Из записок сельской учительницы. Поездка в Польшу

  Глава 2. Лагерь смерти. 

 Пятого  июля ездили в Освенцим.
     Впечатление потрясающее…
     Всё, что я увидела, я знала из книг, фильмов. Но одно дело знать, совсем 
     другое  видеть всё это своими глазами.
     И вот что я увидела.
     Освенцим.  Лагерь смерти.
     Серое, барачного типа здание.
     Кирпич красно-серого цвета.
     Теперь это небольшой городок, в котором находится этот очаг смерти.
     Городок до сих пор носит название  этого страшного лагеря, будто постоянно 
     напоминая  миру о пережитом и настораживая мир: подобный ужас не должен
     повториться.
     Открыли лагерь 19 апреля 1943 года. Первым «руководителем» лагеря был Рудольф Гесс.
На территории лагеря двадцать восемь построек, площадь – шесть гектаров. К лагерю подвели ток высокого напряжения, огородили площадь  проволокой  под  высоким  напряжением.
Во время второй мировой войны  было построено тысяча таких лагерей, в  которых  погибло десять миллионов человек.
В Освенциме погибло около четырёх миллионов.
    Первоначально  лагерь  был  предназначен  лишь для поляков, но вскоре  стал общенациональным. Здесь погибли  представители  двадцати  восьми  национальностей  из  двадцати четырёх стран. Около тринадцати тысяч – русских…
Бараки  нельзя  сказать что  длинные, может быть, длиной метров десять?
Но в каждом таком  бараке содержалось  до  полутора  тысяч человек…
 По прибытии  заключённых  встречал  гитлеровский  врач (!!!) Кило. По своей тени (!!!) он  отправлял  людей  направо  и налево, то есть в барак или  на смерть.
Первая часть лагеря занимала  шесть гектаров…
175 га ?
     Общий вид лагеря, обнесённый  колючей  проволокой, - это  мрачного красно-грязного  и  серого цвета  бараки, без деревьев, с железными  воротами  входа  и почти у входа, недалеко  от  барака администрации  сооружение  казни – виселица, спланированная  самим Гессом.  Он  сам создал проект виселицы  для заключённых!   
  После окончания  суда  и  вынесения  приговора  - казни - казнили  Гесса  на такой  же виселице…
     (Мне кажется – это правильно. Что породил, то и получай. Заслужил, подонок).

    Бараки страшные. Но когда входишь в здание музея  и проходишь  мимо экспозиционных  витрин, не просто сжимается  сердце  от увиденного.  Мозг начинает  плавиться. Как можно такое  сотворить?!
    Четыре тонны человеческого  волоса  обнаружили  освободители  в бараках. Это не уничтоженные, а сколько ещё сожгли?!
    Смотреть на  сваленные  в кучу (в витрине) вещи заключённых:  чемоданы, одежду, детские  шапочки и прочее – спокойно  нельзя…
Вещи, золотые коронки, обувь…
     Всё, что удалось найти, выставили в зале музея.
     А первого октября тысяча девятьсот сорок третьего года в лагере применили  газ  Циклон Б уже в газовых камерах. Военнопленных  взяли из  больницы. Газирование  длилось  сорок   восемь часов. Первое. Затем -  следующая партия. В камеру завозили по восемьсот человек…
До этого использовали газовые печи.
Они тоже выставлены в павильоне…
Я записываю это сразу по возвращении из Освенцима, по свежей памяти,  хотя  забыть  такое  трудно, но всё-таки  лучше записать. Там по  ходу  экскурсии  я не смогла  делать пометки, цифры, даты, фамилии…
И  даже сейчас, вспоминая  всё  это, мне жутко. Не  могу представить, как  так можно? Это не человеки, это нелюди, машины без сердца. Человек не способен на такое…

    Мы подошли к газовой  печи. Странное  сооружение: железная "башня",  как наши "буржуйки", только высокие и одинаковые по своей высоте. В центре – как это называют: дышло(?), короче, печь; к ней на середине роста человека  подведены  рельсы  с коляской,  на которую сажают (или кладут уже мёртвого?) человека  и отправляют в печь, где температура  тысяча  двести  градусов.
   Это можно пережить?

    А уголь в топку  кидали  другие  заключённые.
А ещё меня потрясли маленькие камеры  (как в общественном туалете: много дверей, ноги видны), белые двери совершенно  не похожие  на убийц, скорее  на  душевые  кабины. И вот  в такие камеры заводили людей, закрывали там  (а сесть в камере нельзя, только стоять!) и через какое-то время  пускали  газ… в виде душа!

    Газовая  печь – температура 1200 градусов. Но газовые печи экономичнее  просто  расстрелов. (Какой цинизм.) Выполняли  эту работу  пленные  -  подавали  кокс  в газовые  печи.  Делать это чаще всего заставляли  евреев. Их потом  тоже сжигали.

    Потом нас проводили в барак показать  камеры.  Это ещё  то зрелище.
    Нас завели  в  барак,  где содержали советских  военнопленных. Это серое здание, камеры  маленькие,  двухъярусные нары, застеленные  соломой. Нары  длиной  метра два-два с половиной. Этот кусочек  барака  сохранили  в первозданном  виде. Вероятно, нары располагались по обе стороны помещения, сейчас  это   "экспонат" односторонний,  естественная  часть помещения. Находилось в такой камере  до ста двадцати человек. Как умещались, представить трудно. Да и смотреть  на это невозможно. Комок подкатывает к горлу, слёзы выступают  непроизвольно.  И не только у женщин. Вытирали  глаза  и наши  мужчины,  ведь все они прошли  военную службу.  И  блестящих глаз не стеснялся  никто.

    В глубине лагерного двора, между двух  зданий – стена смерти. Здесь приводили в исполнение  "решения  военного трибунала",  возглавлял  этот  акт  Миллер. Расстреливали  у стены советских офицеров, комиссаров, коммунистов.  Двадцать тысяч человек встретили здесь  свой последний час. И не только те, у кого сохранились  нашивки офицеров и комиссаров,  были и коммунисты,  выданные  фашистам предателями ... Предателей  хватало  всегда и везде. Глупые,  думали, что  предательство  сохранит  им  жизнь!  Нелепо думать, что после предательства  тебя помилуют – нигде и никогда  не  сохраняют  жизнь  предавшим  своих товарищей  и Родину…
    Немцы, как и все военные,  презирали  предателей,  они использовали  таких  военнопленных  только  до того момента, пока те приносили  им  какие-то сведения, пользу. Выпотрошив,  уничтожали.
Эмоций от посещения лагеря много, всё описать трудно.

     Была у нас здесь и встреча с бывшим узником лагеря, поляком.  Имя  его, я,  естественно,  потрясённая  увиденным,  не запомнила.  Зато внешность – перед глазами. Высокий, сухощавый мужчина,  лицо в морщинах, работает в музее, в первом  зале в киоске с литературой.  Мы встретили его здесь. Я подошла к нашей группе, когда разговор уже был в разгаре. Его о чём-то спрашивали, и он, завернув рукав серого пиджака,  показал нам выбитый лагерный номер. Потом сказал, что есть три кассеты с документами о лагере и эти фильмы показывают посетителям, только они все разные.

     Для советских экскурсий  крутят  относительно жёсткие кадры. Немного больше кровавых преступлений  показывают  другим  группам  из  Европы и Америки. И самые жестокие кадры обращения  фашистов с заключёнными  видят  немецкие группы. Их нервную систему не щадят:  немцы  должны  знать, какой ужас принесли в мир их предки…

    Не знаю, может быть, так и надо.  Хочется верить, что подобное не повторится. Только история напоминает нам о другом: Германия (как бы не называлось  немецкое  государство) в каждом веке  осуществляла походы в соседние страны и начинала войны…

    Хорошо, если в ГДР выросло поколение новых немцев, с  иным пониманием мира, с памятью об этой страшной войне и роли в ней немецкой  нации.  Но ведь и там есть семьи, в которых кто-то воевал  на восточном фронте. Вот эти-то пусть смотрят и помнят о зверствах  предков, чтобы, упаси Боже, не возгордиться своими "героями".
     Надежда умирает последней…
     Мы, конечно же, купили брошюры о лагере смерти. А я ещё купила книгу-дневник  Рудольфа Гесса (он  ещё  и дневник  вёл, записывал  свои злодеяния и мысли!).

Своим ученикам я расскажу о том, что видела  здесь. Как это получится, не знаю…


       Лодзь.

.     В этом городе  есть  памятник и история, которые перебивают все впечатления от экскурсии по городу. Город как все города Польши.
 А запоминается музей и памятник погибшим детям.
Памятник представляет собой Сердце Матери, лопнувшее  от страданий за своего ребёнка, потому что фашисты уничтожали детей, использовали их органы для опытов, и просто убивали…

      Постамент и сам памятник из белого мрамора, величиной, наверное, с пятиэтажный дом; огромное  сердце  посередине разделённое сквозной трещиной – и ничего более, только  это разбитое сердце.
      Я не могу вспомнить, есть ли там  табличка или какие-то выгравированные слова – настолько  потрясает этот образ горя, страданий, невосполнимой потери…
Только сердце высится на пустой площади (пространство вокруг, действительно, пустое: ни деревца, ни скамейки). И это вызывает необыкновенное волнение, боль от содеянного  фашистами. Тем более, что  к памятнику подходишь после осмотра музея. Музей этот посвящён уничтоженным  детям, потрясает не меньше Освенцима.
Здесь тоже лагерь смерти -  лагерь смерти  детей.

      Такие  же кипельно  белые кабины для убиения, вещи, фотографии фашистских  деяний. Но меня более всего потрясла стена с фотографиями  детей. Весь прогал  между несущими стенами  комнаты музея  оборудован  как фотоальбом  погибших  детей.  Фотографии одного  формата. Среди этой  фотовыставки  привлекают  внимание пустые  рамочки.  Мы спросили, почему  здесь только надписи, без фотографий?  Ответ нас шокировал… Посетители  музея  из разных стран  узнают  на этих  фото  своих  близких, пропавших  в годы  войны, и  просят  фотографии  как  единственную  память о родственниках…
     Трудно  представить  состояние  человека,  вдруг  увидевшего  фото пропавшего в годы войны родственника и узнавшего  его трагическую судьбу  через  много лет…
     Отголоски  войны  не  оставляют  нас  и в  мирное время. Спустя годы находят преступников военного времени и осуждают.
     Видимо, сторонники и блюстители фашистского  закона, избежав наказания сразу после войны, затерявшись  среди мирного населения,  скрыв  своё прошлое,  считают, что  всё осталось там, в  прошлой жизни, а теперь они,  изменив имя,  живут  с чистого листа.
     Нет! Так  не бывает. Ответ  держать  за  свои  действия,  за свои мысли и убеждения, а может быть, за душевную  слабость  будет каждый преступник, пока живы свидетели преступлений, пока живёт память о злодеяниях фашистов в наших сердцах.
      Почти через двадцать лет было обнародовано  преступление  Евгении Палье – надзирательницы  детского лагеря смерти  в городе Лодзь. Ей удалось в сороковые годы затеряться в потоке пострадавших от фашистского  режима  поляков, сменить имя и устроиться  на работу… в  детский садик.  Парадокс. Очень страшный.
Надзирательница,  жестокая, жёсткая блюстительница  фашистского режима и - воспитательница детского сада. Тихая, незаметная, ничем не привлекающая   внимание  властей. Но  зло  наказуемо.  Всегда.
      Её кто-то узнал совершенно  случайно.  А  в наше время люди ещё связаны  с войной судьбами  своей  семьи, своего народа, своей  страны и даже незначительные подозрения  несёт  в соответствующие  органы. Слишком кровоточат раны военные  и сегодня…
     Стали "копать".  И выяснили: преступница. Изобразить  непричастность, ошибку  надзирательнице  не  удалось. Нашли и осудили...

      А сегодня у нас посещение трудового коллектива. Должны же советские  экскурсанты увидеть, как трудятся польские рабочие!
      Нас привели на фабрику,  или завод, где выдувают стекло. Интересно. Большой цех, какие-то печи.  Наверное, в них "закаливают" изделия? Станки, тоже незнакомые – не видела раньше никогда.  Я плохо слушала рассказ сопровождающего, потому что моё внимание направлено на стеклодувов.  Молодые мужчины, обнажённые по пояс, прикрытые большими фартуками, выдувают (вживую, губами!) колбы. Я никогда не видела, как делают хрустальную, да и просто стеклянную посуду – а, собственно, где и когда я могла это увидеть? В нашем городе такого предприятия нет. Это  во-первых. Во-вторых, вообще, что я могла видеть в своей жизни? Школу, завод, на который нас водили на практику.  В моё время в учебной школьной  программе выделялся один день для производственного обучения, в который мы не учились, а ходили  в механические цеха нашего приборостроительного  завода  и до обеда  работали  на станках – токарных, фрезерных  и других.  После знакомства со станком нам давали задания и мы работали сами, а преподаватель ходил по цехам, в которые  мы были  распределены и следил, чтобы не волынили, помогал, если не получалось. Наш трудовой день длился до трёх часов. А вечером  приходили на дополнительные занятия по математике, хотя день считался свободным от уроков. Но наша Екатерина Григорьевна думала иначе: зачем понапрасну терять время – и назначала нам дополнительные занятия. И мы все ходили на эти не запланированные уроки, независимо от того, какую оценку ты имеешь по математике… В ВУЗе тоже подобной практики не было. А после института – опять школа.  Правда, в селе, где я отрабатывала после института положенные три года, нас очень хорошо познакомили с сельским производством. Вместе со школьниками нас привлекали к работе на току во время уборки урожая, посещали с учениками и МТС. Короче, где требовалась помощь совхозу, туда и направляли школьную "скорую помощь".

     Поэтому здесь я во все глаза следила, как, надувая щёки, рабочие создают колбы, потом их обжигают в печах. Очень интересно. А я вообще-то очень любознательна: мне  всегда  хочется знать то, о чём представления не имею…
Но на этом  знакомство  с производством не закончилось. Вечером местные профсоюзы пригласили нас в заводской клуб на встречу с рабочими, на так называемое  общение с "простыми поляками"

     Потрясающая встреча, многое открывшая  нам  тогдашнее  состояние  определённой  группы  общества, особенно, если  рассматривать встречу  с политической точки зрения. А мы, советские учителя, мало были знакомы с внешнеполитическими  интригами,  и многое за кардоном  принимали за чистую монету. Это уже вернувшись из поездки и просматривая и дополняя свои  дневниковые записи (а дневник я веду ежедневно с класса шестого), начинаешь понимать всё иначе, осмысливать.
 Но возвращаюсь к той встрече.
     Наше изумление  увиденным  в цеху, было приятно рабочим. Некоторые из них охотно отвечали на наши вопросы и столь же охотно рассказывали и показывали этапы создания  своих изделий. Из этих прозрачных колб рождались хрустальные светильники прямо на наших глазах.  Кажется, простые стаканы здесь не делали или нам это не показали…

     А вечером мы пошли на встречу в клуб.
     Большой, светлый зал, с антресолями, где были накрыты столы. Центр свободен для танцев и общения.  Мы с Леной сидели за небольшим столиком  с  двумя девушками и разговаривали. Они понимали по-русски. Девушки отвечали на наши вопросы, но сами ничего не спрашивали. Были немного скованы и ушли очень рано. На наш вопрос, почему так рано уходят, время ещё "детское", - было часов восемь – они ответили, что им рано вставать, пора ложиться спать. Их рабочий день начинается в шесть часов утра. А спать они ложатся уже в десять вечера.  Обидно, но что делать – график.

     В центре зала было многолюдно и шумно. Чувствовалось, что хозяева (профсоюзные деятели) хорошо приложились к спиртному и, обступив наших мужчин – Валеру, Сергея и ещё кого-то – что-то пытаются им доказать или в чём-то убедить.
 Уже в отеле мы узнали тему их беседы. Наши номера были на разных этажах и, поднимаясь в свой номер, мы с Леной увидели Валеру (руководителя) и Сашу-спортсмена, сидящих в холле с довольно удручённым видом. Подошли. И вот что мы узнали.
     На встрече, хорошо поддав, профсоюзные деятели решили просветить наших руководителей. Они обступили Валеру и Сергея и стали им рассказывать, как они недовольны правительством. "Вон, видите, красные крыши? – показывали на крыши домов за окном, - там живут комуняки. Мы их уничтожим всех! Они не нужны…" - и далее как обычно, возмущаясь своим правительством и "зависимостью"  от СССР. Именно этот эпизод мы увидели со своих антресолей. Валера, естественно, пытался  как-то развернуть разговор с ними в другое русло. Но это получалось плохо. Обязательно каким-то образом нить беседы возвращалась  к  созданию  организации, которая изменит польское общество, возродит национальное достоинство  поляков, вернёт свободу, которая сейчас ущемляется правительством.   Да-а! Ситуация…

     Мы спросили, почему они не идут в номер.  За Валеру ответил Сергей: "Они подставляют ему девушку!" Как подставляют? Для нас история оказалась  киношной, настолько необычно  было наблюдать подобное в дружественной нам стране. Вот это номер!
     Вечер закончился и все разошлись. Валера вошёл в номер, а там сидит девушка. Зачем она пришла, да ещё в отсутствие хозяина?! Уже поздно для  посещений и не очень приличны такие посещения. Но дама на эти вопросы не отреагировала. Тогда Валера вышел сам и проводил её. Но вернувшись в номер, он снова застал там даму… Мы, глупые и целомудренные гражданки СССР, не могли понять, зачем женщина, чужая, врывается в номер к мужчине  и,  когда ей предлагают уйти, пытается каким-то образом остаться и привлечь к себе внимание этого мужчины.
      Валера объяснил просто: её цель скомпрометировать его; как только он проявит к ней интерес (любого вида!), в номер ворвутся корреспонденты и эта сенсация облетит весь мир. А его карьера в СССР будет завершена. Отработанный приём для слабаков  или чрезмерных  джентельменов.  Ну прямо какой-то шпионский фильм!  Разве такое возможно?! Мы с Ленкой шокированы. К  нам подошли ещё оба Саши – спортсмен и директор и  эти  наши мужчины  решили идти в номер вместе с Валерой, особенно после его слов, что сценарий банален и известен. Такое у них в обкоме уже бывало с руководителями туристических групп. Доказать, что это подстава невозможно. Если хоть один раз вспыхнул  огонёк съёмки.
Это было для меня открытием. И это открытие ещё более осложнило моё отношение к стране…
       Закончилась история просто: нашим мужчинам пришлось сопровождать Валеру в номер и некоторое время там оставаться, чтобы дама могла уйти. Номер служб, или тех, кто это срежиссировал, не прошёл. Вот так. Захотел увидеть западный мир – держи ухо востро, а глаз – острым… И это в так называемой дружественной нам стране народной демократии, стране Варшавского договора. А что тогда ждать в странах капитала? Может быть, удасться и это узнать, если меня пустят в эти страны капитала…

       Ну вот, наверное, я описала всё самое главное в нашем первом  загранпутешествии.
       Интересным наблюдением этой поездки я бы ещё  сочла наше возвращение.
За время путешествия группа достаточно сплотилась, кроме двух наших красавиц, которые отделились от нас с самого начала. Я не помню их среди тех,кто ходил в Освенцим, на завод и на прочие экскурсии. Они с первых дней уединились с нашим гидом и, вероятно, составили свой план знакомства со страной.
      Внимание к себе они привлекли, когда мы пересекли границу, в Бресте. Советские пограничники вошли в купе, посветили фонариком и удалились, проверив лишь документы.
      Однако, если происходит ЧП, об этом гудит вся группа. Слух о том, как  осматривали  купе наших  девушек,  сиреной пронёсся по вагону. У них проверяли чемоданы и всё, что можно проверить. Даже, говорят, вазы с цветами (откуда цветы?!) Не знаю, насколько это верно, но гудели все купе.  Странно и необычно всё это. Ну, погудели и забыли.
      Зато волнение более значимое (как тогда показалось) вызвало пересечение границы. Все выскочили из купе в тамбур  и,  всматриваясь  в  поля, мелькавшие за окном, вопили: "Ура! Мы дома!"