Протокол тишины. подражатель. глава 4

Архив пах. Пах временем — сладковатой пылью разлагающейся бумаги, химической горечью старых фотокарточек и вечной сыростью бетонных стен. Воздух здесь был густой, неподвижный, как в склепе. Я щёлкнул выключателем, и длинные люминесцентные лампы над стеллажами заморгали, прежде чем загореться неровным, больным светом.

Я не был здесь с тех пор, как закрыл папку. Семь месяцев. Казалось, должен быть слой пыли. Но стол, за которым я сидел тогда, ночами, был чист. Следы влажной тряпки. Кто-то убирался.

Я нашёл свой старый ящик. Не оцифрованную копию, которая жила в защищённой сети. А физический массив папок, коробок с вещдоками, альбомов с фотографиями. Тяжёлый, заляпанный пятнами от кофе и обведённый жёлтой предупреждающей полосой с надписью «Кас-1-6. Хранить вечно».

«Хранить вечно». Ирония была горькой, как полынь.

Я вытащил первую папку. Дело №1. «Пустырь». Тот самый. Тот, что только что родился заново. Картон шершавый под пальцами. Я открыл его, и знакомый холодок пробежал по спине. Здесь не было цифровых копий, удобных для поиска. Здесь была плоть расследования. От руки написанные первые протоколы осмотра, с помарками и неразборчивыми подписями дежурных. Фотографии 6х8, матовые. На одной из них — тот самый треугольник масляного пятна, обведённый чернильной ручкой. Рядом пометка: «Возможно, с ТС? Проверить».

Я взял лупу. Рассматривал не изображение, а бумагу вокруг него. Поля. И увидел.

Свой почерк я знал — угловатый, с сильным нажимом. Это был не мой. Кто-то другим, более аккуратным и мелким почерком, вывел на полях: «След не от ТС. Статичное пятно. Машинное масло? Проверить близлежащие гаражи (см. список на стр. 45)».

Сердце замерло. Я листал страницы. Пометки были не везде. Но они возникали, как следы невидимого зверя, на самых разных документах. Возле описания состояния ногтей жертвы: «Грязь под ногтями не соответствует грунту на месте. Принесена откуда-то?». Возле результатов первичного токсикологического анализа: «Следы димедрола. Не указано в заключении. Почему?».

Кто-то читал это дело. Не просто читал — изучал, вдумывался, задавал вопросы. Вопросы, которых не было в официальном расследовании. Вопросы, которые вели куда-то в сторону.

Я откинулся на спинку стула, и скрип разорвал тишину архива. Звук был таким громким, что я вздрогнул. Кто? Кто имел доступ? Команда была небольшая. Я, следователь Коровин (умер от инфаркта два года назад), эксперт Савельев, профилировщик из центра… и консультанты. Психиатры.

Я вскочил и начал лихорадочно рыться в коробках. Где-то тут должна быть папка с консультационными заключениями. Я вывалил содержимое второй коробки на стол. Бумаги, конверты, диски посыпались с тихим шуршанием. И вот она — тонкая папка «Заключения специалистов».

Их было трое. Двое из государственного центра. Их выводы были сухи, полны профессионального жаргона и сводились к «антисоциальному расстройству личности, садистским наклонностям». А третье… Доктор Артём Леонидович Волынский. Частный практик, приглашённый на раннем этапе, когда мы хватались за любые ниточки. Его заключение было длиннее. Оно не столько давало портрет, сколько задавало странные, философские вопросы. «Что для субъекта означает тишина? Не отсутствие звука, а активное, творческое начало? Не убийство как таковое, а создание „произведения“ в вакууме? Возможно, мы имеем дело не с маньяком, а с художником, чья краска — это прекращение жизни».

Я помнил его. Спокойный, с умными, чуть усталыми глазами. Он задавал вопросы, которые тогда казались отвлечёнными. «А вы не чувствуете, следователь, что он вас учит? Учит видеть тишину?»

Я тогда отмахнулся. Считал это психоаналитическим бредом.

А теперь я смотрел на поля его заключения, подшитого в дело. И там, на полях, тем же мелким, аккуратным почерком, были ответы. Будто диалог с самим собой. Возле фразы «художник, чья краска — прекращение жизни» было написано: «Нет. Дирижёр. Жизнь — это шум. Он его останавливает. Начинает тишину. Это не живопись. Это музыка. Совершенная, потому что её не слышно».

Ледяные пальцы сжали мне горло. Это был не просто сторонний наблюдатель. Это был… соавтор. Человек, который не просто понимал Кассира. Он вникал в его суть глубже, чем любой из нас. Глубиной, граничащей с отождествлением.

Я схватил телефон, чтобы позвонить Савельеву, узнать, где сейчас Волынский, что с ним. Но в этот момент моя рука зацепила край коробки, и что-то упало на пол с тихим, металлическим звоном.

Я наклонился. На сером линолеуме лежал старый, потёртый диктофон. Не цифровой. Кассетный. «Веб-Мастер», ещё советской сборки. Он не должен был здесь быть. Я не помнил, чтобы изымал такой.

Словно во сне, я поднял его. Батарейный отсек был пуст. Я потянул крышку кассетного отсека. Внутри лежала кассета. На наклейке ручкой было выведено: «Протокол допроса №4. Фон».

Сердце забилось так, будто хотело вырваться. Допрос №4… Это был тот самый, последний допрос Кассира перед передачей дела в суд. Тот, где он говорил про музыку.

Я нашёл в ящике стола две потёртые батарейки «АА», вставил. Диктофон ожил, красный светодиод загорелся тусклым пунктиром. Я нажал «PLAY».

Сначала шум — шипение ленты, фоновый гул вентиляции. Потом мой собственный голос, усталый и раздражённый: «…повторяю вопрос. Ваш мотив?»

Пауза. Длинная. И затем — голос Кассира. Спокойный, безэмоциональный, как диктор на погоде. Но теперь, сквозь шелест плёнки, я услышал в нём то, чего не замечал тогда.

«Я уже сказал. Вы слушаете, но не слышите. Весь мир кричит. Кричат машины, кричат люди, кричит ваша совесть. Я… даю паузу. Вставляю тишину в партитуру мира. Это… милосердие».

И тут, на фоне, едва уловимый, почти сливающийся с шумом — другой звук. Короткий, лёгкий вздох. Не мой. Не Кассира. Кто-то ещё был в той комнате. Или слушал запись потом.

А потом, поверх окончания фразы, прямо на плёнку, другой рукой (или тем же?) был записан шёпот. Настолько тихий, что я прижал диктофон к уху.

«…милосердие. Да. Именно так. Совершенная формулировка».

Щёлк. Плёнка кончилась.

Я сидел в полной тишине архива, но теперь эта тишина была наполнена смыслом. Она была живой. Она слушала. Она комментировала.

Я положил диктофон на стол, и моя рука дрожала. Погружение в молчание было окончено. Тишина заговорила. И её первый вопрос был обращён ко мне.

Кто все эти годы был самым внимательным учеником Кассира? Кто вёл с ним диалог на полях протоколов? Кто записал на плёнку своё одобрение?

Я посмотрел на имя в заключении. Волынский.

Надо было его найти. Срочно.

Но что-то внутри, холодное и тяжёлое, подсказывало: я уже опоздал. Игра с тишиной велась давно. А я только что включил запись.

Купить книгу можно на Литрес, автор Вячеслав Гот. Ссылка на странице автора.