когда Тютчев был за границей, случилась неприятность, тяжело отозвавшаяся на ее здоровье. Здесь можно вспомнить слова Георгиевского, “первая занемогла чахоткой, и болезнь ее очень развилась и усилилась вследствие прискорбной случайности, бывшей с нею в пансионе.
Одна из великосветских петербургских дам, …приехав в пансион… к своей дочери, узнала от нее, что в одном с нею классе была Тютчева, с которой она особенно сошлась, пожелала сама с нею познакомиться, и одним из первых вопросов Леле был, по ком она носит траур. Леля отвечала что по матери; тогда великосветская дама крайне изумилась и начала громко говорить, что она только несколько дней тому назад видела ее мать, Эрнестину Феодоровну, и что она была совершенно здорова.
Тогда Леля ей отвечала, что мать ее звали Еленой Александровной, и что она скончалась более восьми месяцев тому назад. Собеседница ее начала расспрашивать, как зовут ее отца, где он служит, имеет ли он придворное звание, а также расспрашивала о его наружности и, по мере ответов девочки, все более и более выражала изумление и затем отошла от нее, не простившись с ней и уведя за руку от нее свою дочь.
Последняя, по отъезду матери, принялась расспрашивать Лелю, что все это значит, но Леля росла и воспитывалась, не подозревая какой - либо неправильности во взаимных отношениях между ее отцом и матерью, и то что он подолгу не бывает у себя дома и только раза два или три в неделю обедает вместе с ними, ей объясняли служебными его обязанностями. На вопросы своей подруги маленькая Леля ничего не могла отвечать, но возвратясь к себе домой начала настойчиво обо всем расспрашивать свою бабушку и, узнав всю правду, предалась чрезмерному горю, плакала и рыдала, проводила бессонные ночи и почти не принимала пищи, умоляло только о том, чтобы ее не посылали больше в пансион…
При таких условиях бывшая у нее в зародыше чахотка развилась с чрезвычайной быстротой, и 2 мая 1865 года ее не стало…” Сын Коленька (1864-1865) умер от чахотки на следующий день после смерти своей старшей сестры Елены. Один лишь пятилетний Федя (1860-1916) выжил и на много лет пережил отца. Учился он в престижном заведении – Лицее Каткова и долгое время был на попечении старшей дочери поэта Анны Федоровны Тютчевой и ее мужа Ивана Сергеевича Аксакова. Федор Федорович Тютчев, получив образование, стал офицером и военным писателем.
Как участник русско-японской войны, будучи старшим офицером удостоенным высших наград за отличие в боях получил право на дворянское звание. Скончался в 1916 году в госпитале от ран полученных на фронте.
Можно предположить что эта новая двойная утрата не столько стала для Тютчева новым горем сколько углубила и продлила старое. П.В. Быков видевший его тогда же, вспоминал через полвека: ”Тютчев в то время был страшно удручен потерями дочери и особы, горячо им любимой. Я выразил ему свое соболезнование. Он почти со слезами благодарил меня и сказал: “Нет пределов моему страданию, и нет выше моей любви к той, которая дала мне столько счастья. Испытали ли вы такое состояние, когда все существо проникается, каждая вена, этим
всеобъемлющим чувством? “И если загробная жизнь нам дана ”, как говорит Баратынский, я утешаю себя только загробным свиданием… Но ведь это утешение все – таки не примеряет с действительностью…”. О своем состоянии души в это время он выразил в стихотворении:
***
Есть и в моем страдальческом застое
Часы и дни ужаснее других…
Их тяжкий гнет, их бремя роковое
Не выскажет, не выдержит мой стих.
Вдруг все замрет. Слезам и умиленью
Нет доступа, все пусто и темно,
Минувшее не веет легкой тенью,
А под землей, как труп, лежит оно.
Ах, и над ним в действительности ясной,
Но без любви, без солнечных лучей,
Такой же мир бездушный и бесстрашный,
Не знающий, не помнящий о ней.
И я один, с моей тупой тоскою,
Хочу сознать себя и не могу –
Разбитый челн, заброшенный волною,
На безымянном диком берегу.
О господи, дай жгучего страданья
И мертвенность души моей рассей:
Ты взял ее, но муку вспоминанья,
Живую муку мне оставь по ней, –
По ней, по ней, свой подвиг совершившей
Весь до конца в отчаянной борьбе,
Так пламенно, так горячо любившей
Наперекор и людям и судьбе –
По ней, по ней, судьбы не одолевшей,
Но и себя не давшей победить,
По ней, по ней, так до конца умевшей
Страдать, молиться, верить и любить.
Конец марта 1865
29 июня 1865 году он пишет М.А. Георгиевской “Я должен признаться, что с той поры не было ни одного дня, который я не начинал бы без некоторого изумления, как человек продолжает еще жить, хотя ему отрубили голову и вырвали сердце ”. Две годовщины помянул он тем летом скорбными стихами: 15 июля в Петербурге написал “Сегодня, друг, пятнадцать лет минуло…” , а 3 августа в Овстуге:
Накануне годовщины 4 августа 1864 г.
Вот бреду я вдоль большой дороги
В тихом свете гаснущего дня,
Тяжело мне, замирают ноги…
Друг мой милый, видишь ли меня?
Все темней, темнее над землею –
Улетел последний отблеск дня…
Вот тот мир, где жили мы с тобою,
Ангел мой ты видишь ли меня?
Завтра день молитвы и печали,
Завтра память рокового дня…
Ангел мой, где б души не витали,
Ангел мой, ты видишь ли меня?
3 августа 1865
В этом месяце Тютчеву было особенно тяжело. Близкие отмечают его раздражительность: ему хотелось, чтобы они высказывали больше участие к его горю.
В конце сентября он пишет М.А.Георгиевской из Петербурга: ”Жалкое и подлое творение человек с его способностью все пережить”, но сам он полгода спустя в стихах к гр. Блудовой скажет, что “пережить – не значит жить”. Конечно, время, как принято выражаться “делало свое дело”. Прошел еще год. Упоминание о Елене Александровне в переписке исчезает. Но известно, что осенью этого года на одном из заседаний Совета Главного управления по делам печати, которого он состоял членом, Тютчев был весьма расстроен и что – то рисовал или писал карандашом на листке бумаги, лежавшей перед ним на столе. После заседания он ушел в раздумье, оставив листок. Один из его сослуживцев, граф Капнист, заметил, что вместо деловых заметок там были стихотворные строчки. Он взял листок и сохранил его на память о Тютчеве:
Как ни тяжел последний час –
Та непонятная для нас
Истома смертного страданья, -
Но для души еще страшней
Следить, как вымирает в ней
Все лучшие воспоминанья.
14 октября 1867 г
Прошла еще одна петербургская зима, потом весна… В июне Тютчев написал:
Опять стою я над Невой,
И снова, как в былые годы,
Смотрю и я, как бы живой
На эти дремлющие воды.
Нет искр в небесной синеве,
Все стихло в бледном обаянье,
Лишь по задумчивой Неве
Струится лунное сиянье.
Во сне ль все это снится мне,
Или гляжу я в самом деле,
На что при этой же луне
С тобой живые мы глядели?
Июнь 1868
Понимать это следует буквально. Ему не хватало жизни и ему оставалось не долго жить. После смерти Денисьевой несколько десятков лет мемуаристы, биографы и другие пишущие люди избегали упоминание ее имени. Причина заключалась в том, что дочери Тютчева занимали высокое положение при императорском дворе, и широкое обсуждение папиных приключений им было ни к чему. Возможно, поэтому русское подобие “Дамы с камелиями” или ”Травиаты ” не получилось.
А жаль: для одних эта трагедия могла послужить поводом задуматься, стоит ли сон любви покоя близких и будущего детей. Ведь в большей степени Денисьева приняла решение за вырастившую ее тетушку, за отца за своих сестер и даже за своих будущих детей. Может быть она и не предполагала последствий но они оказались тяжелыми. Ну это соображение для тех кто еще способен соображать: для других главное – “хочу и буду ”.Что ж постояв над пропастью в которой исчезла Денисьева может быть они стали бы не столь упрямыми в своих фантазиях?
Впрочем написание трагедии не состоялось. Состоялся только Денисьевский цикл стихотворений. Этот цикл долгое время вел незаметное существование. Многие стихи хранились в архивах, посвящения скрывалось, комментарии отсутствовали. Елена Денисьева пожертвовала жизнью ради любви. И невольно возникают вопросы, на которые ответа, по-видимому, нет. Что это было? Безумие… легкомыслие… Как человек впал в этот разрушительный кошмарный сон? Где граница, перейдя которую человек распоряжается не только своей судьбой, а и судьбами, и даже жизнями других людей? И совместим ли этот переход с любовью?
Противостояние семей длилось 14 лет и окончилось со смертью Денисьевой в 1864 г. Реакция Эрнестины отличалась от реакции Элеоноры. Вначале она делала вид, что ничего не произошло. В силу своего характера и воспитания Эрнестина не могла опуститься до бытового скандала и быть в роли покинутой женщины. Конечно, она была глубоко потрясена, но за все время разлада не обсуждала прямо создавшуюся ситуацию ни с Теодором, ни с близкими. В 1853 г. дочь поэта от первого брака Анна записала слова Эрнестины, обращенные к ее отцу: “Я в мире никого больше не люблю, кроме тебя, и то, уже не так! ” Эрнестина старалась проводить как можно больше времени в Овстуге или за границей, забирая с собой детей.
Иногда она уезжала на полгода, иногда на больший срок. В это время общение ограничивалось перепиской. С семьей Тютчев не “порывал” и никогда не смог бы решиться на это. Он писал жене: “Сколько достоинства и серьезности в твоей любви – и каким мелким, и каким жалким я чувствую себя сравнительно с тобою!.. Чем дальше, тем больше я падаю в собственном мнении, и когда все увидят меня таким, каким я вижу себя, дело мое будет кончено ”. Но, как уже говорилось, он не был однолюбом.
Подобно тому, как раньше любовь к первой жене жила в нем рядом со страстной влюбленностью в Эрнестину Дернберг, так и теперь привязанностью к Эрнестине Федоровне, его второй жене совмещалась с любовью к Елене Денисьевой, и это вносило в его отношения с обеими женщинами мучительную раздвоенность. Поэт сознавал себя виновным перед каждой из них за то, что не мог отвечать им той же полнотой и безраздельностью чувства, с каким они относились к нему.
С особой пронзительностью выразил Федор Иванович чувство вины перед своей Лелей, находящейся в унизительном положении незаконной жены, в стихотворении “О, как убийственно мы любим…”. И в то же время письма поэта, остававшегося в Петербурге, к жене в Овстуг показывают, насколько по прежнему болезненно он переносит разлуку с ней. “…Нет в мире существа умнее тебя, – пишет он ей однажды. – Мне не с кем больше поговорить. Мне, говорящему со всеми ”. Но, быть может, одним из самых знаменательных и задушевных признаний из когда – либо сделанных поэтом являются стихи написанные им весной 1851 г. :
***
Не знаю я, коснется ль благодать
Моей души болезненно – греховной,
Удастся ль, ей воскреснуть и восстать,
Пройдет ли обморок духовный?
Но если бы душа могла
Здесь, на земле, найти успокоенье,
Мне благодатью ты б была-
Ты, ты, мое земное провиденье!..
1851
Тютчев вложил листок бумаги с этими строчками в альбом – гербарий, принадлежавший жене. Не замеченные ею, стихи много лет пролежали между страницами альбома и лишь в 1875 г, почти через четверть века после их написания и через два года после смерти их автора, были случайно обнаружены той, к которой они относились…
Эрнестина Федоровна ставшая матерью троих детей Федора Ивановича – Марии ( 1840 - 1872), Дмитрия (1841 -1870), и Ивана (1846 - 1909), прекрасно понимала значение человека жившего рядом с нею к тому же она отличалась наблюдательностью способностью анализировать увиденное и услышанное умела передать свои наблюдения. Тютчев - поэт вызывал ее неизменное восхищение Тютчев – человек - глубокую нежность… Начиная с середины 1860-х гг. личная жизнь Тютчева омрачается рядом тяжелых утрат. Первой из них была смерть Елены Александровны Денисьевой умершей от чахотки
4 августа 1864 г. , через 2 с небольшим месяца после рождения их с Тютчевым последнего ребенка – сына Николая. Беспредельная скорбь Тютчева отразилась в посмертном стихотворении - “Весь день она лежала в забытьи…”. Георгиевский уговаривал Тютчева уехать с ним вместе в Москву рассчитывая “вновь втянуть его в умственные и политические интересы которыми он жил до сих пор ” но поэт предпочел поездку за границу где в то время находились его жена и дочери.
5 сентября 1864 г. Тютчев прибыл в Женеву где оставался с семьей до середины октября. Отсюда Тютчевы переехали на юг Франции в Ниццу и прожили там до весны следующего года. Вспоминая о своем пребывании за границей осенью 1864 г., жена поэта впоследствии рассказывала что она видела своего мужа плачущим так как ей никого и никогда не доводилось видеть плачущим. Отношение Эрнестины Федоровны к поэту в это время лучше всего характеризуется ее же собственными словами: “…Его скорбь для меня священна какова бы ни была ее причина ”.
Мысль Тютчева непрестанно возвращалась к утраченному. Он неспособен воспринимать с прежней живостью и непосредственностью столь пленявшие его всегда красоты швейцарской природы… Пребывание за границей не излечило Тютчева от того “душевного увечья” которое было нанесено ему смертью Денисьевой и не вывело его из состояния “страшного одиночества”. В Петербург Тютчев вернулся 25 марта 1865 г. Вернулся к новым могилам. Вскоре по его возвращении 2 мая умерла от скоротечной чахотки 14-летняя дочь Тютчева и Денисьевой (1851-1865) в тот же день скончался от этой болезни и их третий ребенок младенец Николай (1864-1865). Лишь старший сын Федора Ивановича и Елены Александровны Федор (1860-1916) надолго пережил своих родителей. За этими потерями последовали другие. В 1866 г. Тютчев хоронил свою 90-летнюю мать.
На протяжении 1870 г. умирает старший сын поэта Дмитрий и единственный брат Николай. В 1872 г. скончалась от чахотки младшая дочь Тютчева Мария жена героя Севастополя (1854-1855) контр-адмирала Н.А.Берилева (1829-1882). Недосчитывается Тютчев и многих своих сверстников многих завсегдатаев того круга к которому он принадлежал.
Но никогда Федор Иванович не терял интереса к “живой жизни” к окружающей действительности. “Живая жизнь” была связана для него прежде всего с общественно – политическими интересами. Жадного интереса к политике не могли поколебать Тютчева и первые угрожающие симптомы в состоянии его здоровья. В начале декабря 1872 г. поэт утратил свободу движения левой рукой и ощутил резкое ухудшение зрения; его начали одолевать мучительные головные боли.
Однако даже после удара случившегося на прогулке утром 1 января 1873 г. и парализовавшего всю левую половину тела Тютчев, “прикованный к постели с ноющею и сверлящею болью в мозгу не имея возможности не подняться ни перевернуться без чужой помощи голосом едва внятным истинно дивил и врачей и посетителей блеском своего остроумия и живостью участия к отвлеченным интересам. Он требовал чтобы ему сообщали все политические и литературные новости…”
О прежней ясности тютчевского ума можно судить по письмам которые поэт диктовал а некоторые и писал собственноручно во время своей болезни. Пытался он также сочинять стихи. Разбитый параличом, чувствующий приближение конца, он написал жене :
Все отнял у меня казнящий Бог:
Здоровье, силу воли, воздух, сон,
Одну тебя при мне оставил он,
Чтоб я ему еще молиться мог.
Февраль 1873
Наверное, за такие вечные мгновения женщины, любившие Теодора, все ему и прощали. 19 мая 1873 г. Тютчева перевезли на дачу в Царское Село. Он начал передвигаться, хотя и с помощью посторонних. Но 11 июня последовал второй удар. Окружающие с минуту на минуту ожидали его смерти. Однако он пришел в себя и спросил еле слышным голосом: “Какие последние политические известия?”. Тютчев прожил еще немногим более месяца. О его безнадежном состоянии свидетельствовало то, что он утратил потребность в обществе и почти все время был погружен в молчание.
Редкие и короткие ответы его на вопросы врачей и близких отличались впрочем прежним остроумием. Один раз как бы вновь желая вызвать в себе привычное ощущение жизни, он неожиданно попросил на французском языке : “Сделать так, чтобы я немного почувствовал жизнь вокруг себя ”. Ранним утром 15 июля 1873 г. Федор Иванович Тютчев умер. 18 июля гроб с телом поэта был перевезен из Царского Села в Петербург и захоронен на кладбище Воскресенского Новодевичьего монастыря… Карл Пфеффель тот самый который познакомил сестру с Теодором в далеком 1833 г., узнав о его смерти написал Эрнестине : “ Вы знаете, как я его любил и как им восхищался! …Наши сердца, так давно бьющиеся в унисон, понимают и слышат друг друга перед могилой вашего мужа, как понимали и слышали друг друга 40 лет тому назад, когда мы вместе подпали под обаяние только что потухшего чудесного ума ”.
Эрнестина пережила своего Теодора на 21 год и умерла в глубокой старости. А для нас она сохранилась молодой и прекрасной, как на портрете в начале 1840-х гг. Урожденная баронесса фон Пфеффель, в первом замужестве баронесса фон Дернберг к этому времени стала Эрнестиной Тютчевой, утратив право на титул и обретя право на бессмертие в стихах любимого Теодора.
Любовная лирика в поэзии Тютчева Федора Ивановича
© Copyright: Замир Бахтеев, 2026
Свидетельство о публикации №226021801034
Свидетельство о публикации №226021801034
Рецензии