Стакан томатного сока

Стакан томатного сока.

Я не знаю, почему именно томатный. Возможно, бармен руководствовался той же древней мудростью, что и врачи, прописывающие рыбий жир: «Пей, даже если не хочешь, это полезно».

Когда стакан опустился передо мной на стойку, он даже не дрогнул. Ни одной ряби на поверхности. Сок стоял с таким видом, будто только что вышел из кабинета психиатра и теперь точно знает, кто в этой вселенной главный. Плотный, тяжелый, непроницаемый.

Возможно, это было просто игрой света. Но цвет — цвет был густым. Не розовым, не оранжевым, а именно красным, той особенной красной, которая бывает у кирпича после дождя или у закатов в фильмах Альмодовара, когда страсть вот-вот перетечет в убийство.

Я сделал глоток.

Сок потек внутрь, и это было не питье, а принятие решения. Он двигался медленно, как тяжелая артиллерия на учениях. Соленый. Терпкий. С легкой горчинкой, которая намекала, что этот парень повидал жизнь и ему плевать, нравится он тебе или нет.

По краю стакана, там, где ткалась пена, вилась ниточка сельдерея. Тонкая, зеленая, одинокая. Она торчала из красной бездны, как последняя телеграмма с тонущего корабля, и в ней было больше смысла, чем во всех новостях этой недели.

Где-то на заднем плане таял лед. Ему не повезло. Лед был статистом, случайным гостем, который зашел погреться и вдруг понял, что попал в вечность. Он тихо звенел, растворяясь в своей участи, и этот звон был похож на смех человека, который только что осознал абсурдность бытия.

Я пил и думал: если существует ад, то в нем подают томатный сок без соли. Бесконечно пресный, бесконечно равнодушный. На веки вечные.

А если ада нет — что ж, этот глоток я запомню надолго. Потому что послевкусие осталось на губах, как морская память, и хотелось еще. Хотя бы для того, чтобы снова почувствовать, как что-то густое и живое входит в тебя и напоминает: ты еще здесь. Ты еще можешь чувствовать вкус. Даже такой упрямый, как этот.

Вечером, когда всё уже случилось или не случилось — что, в общем, одно и то же, — они наливают томатный сок. В высокий стакан, до краёв. Солонка стоит рядом, на столе, покрытом липкими кругами от предыдущих стаканов. Соль крупная, серая, не та, что в красивых мельницах, а простая, из пачки. Щепотка. Две. Три — если день был особенно длинным.

Потом они долго мешают ложкой, и красная густая жидкость ходит кругами, как мысли, которые не давали покоя с утра. Ложка звякает о стекло — раз, другой, третий. Этот звук остаётся в тишине надолго, как эхо.

Томатный сок с солью не пьют залпом. Его пьют медленно, смакуя горечь и соль, чувствуя, как холод растекается по пищеводу, а потом — по всему телу, успокаивая, усмиряя, примиряя с тем, что случилось сегодня. С тем, что не случилось. С тем, что уже никогда не случится.

В этом вкусе есть что-то первобытное. Кровь земли. Гуща жизни, которую процедили, посолили и подали как утешение. Никакой сладости. Никакой лжи. Только соль и кислота, только память о солнце и о том, как оно жгло когда-то, давно, когда ещё верилось, что завтра будет лучше.

Они сидят у окна или на балконе, или просто на кухне, где пахнет газом и вчерашней едой. Смотрят в темноту. Или в стену. Или в никуда. Стакан тяжелый, холодный, надёжный. Единственное, что сегодня не обмануло.

Соль оседает на губах белым налётом. Её не стирают. Она должна остаться. Как знак. Как метка того, что ты был здесь, в этом дне, и выпил его до дна, вместе с горечью и солью, вместе с этой странной, ничем не объяснимой благодарностью, что день вообще был.

Потому что завтра может не быть. Или будет — снова соль и кислота, снова стакан и ложка, снова этот вкус, в котором нет надежды, но есть что-то другое. Что-то, ради чего стоит дожить до вечера.

Томатный сок с солью не лечит. Он не обещает ничего. Он просто есть. Как этот вечер. Как дыхание. Как то, что остаётся, когда уходит всё остальное. И в этом его странная правда: иногда достаточно просто соли на языке и холода в руке, чтобы понять — ты ещё жив. Ты ещё здесь. И это уже немало.