Глава II Прогулка в Павловске

Выбор

Глава 2.
Прогулка в Павловске

Утро выдалось на удивление ясным. Сентябрьское солнце, ещё не растерявшее своей летней силы, но уже не жгучее, а ласковое, щедро заливало светом казарменные дворы, играло на медных пуговицах мундиров, заставляло сверкать лужи, оставшиеся после ночного дождя. Воздух был чист и прозрачен, как горный ручей, и пахло в нём увядающими листьями, влажной землёй и тем особенным, бодрящим холодком, который всегда предвещает скорую перемену погоды.

Ржевский влетел в каморку Миши без стука, как всегда, распахнув дверь с такой силой, что бедная створка едва не слетела с петель. Сам он был в новеньком мундире, при сабле, при всех регалиях, и вид имел такой сияющий, словно только что выиграл тысячу рублей в карты или получил известие о наследстве.

— Подъём, законник! — заорал он с порога. — Бросай свои бумажки, сегодня мы едем в Павловск! Компания собирается отменная: наши, лейб-гусары, пара артиллеристов и, говорят, сам князь Вяземский обещал быть с племянницами. Лодки, музыка, пикник на природе — что может быть лучше?

Миша, который как раз разбирал очередное дело о краже казённой упряжи, поднял голову и с сомнением посмотрел на поручика.

— В Павловск? Но у меня служба...

— Служба подождёт! — отмахнулся Ржевский. — Ты в полку уже месяц, а до сих пор не видел, как мы умеем отдыхать. Это же не просто пикник, это целое событие! Дамы, шампанское, и, главное, — он понизил голос до заговорщицкого шёпота, — говорят, графиня Ирина тоже будет.

При этих словах в глазах Ржевского мелькнуло что-то такое, отчего Миша понял: поручик не просто хочет покататься на лодке. Он надеется на встречу. Надеется, что сегодня, среди красивой природы, вдали от петербургской суеты, что-то изменится. Что ледяное сердце графини хоть немного оттает.

Миша вздохнул, закрыл папку с делом и потянулся за шинелью.

— Едем, — коротко сказал он. — Но предупреждаю, плавать я не умею.

— А тебе и не придётся! — обрадовался Ржевский. — Лодки большие, устойчивые. Да и вода в прудах холодная, никто купаться не собирается. Разве что по пьяному делу кто-нибудь сиганёт, но это уж на его совести.

****

Дорога до Павловска заняла около часа. Ехали в нескольких экипажах, целым караваном, и Миша с удивлением наблюдал, как по мере удаления от города меняется пейзаж. Каменные громады домов, казармы, фабричные трубы — всё это постепенно отступало, уступая место деревьям, ещё по-летнему зелёным, но уже тронутым первой желтизной. Воздух становился чище, прозрачнее, и в нём всё явственнее слышались запахи леса — прелой листвы, грибов, влажного мха.

Павловск встретил их золотом и тишиной. Парк, разбитый ещё при императрице, стоял в своём осеннем великолепии. Липы и клёны горели жёлтым и багряным, кое-где уже облетая, и под ногами шуршали целые ковры из листьев. Воздух здесь был настоян на ароматах увядания — сладковатых, чуть терпких, с нотками грибной сырости и далёкого дыма. Где-то в глубине парка играла музыка — духовой оркестр, приехавший развлекать публику, и эти звуки, приглушённые расстоянием, казались частью осенней симфонии.

Компания расположилась на берегу большого пруда. Лодки — несколько расписных яликов с вёслами — уже ждали у пристани. Дамы, приехавшие в экипажах, кутались в шали и лёгкие жакеты, поглядывая на мужчин с тем особенным, кокетливым интересом, который всегда появляется у женщин в предвкушении праздника.

Ржевский сразу засуетился, помогая дамам спуститься к воде, рассаживая их в лодки, громко командуя, куда плыть и в каком порядке держаться. Миша наблюдал за ним со стороны и видел, как меняется поручик, когда рядом оказываются женщины — особенно одна, та самая, ради которой, кажется, и затевалась вся эта прогулка.

Графиня Ирина появилась чуть позже остальных, в сопровождении пожилой дамы — видимо, компаньонки. На ней было лёгкое платье нежно-сиреневого цвета, перехваченное в талии широкой лентой, и соломенная шляпка с вуалью, которую ветерок игриво приподнимал, открывая точеный профиль. Она держалась прямо, с тем неуловимым достоинством, которое отличает людей, с детства привыкших к всеобщему вниманию, но не ищущих его.

Ржевский, увидев её, на мгновение замер, потом решительно направился к пристани, где графиня как раз выбирала лодку.

— Ваше сиятельство, — сказал он, снимая фуражку и низко кланяясь. — Позвольте предложить вам свою лодку. Она самая удобная, и грести буду я сам, так что вы сможете наслаждаться видами, не заботясь ни о чём.

Графиня подняла на него глаза — те самые, ледяные, невозмутимые, которые всегда так ранили Ржевского. Но сегодня в них, показалось Мише, мелькнуло что-то похожее на любопытство.

— Благодарю вас, поручик, — ответила она ровным, мелодичным голосом. — Если вы уверены, что справитесь с вёслами... Я слышала, что гусары лучше управляются с саблями, чем с лодками.

— О, это клевета! — горячо возразил Ржевский, сверкая глазами. — Гусар умеет всё! И грести, и петь, и, если понадобится, даже стихи сочинять.

— Стихи? — бровь графини чуть приподнялась. — Это было бы интересно послушать.

— Сочиню, — пообещал Ржевский, помогая ей ступить в лодку. — Обязательно сочиню. К концу прогулки.

Лодки отчалили от берега. Весла мерно погружались в воду, поднимая тучи брызг, сверкавших на солнце, как россыпи бриллиантов. Плыли медленно, наслаждаясь тишиной и видами. Парк отражался в зеркальной глади пруда, и казалось, что лодки плывут не по воде, а по второму, перевёрнутому небу, в котором деревья росли кронами вниз.

Миша сидел в одной лодке с двумя офицерами-артиллеристами и молоденькой барышней, которая то и дело ахала и восторгалась видами. От неё пахло духами с нотками ландыша и свежей выпечкой — видимо, успела перехватить пирожок перед выездом. Миша вежливо поддакивал, но сам то и дело поглядывал на лодку Ржевского, где тот, налегая на вёсла, что-то увлечённо рассказывал графине. Та слушала, склонив голову набок, и один раз, кажется, даже улыбнулась.

****

Когда причалили к другому берегу, где уже были расстелены покрывала и расставлены корзины с провизией, солнце стояло в зените, щедро заливая светом поляну. Дамы и кавалеры расположились на пледах, кто-то достал карты, кто-то фляги с вином. Но главным событием должен был стать пикник — тот самый, ради которого, собственно, и затевалась вся поездка.

И тут Миша понял, что значит настоящий русский пикник в исполнении господ офицеров и светских дам. Корзины, которые несли денщики, оказались бездонными. На покрывалах одно за другим появлялись чудеса кулинарного искусства: холодные куропатки в желе, переложенные ломтиками лимона и веточками петрушки; фаршированные перепёлки, от которых исходил такой дух, что у Миши сразу засосало под ложечкой; расстегаи с рыбой — румяные, с аппетитной корочкой, из-под которой выглядывала начинка; пирожки с мясом, капустой, яйцом и луком — такие, что таяли во рту; и конечно, неизменный поросёнок с хреном, зажаренный до золотистого цвета, с хрустящей шкуркой, которая так и просилась, чтобы её отломили.

Особое место занимали фрукты и сладости: янтарный виноград, привезённый чуть ли не из самого Крыма; груши, налитые соком до прозрачности; яблоки — антоновка, белый налив, коричное, — каждое со своим неповторимым ароматом. И конечно, пирожные — те самые, что делала кондитерская Вольфа и Беранже: невесомые безе, пропитанные кремом эклеры, корзиночки с ягодами, залитыми прозрачным желе.

Отдельно стояли бутылки — лафит, сотерн, мадера, и, конечно, шампанское, вытащенное прямо из льда, где его держали, чтобы сохранить холодным. Бутылки были влажными от конденсата, и капли воды скатывались по тёмному стеклу, оставляя мокрые следы на скатерти.

Миша смотрел на всё это великолепие и чувствовал, как у него самого текут слюнки. Он поймал взгляд Ржевского, который, сидя рядом с графиней, уже успел наложить ей в тарелку всего понемногу, и тот подмигнул ему с таким видом, словно говорил: "Ну что, законник, видал, как надо жить?"

— Господа! — вдруг раздался чей-то голос. — А где же шампанское? Мы что, будем пить его из бутылок, как простые смертные?

— Точно! — подхватил другой голос. — Ржевский! Поручик! А ну-ка покажи нам своё знаменитое искусство!

Ржевский усмехнулся, поднялся с покрывала и направился к корзине с шампанским. Графиня проводила его взглядом, и в этом взгляде Миша снова заметил что-то похожее на интерес — или, может быть, настороженность? Он не мог понять.

Ржевский взял бутылку, повертел её в руках, сбил пробку — но не так, как обычно, а по-особенному. Он достал саблю, ту самую, что висела у него на поясе, и, прищурившись, оценивающе посмотрел на бутылку.

— Дамы и господа! — провозгласил он. — Сейчас вы увидите то, что редко показывают в приличном обществе. Но уверяю вас — это совершенно безопасно. Почти.

Он взял бутылку в левую руку, поднёс саблю к горлышку, и одним точным, молниеносным движением срезал пробку вместе с верхней частью горлышка. Пробка, описав в воздухе дугу, упала в траву, а из бутылки ударил фонтан шипучей пены, сверкающий на солнце тысячами искр.

Дамы ахнули и зааплодировали. Кто-то из мужчин одобрительно засвистел. Ржевский, сияя, наполнил первый бокал и с поклоном протянул его графине.

— Для вас, ваше сиятельство, — сказал он, и в его голосе не было обычной бравады — только искреннее, почтительное восхищение.

Графиня приняла бокал, чуть наклонила голову в знак благодарности и поднесла его к губам. И снова Мише показалось, что в её глазах мелькнуло что-то тёплое — или это просто отблеск солнца на поверхности вина?

****

Пикник продолжался. Ели, пили, смеялись, танцевали под музыку, которую заиграл кто-то из офицеров на привезённой с собой гитаре. Миша тоже выпил шампанского — лёгкого, искристого, пахнущего виноградом и прохладой, — и почувствовал, как хмель мягко разливается по телу, снимая обычную зажатость и робость.

Ржевский не отходил от графини. Он рассказывал ей какие-то истории — судя по жестам, уморительные, — и один раз даже рассмешил её. Смех у неё оказался неожиданно звонким, почти девичьим, и когда она смеялась, ледяная маска исчезала, открывая живое, тёплое лицо.

Миша смотрел на них и думал о том, что любовь — удивительная вещь. Она делает людей другими. Даже такого циника, как Ржевский, она превращает в мальчишку, готового на любые безумства ради улыбки любимой.

Когда солнце начало клониться к закату, окрашивая небо в багряные и золотые тона, компания стала собираться обратно. Экипажи ждали у входа в парк. Прощание было долгим и шумным — договаривались о новых встречах, обменивались обещаниями непременно увидеться снова.

Ржевский помог графине сесть в экипаж и задержал её руку в своей чуть дольше, чем позволял этикет.

— Ваше сиятельство, — сказал он тихо, так, чтобы слышала только она, — позвольте мне надеяться... что сегодняшний день был для вас не совсем скучным?

Графиня посмотрела на него долгим, внимательным взглядом.

— Сегодняшний день был... неожиданным, поручик, — ответила она так же тихо. — И, пожалуй, не скучным.

Она высвободила руку, кивнула кучеру, и экипаж тронулся. Ржевский стоял на дороге, глядя ему вслед, и в его глазах светилась надежда.

****

В город возвращались уже в сумерках. Дорога петляла между полей и перелесков, за окнами экипажа мелькали тёмные силуэты деревьев, изредка попадались придорожные трактиры с тёплыми огоньками в окнах. Ржевский молчал, погружённый в свои мысли, и Миша не решался его тревожить.

Но когда впереди замаячили первые огни городских окраин, поручик вдруг встрепенулся и хлопнул себя по колену.

— А знаешь что, законник? — сказал он. — А поедем-ка мы к Анне Марковне. Что-то мне не сидится сегодня в казарме. Выпьем за удачный день, поболтаем с девочками. Ты как?

Миша замялся. Воспоминание о той ночи, проведённой в заведении Анны Марковны, до сих пор жило в нём — особенно образ Женьки, её тёмные глаза, её тихий голос, её грустная улыбка.

— Поехали, — решительно сказал он.

****

У Анны Марковны было, как всегда, уютно и тепло. Гостиная сияла мягким светом ламп, откуда-то из глубины дома доносились звуки фортепьяно — кто-то разучивал новый романс. Пахло воском, духами и свежими яблоками — тот самый, уже знакомый Мише, домашний запах, который делал это заведение непохожим ни на одно другое.

Анна Марковна встретила их с обычным радушием.

— Дмитрий Алексеевич, голубчик! А мы уж заждались. И подпоручик с вами? Милости просим, батюшка. Девочки наши все на месте, скучают без кавалеров.

Ржевский, отогнав грустные мысли, сразу включился в привычную роль: шутил с хозяйкой, подмигивал девушкам, заказал вина и закусок. Но Миша его уже не слушал — он искал глазами ту, ради которой пришёл сюда сегодня.

Она сидела в углу гостиной, у того самого окна, где они разговаривали в прошлый раз. На ней было простое тёмное платье, волосы убраны в небрежный пучок, и в руках она держала книгу. Но когда Миша вошёл, она подняла голову, и их взгляды встретились.

Всё остальное перестало существовать. Миша подошёл к ней, сел рядом, взял её руку в свою.

— Женя, — сказал он тихо. — Я так рад тебя видеть.

Она улыбнулась — той самой, грустной и тёплой улыбкой, от которой у него каждый раз замирало сердце.

— И я рада, Миша. А я думала, вы сегодня в Павловске, с важными господами.

— Был, — кивнул Миша. — И всё это время думал только о тебе. О том, как вернусь и увижу тебя.

Они проговорили весь вечер. Миша рассказывал о Павловске, о пикнике, о том, как Ржевский открывал шампанское саблей, о графине, которая, кажется, начинает отвечать на его чувства. Женька слушала, смеялась, задавала вопросы, и в её глазах зажигались те самые искорки, которые делали её такой живой и настоящей.

Потом Анна Марковна принесла чай с вареньем и свежие булочки, пахнущие ванилью и корицей. Они пили чай, смотрели друг на друга, и Миша чувствовал, как с каждой минутой его сердце всё больше наполняется тем, что он не решался назвать любовью, но что уже было сильнее всяких слов.

Когда гостиная опустела и огни погасли, они поднялись наверх, в ту самую комнату, где уже однажды провели ночь. Комната была такой же уютной: та же лампа с розовым абажуром, то же большое кресло в углу, те же занавески на окнах. И та же Женька — ещё более родная и близкая, чем в прошлый раз.

Они сидели на кровати, держась за руки, и Миша говорил ей всё, что накопилось у него на душе за эти дни. О том, как он думал о ней, как ждал встречи, как понял, что она стала для него самым важным человеком.

— Женя, — сказал он, глядя ей в глаза. — Я знаю, что мои слова могут показаться тебе пустыми. Таких, как я, здесь было много. Они обещали, а потом исчезали. Но я не такой. Я правда... я правда хочу быть с тобой. Не здесь, не так. Я хочу забрать тебя отсюда. Хочу, чтобы мы начали новую жизнь. Вместе.

Она слушала его молча, и в её глазах сменяли друг друга надежда, сомнение, нежность и страх. Она слишком хорошо знала эту жизнь, чтобы верить обещаниям. Но в голосе Миши было что-то такое, отчего хотелось верить — хотя бы на миг, хотя бы на эту ночь.

— Миша, — прошептала она. — Ты даже не знаешь, кто я на самом деле. Откуда я родом, что со мной было, почему я здесь...

— Мне всё равно, — перебил он. — Мне важно только то, какая ты сейчас. И то, что я чувствую рядом с тобой.

Она посмотрела на него долгим, изучающим взглядом, потом вдруг улыбнулась — уже не грустно, а светло, почти счастливо.

— Какой же ты... странный, Миша Ренье.

— Странный, — согласился он. — Твой странный. Если ты захочешь.

Она не ответила словами. Она просто придвинулась ближе, положила голову ему на плечо, и они замерли в этой тишине, которая была красноречивее любых признаний.

А потом была ночь — долгая, тёплая, наполненная шёпотом, смехом, поцелуями и той особой, ни с чем не сравнимой близостью, когда два человека становятся одним целым, забывая о времени, о мире, о том, что ждёт за стенами этой комнаты.

Шампанское, которое они пили — лёгкое, искристое, с ароматом винограда и прохлады, — только подчёркивало это ощущение праздника, который они устроили для себя сами, вопреки всему. Миша говорил Женьке о своих чувствах, и каждое его слово было правдой — чистой, неподдельной, такой же настоящей, как её улыбка в свете угасающей лампы.

****

Утро наступило слишком быстро. Серый свет просочился сквозь занавески, разбудив Мишу мягким, настойчивым прикосновением. Он открыл глаза и первое, что увидел, — Женька. Она спала рядом, подложив ладонь под щёку, и во сне лицо её было безмятежным, почти детским. Тёмные волосы разметались по подушке, ресницы чуть подрагивали — ей снилось что-то хорошее, и от этого на душе у Миши стало тепло и спокойно.

Он лежал неподвижно, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить её. Смотрел, как свет медленно заливает комнату, как на стенах появляются золотистые пятна, как пылинки танцуют в воздухе. Пахло утром — свежестью, Женькиными духами, вчерашним шампанским и ещё чем-то неуловимым, что бывает только после таких ночей — запахом счастья.

Но вместе с теплом приходила и реальность. Он вспомнил свои вчерашние слова, свои обещания. И понял, что теперь они — не просто слова. Что он действительно готов на всё, лишь бы быть с ней. Лишь бы сделать её счастливой.

Женька пошевелилась, открыла глаза и, увидев его взгляд, улыбнулась той самой, тёплой улыбкой.

— Доброе утро, — прошептала она.

— Доброе, — ответил он, касаясь губами её виска. — Ты как?

— Хорошо, — сказала она, потягиваясь. — Очень хорошо.

Они лежали ещё немного, наслаждаясь этим утром, этой близостью. Но время не ждало. Мише нужно было возвращаться в полк.

Когда он одевался, Женька сидела на кровати, поджав ноги, и смотрела на него. В её глазах снова появилась та самая грусть, которую он видел в первый вечер.

— Миша, — сказала она тихо. — Ты правда... вернёшься?

Он подошёл, сел рядом, взял её лицо в ладони.

— Я вернусь, — сказал он твёрдо. — Сегодня же. Как только смогу. И мы поговорим. Обо всём. Хорошо?

Она кивнула, но в её глазах всё ещё жило сомнение. Слишком много раз она слышала такие слова. Слишком много раз они оказывались пустыми.

Миша поцеловал её, надел шинель и вышел.

****

На улице было свежо и сыро. Осеннее утро пахло мокрым булыжником, прелыми листьями и дымом из труб — тем особенным, городским запахом, который бывает только на рассвете, когда город ещё не проснулся, но уже начинает дышать. Где-то вдалеке прогромыхал первый утренний экипаж, залаяла собака, прокричал петух — обычные звуки, которые всегда казались Мише такими привычными, а сегодня вдруг стали частью чего-то нового, важного.

Он сделал несколько шагов и вдруг остановился. У ограды, прислонившись к чугунной решётке, стоял Мессир Баэль.

Он был одёт в тот же старомодный чёрный сюртук, и в утреннем свете его лицо казалось ещё более необычным — без возраста, без морщин, с глазами, в которых отражалась вечность. Он не смотрел на Мишу, но Миша почему-то знал, что тот ждёт именно его.

— Мессир, — сказал Миша, подходя ближе. — Вы... вы здесь с утра?

Баэль медленно повернул голову, и его взгляд — пронзительный, но не пугающий — остановился на Мише.

— Я здесь всегда, молодой человек, — ответил он своим тихим, глубоким голосом. — Вопрос не в том, где я, а в том, где вы. И где ваше сердце.

Миша смутился. Ему показалось, что этот странный человек знает о нём всё — и о Женьке, и о его чувствах, и о тех сомнениях, что живут в душе.

— Вы... вы видели? — спросил он неловко.

— Я видел не вас, — мягко ответил Баэль. — Я видел свет. Тот, что исходит от человека, который нашёл то, что искал. Вы нашли её, Миша?

Миша помолчал, потом кивнул.

— Кажется, да. Но... это так сложно. Она там, в этом доме. А я... что я могу ей дать?

Баэль посмотрел на него с той же спокойной мудростью, с какой смотрел всегда.

— Вопрос не в том, что вы можете дать. Вопрос в том, готовы ли вы принять то, что она может дать вам. Любовь — это не дар, Миша. Это... — он задумался, подбирая слово. — Это признание. Признание того, что другой человек становится частью тебя. И что ты готов нести эту часть, что бы ни случилось.

Он сделал паузу, и в этой паузе Миша услышал, как где-то далеко запела птица — первый признак того, что утро окончательно вступает в свои права.

— Она боится, — продолжил Баэль. — Она боится поверить, потому что вера делает нас уязвимыми. Но без этой уязвимости нет любви. Вы должны быть готовы не только обещать, но и доказывать. Каждый день. Каждым своим поступком.

Миша слушал, и каждое слово падало в душу, как семя в плодородную почву.

— Я готов, — сказал он твёрдо. — Я правда готов.

Баэль улыбнулся — той самой редкой улыбкой, которая делала его лицо почти человеческим. Он на мгновение прикрыл глаза, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя, а затем заговорил на английском — чистом, без акцента, но с той особой музыкальностью, что бывает только у стихов, рождённых в тишине.

"To love is to stand at the edge of a known world,
to feel the map in your hands go blank.
It is to build a bridge from the shore of yourself
to an island that may sink before you arrive.

She is afraid because she has counted the storms,
she has seen the wrecks washed ashore.
But you — you are not the storm, you are the harbor,
the one she never dared to draw in her dreams.

So go. Not with promises, but with presence.
Not with words, but with the quiet proof of your hands.
For love is not a destination; it is the journey
of two souls learning to walk the same tightrope,
blindfolded, yet never falling." (1)

Он замолк. Слова повисли в прохладном утреннем воздухе, смешиваясь с запахом мокрой листвы и далёкого дыма. Миша стоял, потрясённый. Он понял не всё, но почувствовал каждое слово — кожей, сердцем, самой глубиной своего существа.

— Что это, мессир? — спросил он тихо.

— Это то, что вы должны запомнить, — ответил Баэль. — А теперь идите. Идите и делайте то, что велит сердце. А судьба поможет тем, кто не боится идти до конца.

Он кивнул на прощание и бесшумно двинулся прочь, растворившись в утреннем тумане, как будто его и не было. Миша постоял ещё немного, глядя ему вслед, потом глубоко вздохнул и зашагал в сторону казарм. В голове у него была одна мысль: он вернётся. Сегодня же. И они начнут новую жизнь — вместе. Что бы ни случилось, что бы ни ждало впереди.

Примечания:
(1)
Любить — за край известного шагнуть,
Где карта в пальцах стерта добела.
Сам от себя к ней проложить маршрут
На остров, что уйдет под волны дна.

Боится. Бури по ночам считала,
И видела остовы кораблей.
Но ты — не буря. Пристань, что искала,
Но начертить в мечтах не смела с ней.

Иди. Не с клятвой — с ясностью во взгляде,
Не с речью — с тишиной надежных рук.
Любовь не крепость в розовом закате,
А путь двоих, где неизбежен круг —
Идти с повязкой, не видящей края,
По лезвию, но падать не желая...