Из незабытых времен

                Куприян Григорьевич СЫЧЁВ







                ИЗ НЕЗАБЫТЫХ ВРЕМЁН

                Мемуары простого человека




















                Калининград 2024 г. 
               
 
               





                ПРЕДИСЛОВИЕ

В основу этой книги легли мемуары моего деда – Сычёва Куприяна Григорьевича. Он родился 23 сентября 1919 года. Между собой в семье мы, внуки, называли его «дед Костя». Костей называла его и жена – моя бабушка Ефросинья Васильевна. Дедом он приходился мне по отцовской линии, и был у меня один. Отца матери я никогда не видел и, к сожалению, даже не знаю, как его звали. Сейчас уже и спросить не у кого. Оттого эти воспоминания деда Кости (Куприяна Григорьевича) для меня и его потомков представляют огромную ценность.
Деда я помню с ранних лет своей жизни, мы проживали с ним в одном городе. Какое-то время, когда я был школьником, мы жили в одном подъезде, и я видел его каждый день, а потом, когда я уже сам стал отцом, моя семья пару лет жила с дедушкой в его квартире. Бабушка к тому времени уже умерла.
Каким я его помню? Это был небольшого роста, коренастый, крепкий здоровьем, «рукастый», как говорят в народе, мудрый мужичок. В 1972 году он вышел на пенсию и с тех пор, кроме огорода, нигде не работал. Огород и дача стали смыслом его жизни. На даче дед держал нутрий и иногда поросят. В саду и огороде выращивал фрукты и овощи. Дед сам выделывал шкурки нутрий, а бабка шила из них шапки. Эти шапки они сдавали в комиссионный магазин, и вырученные за них деньги были неплохой прибавкой к пенсии. Дед умел обращаться с деньгами, был очень экономным, неприхотливым в еде и в быту. В их доме было всё, что требовалось по тем временам для комфортной жизни. Он не страдал хроническими болезнями, вообще редко болел, до самой смерти сохранял ясный ум и даже мог позволить себе крепко выпить. Умер он в ночь на тридцатое марта 2007 года. Утром не ответил на звонок телефона, и мы с отцом поехали узнать, что случилось. Войдя в квартиру, обнаружили его мёртвым. Он лежал на спине, в одежде, на полу при входе в кухню. В руках у него была пачка столовой соды. Было понятно, что смерть настигла его внезапно. В кухне горел свет…
                Владимир Сычёв
 
                Нет ничего более живучего,
                чем воспоминания.
                Гарсия Лорка,
                испанский поэт, драматург

                ~~

 «Дорогой сын Юра, внуки Вова и Саша, внучки Лена, Света и Таня, вы продолжение своих предков, знайте и помните, кем они были, как и где жили, вспоминайте о них, вдумайтесь в их жизнь, сопоставьте её со своей. Хорошее из их жизни – оставьте себе, а плохое – оставьте для истории. Всё, что я знаю о нашем роде и родственниках со слов своего деда с бабкой, отца и матери, своих родных дядек, я передам вам. А о них самих и о своей жизни я расскажу сам всё, что помню, всё, что осталось в моей памяти».
                Ваш отец и дед Сычёв Куприян Григорьевич         
                ~~

                ПОСВЯЩАЕТСЯ МОИМ РОДСТВЕННИКАМ,
                УМЕРШИМ И НЫНЕ ЖИВУЩИМ               

                Глава первая               

                ДОМ В СЕРЕДИНЕ СЕЛА
               

    Каждому человеку необходимо знать и помнить свою родословную. Каждый обязан передать её своим детям и внукам, а если повезёт, то и правнукам. В ней всегда найдётся много поучительного и интересного. В моём случае проследить такой длинный путь очень сложно, ведь тогда вести дневники простым людям не приходило в голову. Но, к большому счастью, тогда наши деды, бабушки и отцы обладали удивительной памятью и до самой своей смерти хорошо помнили прожитую жизнь. Их рассказы легли в основу данной повести.
 На северо-западе в треугольнике, где сходятся границы Украины, Белоруссии и России, в былые времена простиралась Черниговская губерния. Это был очень красивый, богатый край с огромными прекрасными лесами, дубовыми и берёзовыми рощами, озёрами, родниками и реками, с обширными хлебными полями, зелёными лугами и умеренным климатом. Природа не обидела людей, живших в тех местах. Она щедро давала им хлеб, разнообразные фрукты и овощи, грибы, ягоды и даже арбузы с дынями. В каждом подворье росли большие фруктовые сады, пестрели клумбы с цветами. В деревнях и сёлах было много долгожителей. Я знал людей, которым, с их слов, было 120–130 лет.
Долгую и красивую жизнь прожили мои дедушка и бабушка. Мой дед Сычёв Афанасий Фёдорович прожил 87 лет, умер в 1930 году, а бабушка Сычёва Дарья Ивановна прожила 116 лет – родилась в 1834 году и умерла в 1950-м. Родились и жили они до знакомства в разных старообрядческих сёлах – Шеломы и Перевоз. Эти сёла находились недалеко друг от друга, примерно в 10-ти километрах. Село Шеломы располагалось тогда в Новозыбковском уезде Черниговской губернии. Первыми поселенцами здесь были евреи, а первым из них, по преданию, был еврей Шелом. Отсюда и пошло название села – Шеломы.  А в том месте, где сейчас стоит с. Перевоз, когда-то была паромная переправа, по которой через реку Ипуть с берега на берег перевозили людей и различные грузы. Отсюда и пошло название села – Перевоз. Позже в этих сёлах  стали  селиться старообрядцы – наши предки. Это люди, которые не приняли реформу Православной церкви, проводимую патриархом Никоном в середине шестнадцатого века. Старообрядцы не курили, носили бороду, молились не в церкви, а в молельне. Священник у них службу служил в накидке, а не в рясе, крестились староверы двумя перстами. Центр старообрядчества находился в Новозыбкове, там есть старая деревянная молельня, которой больше четырёхсот лет. 
Помнит наш край Наполеона, помнит поляков, немцев и итальянцев – всех этих завоевателей тянуло на наши богатые земли. Но наш народ оказывал им достойное сопротивление и выгонял их туда, откуда они приходили.
Забегая вперёд, скажу, что в 1918 году в наши края пришли немцы, они стояли по сёлам и жили в хатах сельчан. Расквартировали их и в доме моих деда и бабки. Вели они себя как завоеватели. Грабили и делали всё, что хотели. Местное население должно было их кормить и обслуживать. Стояли они здесь всю зиму и весну, а потом Красная Армия их выгнала. Но в августе 1941 года немцы опять пришли в село. С ними пришли и итальянцы. И вновь грабежи и насилие. Итальянцы, нужно отметить, к местному населению относились лучше, чем немцы, и немцы из-за этого им не очень-то доверяли.
   До 1760 года уездным городом в губернии был город Новое Место. Через него проходила дорога из Петербурга в Киев. По преданию, когда Екатерина Вторая ехала с князем Потёмкиным через Новое Место в Киев, горожане, как ей показалось, плохо её встретили, и она приказала город сжечь и построить новый на пять километров выше, у реки Зыбкой. Так появился город Новозыбков. И развивался он как торговый купеческий город. Были построены новые дома, улицы и длинные ряды магазинов, которые называли «хоры». После революции в одном из таких хоров был открыт «ТОРГСИН», где за золото, серебро и валюту можно было купить всё что угодно. В особенности в период голода 1932–1933 годов. Это был самый красивый магазин, состоящий из двух залов,  отделанных позолотой, с картинами на стенах и сияющими люстрами на потолке. Хоры были самым излюбленным местом у горожан. Магазины работали с 11 часов утра до 23 часов вечера. Витрины этих магазинов были очень красиво оформлены, люди тут совершали покупки, назначали и деловые встречи, и свидания. В августе 1941 года хоры были взорваны отступающей Красной Армией, возможно из-за того, что из подвалов не смогли вывезти продукты и товары, которых там хранилось великое множество. Когда я после войны в 1945 году приехал в Новозыбков и прошёлся по центру города, я испытал душевную боль. Хоры лежали в руинах, кругом разрушения и битый кирпич. Потом, через десять лет, на месте хоров построили улицу с новыми домами.
Другой достопримечательностью города был старинный парк с вековыми деревьями, аттракционами и летним театром, где всегда было многолюдно и очень весело. Рядом с парком по одну сторону располагался старинный собор, по другую – тюрьма и стадион. Нельзя не отметить и два прекрасных городских озера, которые и зимой и летом притягивали к себе большое количество народа.  Летом купались, а зимой на озёрах оборудовали красиво оформленный каток для горожан. Горели лампочки, люди катались и танцевали. И всё это было бесплатно. Драк и пьянок на таких мероприятиях никогда не происходило. Озёра были чистыми. Когда мы с сыном Юрой и внуком Вовой побывали там в 1985 году, на берегах увидели таблички, что купание в озёрах запрещено.
А какие в Новозыбкове были ярмарки! Это просто не описать, это надо видеть. На них можно было купить всё, начиная от крупного рогатого скота, лошадей, даже зверей, до бочек, горшков, пугачей и свистулек. Походишь по такой ярмарке – не нужно ходить в музей…
Итак, вернёмся к тому времени, когда мой дед и моя бабушка создали семью. К сожалению, фотографии деда и бабушки нет. Раньше браки заключались с одобрения родителей. Выбрал парень себе невесту – обязательно должен показать её родителям, и если они выбор одобряли, к родителям невесты посылали сватов. Если родителей невесты выбор дочери устраивал, то обе стороны договаривались о свадьбе. Выбор невесты происходил очень тщательно: изучались мать, бабка и даже прабабка. Обращали внимание на то, какими они были по характеру, как управлялись по хозяйству, сколько у них было детей – в общем, обращали внимание на всё. Только после этого, взвесив все за и против, родители решали, подходит невеста для сына или нет. Так же выбирали и жениха. И очень часто жениху в свадьбе отказывали. Была такая частушка: «Если думаешь жениться, молодую в жёны брать, нужно прежде научиться, как червонцы добывать». Тут, в общем, и сейчас мало что изменилось.
 Молодые люди тогда женились обычно в возрасте 30–35 лет, а в жёны брали девушек на 8–10 лет моложе. Не помню, чтобы было наоборот, как это бывает сейчас. Тем, кто по какой-то причине не мог найти себе пару, помогали свахи. Они были в каждой деревне и на этом неплохо зарабатывали. Свахи хорошо знали, где цветёт «роза», а где «пион», то есть, где живёт симпатичная девушка, а где достойный её парень. Вот так при помощи свахи нашли друг друга мои дедушка и бабушка, а жили они, как я писал выше, в разных сёлах. Свадьба состоялась где-то в 1875 году. Из села Перевоз мой дедушка Афанасий привёз свою Дарью в Шеломы. Прожили они вместе более 50 лет, и родилось у них восемь детей – семь сыновей и одна дочь. До совершеннолетия дожили шестеро.
Надо сказать, что у моего прадеда, Сычёва Фёдора Андреевича, было три дочери и один сын – Афанасий, мой дед. Когда Афанасий женился, его нужно было «отделять» – строить отдельный дом. Собрали денег, выкупили у помещика лес, необходимый для постройки дома. Летом его заготовили, а зимой на санях стали вывозить к месту строительства. Прадед в очередной раз поехал за брёвнами, нагрузил их в сани и направился обратно в село. Сам сидел на возу. Поднялась метель, дорогу замело, и сани с лошадью застряли в снегу. Прадед стал разгребать снег, сдвинул лошадь с места, и она пошла, а он догнать  её по глубокому снегу в тяжёлом тулупе не смог. Домой побрёл пешком и провалился в заметённый снегом ров, или яму, из которой самостоятельно выбраться ему не удалось. Лошадь пришла домой ночью. Прадеда нашли только под утро, замёрзшего, но живого. Привезли домой, истопили баню, отогрели, но спасти его не удалось, он умер, ему не было и 60 лет.
В то время и вплоть до 1933 года зимы в наших краях были холодными, с морозами 35–40 градусов, и очень снежными. Дома по крыши заносило снегом, и между ними для сообщения рыли тоннели. А лето было очень жаркое – по песку босиком нельзя было ходить. Земля от жары трескалась так сильно, что в щель можно было просунуть ладонь. В такую жару работали только рано утром и поздно вечером.
Дом в центре села был построен уже через год после смерти прадеда Фёдора. Добротный, на шесть окон, с кирпичным фундаментом. Стоит он и по сей день. Конечно, видно, что делали ему капитальный ремонт, но всё равно, это всё тот же дом. Дедушка Афанасий Фёдорович посадил большой фруктовый сад, разбил огород. Забегая вперёд, скажу, что после смерти деда в этом доме жил его младший сын Абросим Афанасьевич.
Каким я помню деда? Это был набожный, добрый, весёлый, стройный, сильный, мужественный человек ростом примерно 175–180 см. Плечистый, с окладистой большой бородой. Умел во всём держать порядок, чувствовался глава большой семьи. Очень мало выпивал, не курил. Заботился, чтобы в доме всегда был достаток. У дедушки с бабушкой родилось восемь детей. Первым в 1877 году родился Назар, вторым в 1880 году Марк, третьей в 1883 году Поля, четвёртым в 1896 году Павел, пятым в 1889 году Гриша – мой отец, шестым в 1900 году Леон, седьмым в 1902 году Авдей, восьмым в 1904 году Абросим. Чтобы прокормить такую большую  семью, нужен был большой участок земли.
  Дед Афанасий, видя, что с той земли, которая у него есть, семью не прокормить, а взять её больше где-то рядом не было возможности, стал искать выход из сложившейся ситуации, и нашёл его.
Ранней весной обтянул он телегу холстом, как цыганскую кибитку, посадил в неё семью, и поехали они на Украину, в Херсонскую губернию. Взяли у местного помещика в аренду участок земли и засеяли его арбузами, огурцами, помидорами и другими овощами. Всю весну и лето семья в полном составе работала на земле. Собрали неплохой урожай и продали его на местном рынке. Рассчитавшись с помещиком, поехали на зиму домой через г. Киев. Там накупили всем одежды и всего, что посчитали нужным. Следующей весной они вернулись на Украину, и всё повторилось снова. Так они работали и жили  на Украине наездами с 1890 по 1900 год. Конечно, были и неурожаи, но деда выручало то, что он по приметам безошибочно определял, какая погода будет летом и что лучше посадить в том или ином году. Каждый год 14 марта на религиозный праздник (св. Евдокию?) дед весь день следил за погодой, что-то записывал, так как считал, что каким будет этот день – таким будут и весна, и лето в этом году. В зависимости от этого и брал нужное количество земли. Если считал, что лето будет дождливым, брал земли больше, если засушливым – меньше.  По рассказам деда, так делали его предки. И у них всегда был хороший урожай, а отсюда и выручка.
Как-то бабушка, уже после войны, когда я в первый раз приехал домой в 1946 году, рассказала мне такой случай. Однажды они с дедом на рынке продавали арбузы, дед торговал, а бабка собирала деньги в карман юбки. Юбка была длинная, и карманы в ней глубокие. И где-то в конце дня дед обратил внимание, что между ними постоянно крутятся дети. Он стал за ними следить и вдруг увидел, как один из них поднял рядом с бабкой несколько копеек. Тут он всё сразу понял, позвал бабку и попросил её пересчитать выручку. В кармане денег почти не было, а сам карман оказался дырявый. За арбузы платили монетами – мелочью. Дед разозлился и прилюдно ударил бабку кнутом. Обиду эту она помнила до самой смерти, и когда об этом рассказывала, почти плакала.
 В 1900 году был новый передел земли в семье. У деда к этому времени было уже шестеро мужчин, и ему дали много земли. Назар и Марк выросли и работали в Москве на стройке. А дед развёл дома большое хозяйство. У него было две коровы, три лошади, свиньи, овцы, куры и гуси. И была собака по кличке Лоцман, я ещё её застал, но она была уже очень старая. Осенью 1907 года у дедушки Афанасия случилась вторая беда – сгорел дом. Дед, спасая добро, чуть не погиб в огне. Из-за чего случился пожар, не установили, сгорело всё, что было нажито. Семья осталась на зиму «в чём мать родила», а самое главное – без крыши над головой и запасов продуктов. Дед попросил о помощи сыновей Марка и Гришу, которые работали на стройке в Москве. Марк и Гриша собрали деньги, приехали в село и помогли построить деду к Новому году небольшой дом. Но нужно было ещё купить продукты, домашнюю утварь, одежду и корм для скота, а денег уже не было. В хозяйстве оставались две коровы и лошадь, дед продал одну корову, а на вырученные с продажи деньги купили сена и соломы для скота и три пуда хлеба. И деньги снова закончились.
Сыновья деда пошли работать на спичечную фабрику в Новозыбков. Это было единственное предприятие в районе. Желающих работать было много, оттого хозяин фабрики платил небольшую зарплату. Рабочий день длился десять часов, плюс на дорогу туда и обратно уходило два часа, а платили всего пятьдесят копеек в день. Деньги выдавали по субботам, а в воскресенье был выходной. Получалось – три рубля в неделю. Этих денег на семью не хватало, и приходилось крутиться.
Тут нужно отметить, что, пережив такое бедствие, семья деда «по миру» не пошла. К весне 1908 года потихоньку встали на ноги. После посевной, засеяв поля, ребята уже вчетвером поехали на заработки в Москву. И семья вновь начала набирать силу. Появился достаток. Старших сынов призвали в царскую армию. Младшие подрастали… Но тут случается третье несчастье – в возрасте 21 года умирает предпоследний сын Авдей. Причиной смерти было заражение крови. Танцуя на каком-то празднике, он натёр ногу. Постепенно болезнь расширялась и дошла до предела, и результат – смерть.
Хочу сказать, что семья была очень дружной. Дед любил во всём порядок. Завтрак, обед, ужин ели всегда вместе. Все бросали свои дела и шли домой к определённому времени завтракать, обедать или ужинать. Дед не разрешал детям дружить с девушками из плохих семей. Однажды в 1918 году приехал из армии домой в отпуск его сын Павел, видный собой, с шашкой и наганом. Стал встречаться с одной девушкой. Деду она не нравилась, и он сказал Павлу, что запрещает ему с ней встречаться. И вот однажды Павел проходил с этой девушкой возле дома. Дед это увидел, вышел на улицу и побил Павла – военного щёголя – по щекам. Всё это происходило на глазах девушки и друзей. Павел, опозоренный, в расстроенных чувствах, убежал домой и больше с этой девушкой не встречался. Хотя жалел об этом всю жизнь.
Когда все дети поженились, то дома построили рядом с дедовым, за исключением Марка, его дом стоял дальше всех, на расстоянии примерно одного километра от дома деда. Дед каждое утро, обычно в семь часов, начинал обход домов, в которых жили его дети. Подойдет к дому, постучит в ставни и спросит: «Все живы-здоровы?» Ему в ответ: «Спасибо, отец! Всё в порядке, все живы и здоровы!» И дед идёт дальше – пока всех сынов не обойдёт. И так делал до самой своей смерти, пока не умер на 87-м году жизни.
Он очень радушно относился к нам, внукам: ко мне и к Лазарю. (Сычёв Лазарь Павлович 1919 г. р. умер от ран 02.03.1945 г. в госпитале, похоронен в г. Лидзбарк-Варминский, Польша). Он был набожным, каждое утро молился, мы с Лазарем у него бывали почти ежедневно. Иногда ночевали. Тогда молились утром вместе с дедом. Он часто катал нас на лошади. Зимой на санях, летом на пролётке. Запрягал он гнедого рысака, и мы ехали обычно в Новозыбков. Особенно это было незабываемо, если такие поездки выпадали на какой-нибудь праздник или на Масленицу. (К этим дням я ещё вернусь, когда буду описывать свою жизнь). У дедушки были три сестры, жили недалеко друг от друга, но дружбы между ними не было.
 К тому времени село уже было достаточно крупным. Дома были крепкие, добротные, с нарядным внутренним убранством. В каждом доме был красный угол, в котором стояли старинные иконы, горели свечи или лампады. В каждом доме был красивый кованый сундук. В сундуках хранили различные вещи, ну и приданое невесты. Какая же невеста без приданого? Сундуки продавались на ярмарке. Смотришь – везут сундук с ярмарки на возу – знай, что у этой семьи дочь на выданье.
 От моего прадеда Фёдора моему деду Афанасию достался маленький участок земли. У прадеда у самого был небольшой участок. Ведь раньше на женщин землю не давали. Вот и он получил его на себя и своего сына.
Хочется мне рассказать и о бабушке Дарье Ивановне. Это был человек с большой буквы. Она умело вела хозяйство и была хорошей матерью. Прожила она 116 лет и была «ходячей историей», до самой смерти помнила всё до мелочей и своими воспоминаниями охотно делилась с нами. Как я уже писал выше, они с дедом женились по сватовству, а не по любви. Она не скрывала от нас, что деда Афанасия не любила, а любила какого-то другого парня из её родного села Перевоза и любовь к нему пронесла через всю свою жизнь. Хотя нажила с Афанасием восемь детей. От нее я узнал, что в Шеломах был «Народный дом» с большим двором, хозяйственными постройками, в которых располагались пожарные бочки с насосами, за которыми следили по очереди жители села, а также там содержались общественные быки. В самом доме проходили народные собрания, народные суды и культурно-массовые мероприятия. Там же во дворе «Народного дома» до 1914 года секли розгами совершивших мелкие преступления и нарушения жителей села. Народ решал, сколько провинившийся человек заслуживает ударов розгами. Обычно назначали от 10 до 50 ударов. Розги – это деревянный прут длиной больше метра, а толщиной примерно два сантиметра. Человека выводили во двор, раздевали, спускали кальсоны до колен, клали животом на лавку и при большом скоплении народа били прутами столько раз, сколько назначили. Потом развязывали и под улюлюканье толпы отпускали домой. Многие после такой экзекуции, не выдержав позора, навсегда уезжали из села. Но так наказывали только за мелкие преступления. Если было что-то серьёзное, отправляли уже в реальный суд, из которого можно было попасть в тюрьму.
Бабушка очень вкусно готовила. По праздникам она пекла блины из муки, сделанной из гречки. Прошло более 60 лет, но я до сих пор помню их вкус и запах. Мы с двоюродным братом Лазарем, сыном дяди Павла, часто бывали у бабушки с дедушкой. Особенно зимой. Они нас очень любили, мы это чувствовали. Бабушка всегда угощала нас чем-нибудь вкусным и самым лучшим, что было в доме. Бывало в праздники – на Рождество, Новый год, Масленицу, Пасху или Троицу – напечёт блинов, нажарит на льняном масле сладкого лука с сахаром и подаст нам на печку. Для нас это было настоящее лакомство, а для неё любимое блюдо. А дед учил нас молиться: поставит на лежанку перед иконами, возьмёт лист и нам в руки даст. Начинает молитву, а мы с Лазарем должны были за ним повторять. Иногда мы с братом начинали в этот момент смеяться, тогда дед делал нам замечание, и если мы не успокаивались, снимал ремень и лупил нас по задницам. Не сказать что больно, но было неприятно. Потом ставил нас обратно на лавку и заставлял дочитать молитву до конца. Бабушка в такие минуты заступалась за нас, жалела. Она не особенно молилась богу, больше для виду, чтобы люди не осуждали. По праздникам, как все, ходила в молельню. В отсутствие деда перед приёмом пищи молиться нас не заставляла, но когда дед был дома, это было железным правилом. После смерти деда в 1929 году бабушка осталась жить с дядей Абросимом, младшим сыном, который к тому времени уже был женат. Она помогала ему по хозяйству, растила внучек Феню, Шуру и Дусю. Они жили дружно и очень нам с Димой помогали в тяжёлую для нас пору.
Всем пришлось пережить трудный период оккупации во время войны. Особенно досталось старшему поколению, ведь им ещё приходилось волноваться за детей и внуков. Так же волновалась и бабушка. Однажды она совершила по-настоящему мужественный поступок. Лазарь в сентябре 1941 года попал в плен к немцам и содержался в лагере для военнопленных в 30 км от Новозыбкова в г. Клинцы. Бабушка каким-то образом прознала это, собрала узелок-передачу. Положила туда сала, хлеба, яиц – и вот 102-летняя старуха с палкой пешком отправилась в Клинцы к внуку. Дошла, нашла Лазаря и добилась свидания. Общались они час за территорией лагеря у проходной. Потом Лазарь взял узелок и пошёл обратно в лагерь. На проходной он угостил салом и яйцом часового, и тот разрешил ему вернуться. Он вышел обратно и, улучив момент, убежал. А бабушка продолжила сидеть на лавке. Примерно через час к ней вышел начальник караула и спросил, кого она ждёт. Бабушка ответила, что ждёт внука, мол, ушёл товарищей гостинцами угостить и вот-вот должен вернуться. Видимо, там произошла смена охраны, и никто ничего не заметил, а бабушка просидела ещё минут тридцать и спокойно ушла. Лазарь окольными путями добрался до дома. Вот такая у нас была бабушка.
К концу жизни, отчасти и по навету соседей, бабушка стала предъявлять сынам претензии в том, что они ей мало помогают. Хотя это было не так. В доме у неё был достаток, дрова, продукты, деньги, одежда – всё, что нужно для жизни, было. Но кончилось тем, что она подала на детей в суд. В суде в Новозыбкове собрались все пятеро сынов, бабушку в суд на повозке привёз дядя Леон. Судья стала разбираться, чего бабушке не хватает, оказалось, что придраться-то не к чему. В ходе разбирательства выяснилось, что даже заявление написано не её рукой. Кто подбил бабушку на такой поступок, она скрыла. Заключили мировую, и после суда все вместе поехали пить чай к дяде Назару. Так закончилась эта неприятная история.
В 1945 году я приехал в отпуск. На следующий день пошёл в Шеломы навестить родственников, и как всегда, сначала к дяде Абросиму и бабушке. Подойдя к дому, я увидел, как бабушка, набрав воды из колодца, вешает себе на плечи коромысло с двумя вёдрами. Я, конечно, сильно удивился, ведь ей было тогда за сто лет. Подойдя к ней, я стал снимать с её плеч вёдра с водой, она, не узнав меня, от испуга вздрогнула. Минуло много времени с последней нашей встречи, да и в военной форме она никогда меня не видела. Мы подошли к дому, я открыл калитку, вошли во двор. Вёдра я поставил на землю. Из дома вышел дядя Абросим, он меня сразу узнал. Мы с ним крепко обнялись, бабушка стояла с раскрытым ртом от удивления. В доме тётка накрыла нам стол, я с собой принёс две бутылки водки. Разлили водку по стаканам, бабушка попросила, чтобы мы ей тоже налили стакан водки, но сказала, что выпьет его за два раза. Мы выпили, начали разговаривать, я сказал бабушке, что, несмотря на возраст, она ещё находится в хорошей форме. Она встала из-за стола и ушла в свою комнату, затем вернулась с мешочком, в котором лежали царские и керенские деньги – несколько тысяч рублей. Показав мне их, сказала: «Смотри, если бы эти деньги были сейчас в ходу, у меня был бы стимул прожить ещё сто лет». Я достал бумажник и дал ей 300 рублей. Она так обрадовалась, что бросилась меня целовать. Потом, когда успокоилась, начала жаловаться мне на внучек Феню, Шуру и Дусю – мол, они собирают и сушат яблоки с яблонь, которые находятся на её территории сада. Я сказал, что они делают правильно, не нужно жалеть то, что потом пропадёт. Она, как мне показалось, со мной согласилась. После этого я видел бабушку ещё три раза, когда так же приезжал в отпуск. Умерла она в 1950 году. Я очень сожалею, что не смог отдать этой славной женщине свой последний внучий долг. Родственники в хлопотах по поводу её похорон забыли послать мне телеграмму…
К 1940 году осталось пять человек-сынов (дубов). Все они пережили войну. Из них дед Павел воевал. В январе 1944 г. попал в плен под Мариуполем (Жданов). Бежал. Хотел перейти линию фронта и вновь попал в плен. В мае 1945 года в Австрии был освобождён из плена Красной Армией. О нём расскажу позже.
Самым первым родился Назар, в 1877 году. (Назар Афанасьевич умер 7 июля 1975 г., прожил 98 лет). Когда ему исполнилось пятнадцать лет, поехал работать в строительную артель в Москву. Да так и работал там до самой старости каменщиком. Его руками вложены кирпичи во многие московские дома, знаю точно, что он строил Моссовет на ул. Горького в Москве. До 1950 года Назар жил в Шеломах, затем свой дом перевёз в Новозыбков, где и жил до самой смерти. У него было двое сыновей и дочь. Один сын рано умер, а второй, Филипп, жил в доме отца, около 25 лет проработал на Крайнем Севере. Дочь Ксения Назаровна 1920 г. р. – участница Великой Отечественной войны, у неё есть две дочери близнецы. Одна живёт в Москве.. Другая – Вера – вышла замуж за военного, какое-то время жила в Мурманске, а сейчас сведений не имею. Ксения живёт с братом в Новозыбкове,  дом состоит из двух половин.  Около года была замужем. После выхода на пенсию посвятила себя вере в бога, многие так поступают, особенно в преклонном возрасте.
В 1899 году дядю Назара призвали на службу в царскую армию, и прослужил он почти восемь лет. Участвовал в Русско-японской войне 1904– 1905 гг. Принимал участие в Маньчжурском сражении, где русская армия под руководством бездарного генерала Стесселя потерпела поражение. Много русских солдат попало в плен к японцам, а Назар, командуя взводом, получил ранение и был направлен в госпиталь в Читу. После выздоровления продолжил службу в Сибири, ему было присвоено воинское звание «прапорщик», он был награждён несколькими медалями и двумя Георгиевскими крестами второй и третьей степени – серебряным и бронзовым. Демобилизовался в 1907 году, приехал домой в 1909 году, женился. Жену Евдокию сосватал в Новозыбкове. В огороде она никогда не работала, хозяйство они тоже не держали. Всё свободное время она проводила у родственников. Жили тем, что заработает Назар.
Вторым сыном у деда Афанасия был Марк. (Родился в 1880 году, умер в 1933-м). Скажу здесь, что умер он от голода. Спасал своих детей, не доедал, и сам умер раньше всех. Это было весной, когда уже появилась зелень – лебеда и крапива. Люди стали её собирать и есть. Началась дизентерия, люди умирали как мухи ещё и от неё. На Украине вымирали целые сёла, а у нас в Шеломах умерла треть села.
У Марка было четверо детей: три девочки и старший сын Лазарь 1912 г. р. Женился Лазарь на девушке Арише, была она из бедняков. Молодая семья стала потихоньку обживаться, жили они сначала у дядьки Абросима. Потом родственники помогли им купить свой дом и лошадь. Родилось у них трое детей: две дочери – Груня и Варя – и сын Иван. Все они живы и здоровы по сей день (здесь и далее – имеется в виду время написания воспоминаний). Груня и Варя живут в Новозыбкове, а Иван в Брянске. Нужно отметить, что из неграмотного парня Лазарь превратился в довольно успешного по тем меркам человека, став старьёвщиком – заготовителем утильсырья. Семья его нужды не знала, в доме были и деньги и продукты, в общем, жили они очень хорошо.  Водка на столе была всегда, в амбаре она стояла ящиками. Любимцем у него был конь, без коня он никуда. Заготавливал Лазарь скот, птицу, металл, кожу и т. д. Расплачивался с людьми всегда по совести, народ его за это уважал. Но и завистников у него было очень много, особенно среди евреев. Когда он в 1972 году ушёл на пенсию и продолжил работать, евреи предлагали ему 50 тысяч рублей, чтобы он оставил свою работу. Он отказался. Тогда они устроили на него травлю. Его несколько раз арестовывали. Кончилось это тем, что он помешался рассудком и в итоге на 67-м году жизни 3 декабря 1979 г. повесился. Вот так и закончил свою жизнь мой двоюродный брат Лазарь Маркович.
В семейной жизни у него счастья не было. С женой он жил, особенно в последнее время, неважно, Ариша спилась и умерла в очередном запое у дочери дома. Детей Лазарь обеспечил полностью. Особенно Груню, ей выстроил и обустроил дом, лучше которого нет в Новозыбкове. Её муж сейчас работает в совхозе кузнецом, имеет автомашину «Жигули» и мотоцикл «Днепр». Вокруг дома каменный забор. В общем, живут и вспоминают отца. Варе тоже построил большой дом и обеспечил её деньгами. Иван сначала уехал «на целину», а потом вернулся в Брянск.
Таким отцом был Лазарь. И как человек он был очень хороший. Близко дружил с дядей Абросимом. Жили они на разных улицах, но их сады соединялись. В любое время, день или ночь, они, если надо, ходили друг к другу за советом и помощью. Меньше ходили к деду Леону, у него из близких родственников было трое, а сейчас вообще никого не осталось, за исключением двух двоюродных сестёр.
Остальные дети Марка Афанасьевича – женщины – разъехались кто куда, о их судьбе мне ничего не известно. 
Третьей у Афанасия на свет появилась дочь, назвали её Полей. По рассказам дядей, все в семье её очень любили. Она росла очень симпатичной и смышлёной девочкой. Но на восьмом году жизни внезапно заболела неизвестной болезнью и вскоре умерла. Дядья, когда собирались на семейных праздниках, поминая родственников, всегда вспоминали её с большой любовью, помнили её всю жизнь. К сожалению, даже фотографии Поли не осталось.
Четвертым в 1887 году родился Леон. Прожил он долгую и хорошую жизнь, умер 22 января 1979 г. в возрасте 82 лет. Это был высокий, стройный, не избалованный жизнью мужчина. С 16 лет он работал каменщиком вместе с братьями. Жил в общежитии. Умел обращаться с деньгами, не транжирил, почти все деньги отправлял отцу. Но однажды на стройке с ним произошло несчастье: что-то случилось со строительными лесами, и он остался без глаза. Молодой парень без глаза – это трагедия, но он мужественно её перенёс. Из-за инвалидности его не взяли в царскую армию. В конце 1916 года он женился. В жёны взял симпатичную трудолюбивую девушку и вместе с ней стал строить семейную жизнь. В 1918 году у них родился сын Афанасий, в 1921-м дочь Поля, в 1922 г. дочь Таня, а в 1935-м сын Виктор. С 1925 года Леон перестал ездить в Москву работать на стройках. Стал трудиться с отцом своей жены – заготавливать утильсырьё. И дела у него пошли в гору. Вскоре он построил красивый большой дом на углу, с добротными надворными постройками. В общем, жил хорошо, выше среднего. За это его и раскулачили в 1929 году. Забрали всё. Помню, как его вещи и вещи таких же раскулаченных свезли в кучу во дворе сельсовета. Потом по ночам эти вещи тащили все кому не лень. Наш дом располагался рядом с сельсоветом, и сараи сельсовета стояли рядом с нашими. Мы лазили туда, вытаскивали вещи и возвращали хозяину. Много чего удалось достать. Платья, шубы, обувь, и даже увести часть скота и кур. Семья переехала на хутор, расположенный от Шеломов в 4–5 км. Со временем на стройматериалы разобрали дом и сараи. На месте дома долго стоял фундамент с погребом. Сейчас и его там нет. На месте усадьбы сосед разбил огород.
 Переезжать и обустраиваться на новом месте Леону помогали братья. В 1935 году у Леона умерла жена, он остался один с четырьмя уже почти взрослыми детьми. В Шеломах он нашел вдову Полякову Стению Васильевну, отец у неё был Василий Мигуй. Это был уникальный, невероятно сильный человек. У него было 19 детей. Он ухаживал в Шеломах за общественными быками, их насчитывалось семь штук. Большинство из них были очень агрессивными, от их рогов в селе погибло несколько человек. Но Мигуя они боялись, он любого из них брал за рога и ставил на колени. Когда Мигуй водил их на водопой к колодцу, с улицы все уходили. Люди их страшно боялись, а он идёт за ними и хоть бы что. У Василия Мигуя была чудесная жена, я её хорошо помню. Не баба, а кошка: родить 19 детей – где найти ещё такую женщину?! Она умерла, когда ей было примерно 60 лет от роду.
В Шеломах была горка, спуск с неё находился в районе ста метров. Зимой мы там проводили всё свободное время, катались на санках. Представляете, какое это было зрелище, когда Мегуевские дети шли на горку кататься? Это же целый детский сад! Так вот, женившись во второй раз на Стении, дядя Леон переехал обратно в Шеломы. У Стении было двое детей, два мальчика, и у Леона четверо – так и жили.
Пятым появился на свет мой отец – Григорий Афанасьевич (07.12.1889 г. – 19.03.1986 г.). Помню, он был небольшого роста, всего 168 см. О нём я расскажу чуть ниже.
        В 1938 году весной женился Афанасий и осенью был призван в армию. Уже когда был в армии, у него родился сын Виктор. Домой из армии он вернулся только после войны. На фронте ему присвоили офицерское звание. Войну он закончил старшим лейтенантом – командиром артиллерийской батареи. После войны его назначили председателем колхоза, дела у него шли неплохо, а вот семейного счастья не было. Жена у него была из Шеломов, озорная красивая девчонка, можно даже сказать, настоящая красавица. В войну загуляла с офицером, стоявшим у них в доме, и сожительствовала с ним, а потом и не только с ним. Естественно, Афанасию вскоре всё стало известно, был большой скандал, жена рассказала ему горькую правду. Я не знаю, простил он её или нет, но жили они вместе, и это обстоятельство сильно отравляло их семейную жизнь. В декабре 1949 года он ехал домой с Новозыбково, там проходило совещание председателей колхозов района. После совещания они там выпили и разъехались по домам. Больше его живым никто не видел. Лошадь пришла домой одна. Родные забеспокоились и поехали его искать, подумав, что он мог выпасть из саней или попасть в беду, как в своё время дед. Искали два дня, на второй день нашли его в речке, в километре от дороги под кустом. При нём были личные вещи и документы. Шли разговоры, что его могли утопить, но разговорами так всё и закончилось. Жена его больше замуж не вышла, а сын Виктор вырос и окончил институт. Работал в Клинцах на крановом заводе инженером, потом главным инженером, и так стал директором завода. Где-то в начале восьмидесятых годов его перевели в Москву в какое-то Министерство. Где он в настоящее время, я не знаю. Знаю только, что у него есть семья, двое детей и что живут они дружно и хорошо.
Вторая дочь дяди Леона – Поля – всё время до самой пенсии проработала в колхозе. Вышла замуж за Гузеева Фёдора и родила дочь, которая в настоящее время уже имеет свою семью. Фёдор умер в 1983 году, а Поля в 1999-м. Третья дочь Леона – Татьяна – окончила Новозыбковский пединститут, потом преподавала в родном селе. Семью так и не создала, детей не имела, после смерти отца десять лет поддерживает отношения со своей мачехой Стеней.
Четвёртый сын дяди Лазаря – Виктор – в Шеломах окончил 10 классов, затем поступил в Брянский экономический институт. После его окончания был направлен на работу в г. Псков. Там работал управляющим областного Госбанка, но заболел язвой желудка и в 37 лет умер. Я имел с ним переписку. Семья его живёт в Пскове. Жена Шура и дочь Таня. Смерть Виктора сильно подорвала здоровье дяди Леона, и  примерно через четыре года он умер. Стеня Васильевна осталась жить в Шеломах с сыном Титом и его семьей. Рядом с ними живёт Поля, а Татьяна в Новозыбкове.
Мой дядя Павел Афанасьевич 1899 года рождения умер в Брянске 22 января 1982 г. на 83-м году жизни. Жил он в Брянске. Это был умный, талантливый, добрый и любящий своих детей  человек. Рост у него был примерно 180 см. Окончил семь классов начальной школы в Шеломах. До 16 лет помогал отцу по хозяйству, а накануне Первой мировой войны в 1914 году уехал в Москву на заработки к своим братьям Назару, Марку и Леону. Устроился к ним на стройку козляром, по-нашему грузчиком. Вручную поднимал на верёвке кирпичи каменщикам. Через шесть месяцев его перевели в каменщики, а в 1917 году призвали в царскую армию. После революции в октябре 1917, поддержав Советскую власть, он вступил в ряды  Красной Армии. Принимал участие в Гражданской войне. Участвовал в боях под Псковом и Нарвой. Воевал сначала простым красноармейцем, а затем командиром взвода. В 1918 году Павел приехал домой в отпуск. Как раз в то время дома отдыхал мой отец Григорий Афанасьевич. Вместе с Павлом они гуляли и почти одновременно женились. Две молодые семьи стали жить в доме своего отца, во второй его половине. Весна и лето 1918 года для них были наполнены большими событиями. Моего отца Григория Афанасьевича  назначили начальником ВЧК по охране общественного  порядка в Шеломах. Туда же пошел служить и Павел. Ходили оба в военной форме, вооружённые наганами и шашками. С ними часто проводил время и Авдей. Однажды, когда они втроем шли по улице, на Павла, как потом оказалось из ревности, набросился пьяный односельчанин с оглоблей. Павел отскочил в сторону, вынул револьвер и выстрелил в воздух. Несмотря на требования Павла бросить оглоблю и успокоиться, пьяный односельчанин продолжал пытаться ударить его. Павел выстрелил в него из револьвера и тяжело ранил. Тот прожил три дня и умер. Спустя какое то время Павла из мести попытался убить младший брат убитого Павлом человека, устроив на него засаду. Павел застрелил и его. Потом, в апреле 1918 года, в Шеломы приехал мошенник по фамилии Овсянников, пришёл в сельсовет и стал вымогать у председателя деньги, представляясь каким-то чиновником из района. Председатель сказал ему, что пойдёт за деньгами, а сам побежал к отцу и дядьке Павлу. Отец с Павлом задержали Овсянникова, при нём обнаружили наган и крупную сумму денег. Его поместили в подвал и приставили вооружённую охрану. Павел поехал в район выяснить, знают ли там такого человека. Оказалось, что это обыкновенный жулик, который ездил по району и таким нехитрым способом зарабатывал деньги. Начальство в районе приказало его судить и расстрелять. На следующий день в Шеломах состоялся суд, Овсянникова приговорили к расстрелу, и в тот же день в поле мой отец его расстрелял. Приказав идти вперёд, сам выстрелил ему в голову из винтовки. Место, где это произошло, отец мне потом показывал. Труп Овсянникова отвезли на кладбище и закопали, а ночью его кто-то выкопал и увёз в неизвестном направлении.
 Павел жил  рядом с домом деда, ему отстроили добротный дом. В 1919 году в нём родился мой двоюродный брат Лазарь, в 1921-м сестра Поля, а в 1923-м брат Евграф. В 1930 году  Павел вступил в партию. В этот же год в Шеломах организовался колхоз «Ударник». Расскажу, как его организовывали.
Отца, дядю Павла и ещё пятерых активистов вызвали в райком партии и дали команду организовать колхоз. На обратном пути по дороге домой они заехали в рюмочную и за стаканом водки распределили должности: Павел –председатель, отец – завхоз, остальные – заведующие отделениями. На следующий день объявили собрание односельчан в «Народном доме». Пришло всё село, и стар и млад. Многим не хватило места в доме. Я это хорошо помню, ведь мне было 11 лет. Стоял март месяц, и мы, мальчишки, тоже были на этом собрании. Сидели мы на полу возле сцены, оттого я всё видел и слышал. Собрание было бурным. Были те, кто стоял за колхоз, и были те, кто против. Были и воздержавшиеся. После бурных дискуссий между теми, кто пожелал вступить, провели голосование, и они единогласно избрали Павла председателем, а Николая (?) Жмурина председателем сельсовета. Потом от желающих вступить в колхоз приняли заявления о вступлении, и таких набралось около пятидесяти человек. Затем все разошлись по домам. На следующий день колхозники начали приводить свой личный скот на общий скотный двор. Приводили и своих лошадей с повозками. Процесс этот практически не останавливался, и к маю месяцу в колхозе уже состояла половина села. Работали дружно, автомашин тогда не было, основная тягловая сила – лошадь. Осенью собрали урожай. Часть его продали на рынке, а остальное сдали государству. На выходе простой колхозник не заработал ничего. За трудодень в колхозе получали что-то около 300 грамм зерна. Из-за этого из Шеломов стали уезжать люди. Те, кто работал в городе, стали увозить туда свои семьи навсегда. Если раньше дома стояли дом к дому, то теперь между ними на улице стали появляться пропуски, так как люди уезжали из села вместе с домами. Немало домов оставалось стоять просто заколоченными. Вот в таких условиях Павлу приходилось руководить колхозом.
Несмотря на все трудности, колхоз «Ударник» входил в пятёрку лучших в районе. Но была одна неприятность: жена Павла, тётя Поля, стала его ревновать к колхозницам, сначала устраивала скандалы, а затем стала писать в район жалобы на мужа. Тётя Поля сама по себе была нелюдимым, замкнутым малограмотным человеком. В колхозе она почти не работала, в доме и так был достаток. Она часто сидела дома с закрытыми ставнями. Когда мы, дети, приходили к ней в гости, она никогда нас ничем не угощала. Своими письмами она добилась того, что в 1934 году Павла перевели председателем в другой колхоз. За два года Павел и его вывел в передовики.
 В новом колхозе Павел жил один. А Поля не унималась, продолжала писать. Павла снова из-за жалоб жены перевели в Новозыбков председателем «ПОТРЕБСОЮЗА», но от такой нервотрёпки он стал выпивать. И однажды по пьянке потерял портфель с государственными деньгами. В портфеле было две тысячи рублей. Выручил его Лазарь Маркович. Дал ему деньги, и всё обошлось. Но всё равно пьянки бесследно не проходили, и Павла вскоре понизили в должности. Чем бы всё закончилось, неизвестно, но началась война, и Павла в первые же дни призвали в армию.
В 1939 году его сын Лазарь Павлович окончил десять классов Шеломовской средней школы и был направлен в танковое училище. А остальные дети, Мария и Евграф, учились в школе. Когда немцы подходили к селу, Полю с детьми как семью члена партии отправили в эвакуацию куда-то за Москву. Их дом и имущество остались на попечении моего отца и дяди Абросима. Когда в село пришли немцы, они растащили вещи Павла, которые не удалось спрятать, а корову забили и в его доме поселили полицая.
Дядя Павел попал на фронт в первые же дни после призыва. Отступал до Москвы. Потом воевал под Сталинградом, несколько раз был ранен, а осенью 1943 года под Мариуполем попал в плен к немцам. По его рассказам, осенью 1943 года наши войска освободили Мариуполь. Батальон, в котором он воевал, участвовал в этих боях, а он в нём был старшиной. Москва отсалютовала по поводу взятия города. Начальство, со слов дяди, стало праздновать, а немцы, воспользовавшись положением, пошли в контратаку и отбили город. Командир дивизии, в которой служил Павел, застрелился. В частях началась паника, и где-то в 30 км западнее Мариуполя Павел попал в окружение, а потом вместе с 20–25-ю товарищами сдался в плен. Их привели в какую-то деревню и разместили в школе, в которой уже находилось около 5000 тысяч человек. Павел сразу стал искать способ бежать. На этаже, где он содержался, находился балкон, на котором лежала куча соломы. Он залез в эту кучу и прижался к стенке. Когда поступила команда выходить, он остался лежать в соломе. После он услышал, как немцы ходят по классам и проверяют, все ли вышли. Он слышал, как два немца вышли на балкон и стали смотреть, переговариваясь, на то, как во дворе в колонну строят пленных. Постояв немного, они ушли. Когда всё стихло, Павел, пролежав около часа, вылез из соломы и пошёл вниз. В школе он встретил сторожа, тот его отвёл в подвал, где были ещё трое таких же спасшихся. Один из них был офицером его батальона. В подвале они пробыли до вечера. А вечером на подводах приехали четыре женщины, переодели мужчин в гражданскую одежду и увезли на хутор, который располагался в 20–25 км от этого села. У этих женщин украинок они прожили всю зиму, помогая им по хозяйству. Потом (не помню точно время), по рассказу Павла, они услышали канонаду и шум приближающегося боя. Павел предложил всем спрятаться в подготовленный на этот случай окоп и пересидеть бой, дождавшись своих. Но офицер настоял идти навстречу нашим войскам. Павлу ничего не оставалось, как подчиниться этому глупому приказу, ведь его могли потом объявить трусом. По дороге их остановили немцы и сразу чуть не расстреляли. Они уговорили их отвезти на хутор к бабам, чтобы доказать, что они не военные, а простые крестьяне. На хуторе бабы в один голос подтвердили, что это местные мужики. Но их всё равно на машине отвезли в какой-то пересыльный лагерь для военнопленных, а потом переправили в Германию ближе к австрийской границе.
В плену Павел находился до января 1945 года в жутких условиях. Если до плена он весил 90 кг, то после плена 54 кг при росте 178–180 см. В один из мартовских дней 1945 г. весь лагерь выстроили на плацу. И начальник лагеря со свитой начал осмотр узников. Как обычно, ходили и выбирали из строя дистрофиков, тыча им в грудь палкой. После этого человеку давалась команда на русском языке: «Выходи!». Павлу он тоже приказал выйти из строя. Представляете его состояние! Он мне рассказывал, что подумал: всё, его жизнь кончилась! Таких, сильно истощённых как Павел, набралось около двухсот человек. Им приказали раздеться догола и ещё раз осмотрели, потом разрешили одеться, посадили в машины и вывезли в другой лагерь, в Австрию.
Лагерь был совершенно иной. Бараки были обнесены колючей проволокой, но охраны не было, только 12 надзирателей. В бараках стояли одноярусные койки, заправленные чистыми простынями с подушками и одеялами. Узников накормили мясным бульоном с куском хлеба. Потом всех построили, и начальник лагеря – им оказался простой фермер – объявил, что сюда их привезли для строительства дороги. Посоветовал, чтобы они не вздумали бежать, ведь война и так скоро закончится и всех впереди ждёт свобода. Две недели их откармливали, постепенно увеличивая рацион питания, а потом стали отправлять на строительство дороги или просто сдавать их «в аренду» местному населению. Так мой дядя Павел попал к какой-то женщине, которой помогал по хозяйству. Пилил, косил, в общем, делал всё, что она ему говорила. А потом стал с ней сожительствовать и у неё жить. Она каждый день водила его в лагерь на отметку: возьмёт его под роспись – и они вместе идут домой. За два месяца он отъелся и набрал форму. Ещё, как он говорил, не могло не радовать то, что у неё было много вина.
Но не все пленные жили так. Многих на работу «хозяева» брали группами, их там били, не кормили и заставляли много работать. Павлу просто повезло, что так получилось. В лагере у него был друг, которого «хозяин» постоянно бил и всячески издевался над ним. Однажды он проколол ему ягодицу вилами. Как-то Павел спросил фермера, для чего он фактически спас их от смерти? Тот ответил, что в Первую мировую войну в 1915 году сам попал в плен к русским. И там к нему очень хорошо относились. Теперь он решил отплатить той же монетой. Тем более что он точно знает, что его сын сейчас находится у русских в плену.
 В мае лагерь освободило отделение солдат во главе с капитаном. Обслуга лагеря убежать то ли не успела, то ли не захотела. Капитан устроил дознание, кто из надзирателей издевался над пленными. Из двенадцати человек указали на троих, их тут же расстреляли. Хотели расстрелять и фермера как устроителя всего этого дела. Но пленные за него заступились, так как он хорошо к ним относился. Его оставили в покое. Затем началась расправа узников над «хозяевами», которые издевались над пленными. Их всех убили. Друг Павла, которому вилами пробили ягодицу, этими же вилами заколол своего обидчика. Дома убитых разграбили и забрали из них самое ценное, что можно унести. Потом пленных отправили на сборный пункт, где сформировали колонну в количестве 25 000 человек и повели в Россию пешком. В первый день прошли 25 км. Во время марша шла проверка каждого. Через месяц пришли в Мариуполь, из 25 000 дошло около пяти. Опять лагерь, и опять конвой. Работали на восстановлении Мариупольского металлургического завода. Со временем режим ослаб, они стали жить в общежитиях и простых бараках. Многие женились на местных женщинах. Павел сошёлся с женой бывшего директора завода и жил с ней. О семье до осени 1945 года ничего не знал.
А семья после освобождения Шеломов в августе 1943 г. вернулась домой. Тёте Поле удалось найти часть своего имущества, из Новозыбкова привела новую корову, которая ей досталась бесплатно. Евграфа в декабре 1943 г. забрали в армию в пограничные войска в Иран, г. Шофдюм.
В 1947 году, бросив бывшую жену директора завода, в Шеломы к семье вернулся Павел. Забегая вперёд, скажу, что потом он всю жизнь жалел, что оставил, как он говорил, хорошую женщину.
В 1948 году Павел продал дом в Шеломах и переехал с семьёй в г. Брянск. Долгое время работал, восстанавливая разрушенный войной город. Построил себе добротный каменный дом, но семейная жизнь у него так и не сложилась. Жена и дочь Маруся жили в доме, а он построил себе на участке маленький домик, в котором прожил двадцать пять лет, в нём и умер. Сын его Евграф в 1947 году демобилизовался из армии, в городе Баку познакомился с девушкой по имени Сару, ныне Серафима Ивановна. Женился на ней, немного пожил у её родителей, затем по моему совету приехал с женой к нам в Калининград. Жили они у нас в квартире, тут же родилась у них дочь Зоя. Евграф в Калининграде устроился на работу шофёром на молочный завод. Получил отдельную квартиру в Московском районе. Мы дружили, ходили друг к другу в гости. Но потом отец уговорил его переехать с семьёй в Брянск, что они и сделали. В Брянске он работал таксистом, построил себе дом, где и живёт по сей день с внуками. Евграф Павлович проживает в Брянске.
Павел Афанасьевич был общительным человеком, со мной вёл активную переписку, в которой интересовался всем: моей службой, семейной жизнью, много писал о своей. Занимался поиском места захоронения своего сына Лазаря Павловича, погибшего в самом конце войны. В этом деле я тоже поучаствовал, написав в польский Красный Крест. Вскоре получил ответ, что Сычёв Лазарь Павлович 1919 г. р. 2 марта 1945 года умер от ран в госпитале г. Гальсберг, ныне г. Висбарк-Вармински в Польше. И похоронен там же, во дворе госпиталя в могиле № 9. Это недалеко от Калининграда, примерно в 30 км.
В 1974 году мы с отцом побывали в гостях у Павла. Какие это были счастливые дни для него и для нас! Помню, мы сидели на скамейке у него в саду, который он вырастил своими руками на краю оврага, и очень им дорожил и гордился. Мы сидели и пели песни. Как он пел! У Павла был замечательный голос. Мы много разговаривали, Павел вспоминал свою жизнь Его рассказы, в том числе, легли в основу этой повести. Иногда выходила из дома и подходила к нам его жена Поля. Между ними чувствовался холодок. Мне показалось, что она его даже ненавидит. Ни разу не села с нами за стол и не пригласила в дом. Дочь Маруся тоже относилась к отцу с прохладой. И только сын Евграф дружил с отцом. По дороге домой с работы всегда заходил к нему, а Павел его постоянно ждал. Была ещё одна проблема: видимо потому, что Павел был в плену, у него не было удостоверения участника войны, да и вообще не было ни одной, даже юбилейной, медали. Он попросил меня посодействовать в этом вопросе. Я посоветовал ему обратиться к зятю сына Евграфа – Виктору, он тогда работал военкомом, но, насколько мне известно, проблему так и не решили.
В1980 году Павел Афанасьевич приезжал к нам в гости в Калининград. Мы с отцом возили его на море, в общем, хорошо провели время. Это была наша последняя с ним встреча. В 1981году Павел заболел. Ему становилось всё хуже и хуже. Умирал мучительно. Перед смертью попросил позвать попа для причастия. Я, когда узнал об этом, был сильно удивлён, ведь он был неверующим, коммунистом. Павла причастили, он заплакал и попросил у всех прощения, а на следующий день умер. Помню, когда умирал дядя Назар в 1975 г., мы с отцом тогда приехали в Новозыбков, приехал туда и Павел. Он подошёл к Назару и говорит: «Не умирай, Назар! Ты ведь всех нас за собой потянешь!». Так оно и получилось – с 1975 года пошли «дубы» валиться один за другим. Вот так закончилась непростая жизнь одного из моих дядек, Сычёва Павла Афанасьевича. А тетя Поля умерла в 1988 году на 93-м году жизни. Положили её рядом с Павлом на кладбище в Брянске. Так уходят из жизни один за другим наши родственники…
Четвёртым в семье, как я уже сказал, родился мой отец Григорий Афанасьевич (07.12.1889 г. – 19.03.1986 г.). О нём я расскажу чуть ниже.
Последним в семье моих деда и бабушки в 1905 г. родился сын Абросим. (Умер 30 декабря 1979 года. Прожил 74 года). Этот дядя хоть и родился последним, но по своему характеру, уму и трудолюбию был на первом месте. К нему тянулись все племянники, и каждому он уделял внимание и помогал, чем мог.  Учиться Абросиму не пришлось. В стране кипели революционные страсти. Образование у него было два-три класса. Книг он не читал, ни художественных, ни церковных. Политикой не занимался, хотя был в курсе всех политических событий в стране. Любил петь песни, выпивал редко. Я его хорошо помню с семи лет, тогда, когда он женился в 1926 году. Взял себе в жёны ничем не привлекательную девушку Аню из бедной семьи. Жила она с матерью, сгорбленной старухой в перекошенной старой избёнке, стоявшей на краю большой усадьбы. Видимо, та избушка когда-то была баней. Аню я знал наглядно, так как часто видел её в огороде, когда бегал к дедам мимо их дома. Свадьба была скромной, помню, как мы во время неё с двоюродным братом Лазарем сидели в коридоре, а бабка Дарья угощала нас конфетами и пряниками. 4 апреля 1927 года у молодых родилась дочь Шура. Жили они у деда в трёхстенке, то есть в боковой хате. С 1918 по 1924 год там жила и наша семья, и семья дяди Павла, в комнате площадью около шестидесяти квадратных метров. Комната была разделена занавеской, в ней в 1919 году родились я и мой двоюродный брат Лазарь. Дед с бабушкой Дарьей жили в другой половине дома. После смерти деда в 1929 году весь дом и всё хозяйство перешло Абросиму.
В 1932 году у них родилась вторая дочь, Феня, а в 1935-м – третья, Дуся. В 1930 году Абросим вступил в колхоз, с тех пор так и работал колхозником до конца своей жизни. Жил он небогато, так как в колхозе что-то заработать было сложно. Семью кормили сад с огородом и его подработки – вдовам чинил заборы да крыши. Семье материально помогал брат Лазарь Маркович. До войны я часто бывал в гостях у бабушки и Абросима. Как-то раз он попросил проверить в сберкассе облигации. Сберкасса находилась в Новозыбкове. Я пришёл туда – и оказалось, что каждая вторая облигация выиграла. Абросиму я принес 300 рублей. Сколько же у него было радости! Накрыли на стол, в гости позвали Лазаря Марковича. Меня отправили за бутылкой. На выигранные деньги Абросим купил себе костюм и рубашку, которые надевал по праздникам. Другого костюма, к слову сказать, у него не было. А жене купил платье и туфли. Вообще, в то время в Шеломах я бывал редко, но меня туда сильно тянуло, ведь там жили мои бабушки, дядьки и родная тётка…
22 июня 1941 года началась Великая Отечественная война, а уже через два месяца немцы хозяйничали в Шеломах. Первым делом разогнали колхоз. Часть скота раздали колхозникам, вторую часть вывезли в Германию. Абросим взял пару лошадей и корову. Ему дали большой земельный участок. Он его вспахал и  посадил озимые. Развёл свиней и занялся домашним хозяйством – в общем, зажил мужик как до колхоза. В доме в достатке появились хлеб, мясо, сало и молоко. Как я уже писал выше, в селе стояли итальянцы. К местному населению они относились лояльно. За два с половиной года оккупации Абросим окреп. Амбар был полон зерна, в нём также стояли бочки с солёным салом и мясом. Забегая вперёд, скажу, что когда пришла Красная Армия, он отдал на её нужды целую машину зерна, и у него ещё его осталось на два-три года. Старостой – главой – из местных жителей оккупанты в селе назначили Егора Буру, бывшего раскулаченного мужика. В колхозе при Советской власти  он работал полеводом. Это был очень умный, уважаемый в селе человек, который не озлобился и не стал предателем. Он умело лавировал между немцами, итальянцами и местным населением, насколько это тогда было возможно. Не выдал ни одного окруженца, которых приютили в селе местные жители, выдавая их за своих родственников, а среди них были и офицеры. Предупреждал односельчан об арестах, давая им возможность уехать или уйти в лес. В общем, всячески помогал людям пережить это непростое время.
В Бобовичах немцы арестовали коммунистов и закрыли их в сельсовете. Охранять поставили трёх полицаев. Сын одного из пленников взял винтовку и пошёл освобождать отца. Застрелил одного полицая, двое других убежали. Освобождённые вместе с освободителем ушли в лес и создали партизанский отряд. Базировался он в торфяном болоте на острове, покрытом лесом. Это место в народе называли «Заказ» (?).  Постепенно отряд разросся, в него пришёл и мой 17-летний брат Дима, да так и провоевал в нём до прихода Красной Армии. С отрядом постоянно поддерживал связь дядя Абросим. К нему приходили связные из других отрядов, через него происходил обмен информацией, кроме того, он помогал партизанам продовольствием и осуществлял другую важную помощь. Под баней он вырыл схрон, в котором прятался Лазарь, когда убежал из плена, и мой родной брат Дима, когда приходил из леса в село. Однажды во время очередной облавы немцы проверяли дома в селе, пришли и к Абросиму. В ходе обыска обнаружили схрон. Немецкий офицер спросил дядьку, с какой целью он это сделал. Абросим сказал, что вырыл этот схрон ещё до оккупации, чтобы прятаться в нём в период возможных боевых действий. А сейчас оставил его, так как там иногда играют дети. Немецкий офицер, естественно, не поверил ему и приказал солдатам с полицаями Абросима тут же расстрелять. Со слов дяди, он так испугался, что у него волосы на голове встали дыбом, да так, что он почувствовал, как приподнялась надетая на голову фуражка. Дочь Шура упала в ноги офицеру и на немецком языке стала его умолять не делать этого, заревели и две другие дочки. За Абросима вступился староста Егор, хорошо, что он оказался рядом. Он убедил немцев, что Абросим лоялен к новой власти и связь с партизанами не поддерживает. Тем более что запрещённого у него ничего не нашли. Немецкий офицер, послушав старосту, отменил приказ, но Абросиму сказал, что в следующий раз даже разговаривать с ним не будет. После этого случая Абросим стал осмотрительнее, но всё равно до прихода Красной Армии ходил по лезвию ножа, продолжая помогать партизанам.
В августе 1943 года Шеломы освободила Красная Армия. Советская власть сразу же стала восстанавливать колхоз. Абросима из-за повреждённого глаза в армию не взяли, и вся тяжесть восстановления колхоза легла на его плечи. Он работал за пятерых. За два года колхоз окреп, хозяйство почти вышло на довоенный уровень. Осенью 1944 года собрали достойный урожай, часть которого сдали государству, а другую разделили между колхозниками. В 1949 году первой из Шеломов к нам в Калининград уехала Шура. Сначала она жила у нас, а потом переехала к Евграфу. В 1951 году вышла замуж за Михаила и живёт с ним по сей день.
Как говорил Евграф: «Когда деревенская девушка переезжает в город, она становится либо лучше, либо хуже». Шура, приехав в Калининград из села, сразу же стала осваиваться в городе. Завела знакомство с курсантом мореходного училища Сидельниковым Ефимом. Ефим часто приходил к нам на квартиру, один или с друзьями. Мне он нравился, хороший был парень. То ли из Курска, то ли из Тамбова, точно уже не помню. Ефим имел серьёзные намерения, хотел жениться. А Шура параллельно дружила с Михаилом и металась меж двух огней. Никак не могла сделать выбор. Михаил работал в воинской части на ул. Павлика Морозова водителем, в той же воинской части экспедитором работала Шура. Они вместе ездили на машине за различными грузами. У Михаила был большой изъян – он много пил. Но Шура от него забеременела. А он жениться на ней не спешил. Тогда Шура придумала хитрый план. При помощи подруг устроила застолье, на котором, предварительно напоив Михаила, они всей компанией уговорили его на ней жениться. Он согласился, и они его пьяного сразу же отвезли в ЗАГС, где их и расписали. Так Шура вышла замуж. Только ничего из этого хорошего не вышло. Михаил как пил, так и пьёт сейчас. Мой отец помог им получить квартиру и своими руками сделал в ней ремонт. Они и сейчас в ней живут.
В 1953 году у них родился сын Вова. Родители каждое лето отправляли его в Шеломы к деду Абросиму.  Он рос хулиганистым мальчишкой. Окончил 10 классов средней школы, поступил в мореходное училище. Отучился там три года, а затем учёбу неожиданно бросил. Как и отец, пристрастился к алкоголю. Отслужил в армии и устроился к отцу на работу в автошколу шофёром. Но пить стал ещё больше, дошло до того, что стал тащить из дома вещи и пропивать их. Самое страшное, что пили оба, и отец и сын, а Шура с этим ничего не могла сделать. В 1981 году Вова женился на не очень благополучной девушке, у неё к тому времени уже был ребёнок от первого мужа, который остался жить с отцом. Печально, что она тоже была не прочь выпить. 19 июля 1982 года они с женой пошли отдыхать на Верхнее озеро в Калининграде, взяли напрокат лодку. Заплыли на середину озера и стали пить вино. Потом, захотев искупаться, подплыли ближе к берегу. Прыгнули с лодки в воду и стали плавать. По рассказу его жены, она обернулась и увидела, что мужа нет на поверхности воды. Она стала звать на помощь, и подоспевшие люди достали его со дна озера. Но помочь Вове уже ничем не смогли, хотя и делали ему искусственное дыхание. Он умер ещё до приезда «скорой помощи». Это был грандиозный удар по семье. Теперь Шура чуть ли не каждый день бывает у него на кладбище, ухаживает за могилой. Могила всегда прибрана, на ней свежие цветы, но, увы, сына рядом нет, его не вернуть. А вдова Вовы два раза после его смерти побывала в тюрьме и несколько раз замужем. Женитьба на такой женщине, без сомнений, поспособствовала его гибели.
Вторая дочь дяди Абросима – Феня – работала в Шеломах в колхозе.  Вышла замуж за деревенского парня. Родители вскладчину построили молодой семье дом. У них родилась дочь Нина. Окончила 10 классов, приехала к Шуре в Калининград. Окончила торговый техникум. Вышла замуж за хорошего парня – курсанта авиационного училища – и уехала с ним жить в Тбилиси. Через два года муж поступил в академию в Москве, и семья переехала туда. Там у них родилась дочь. Сейчас они живут в Жлобине. Муж Фени умер в 1988 году от рака желудка в возрасте 59 лет. Феня после смерти мужа осталась одна. Сейчас у неё есть желание переехать из села к сёстрам в Калининград.
Третья дочь Абросима – Дуся – родилась в 1935 году. Окончив 10 классов средней школы в Шеломах, тоже переехала в Калининград, к Шуре. Устроилась на работу оператором в Госбанк, а потом перешла на работу кассиром в торговлю, где и работает по настоящее время. Она замужем, у неё есть дочь. Десять лет они ютились в комнате, а потом им дали двухкомнатную благоустроенную квартиру на ул. Левая набережная.
Примерно в 1976-м или в 1977 году Абросим приехал в Калининград, остановился у Дуси. Ему там очень понравилось, особенно любил смотреть с балкона на баржи, проплывающие по реке. Город ему понравился, он мне однажды сказал, что мог бы тут прожить всю жизнь. Абросим побывал в гостях у всех родственников и очень жалел, что не приезжал раньше. Это была его первая и последняя поездка на такое большое расстояние от дома. Он раньше никогда никуда далеко не ездил, всю жизнь прожил и проработал на земле предков и остался в ней навсегда. Сычёв Абросим Афанасьевич умер 30 декабря 1979 года. Я и мой отец Григорий Афанасьевич, брат Дима, Шура, Дуся и Света выехали на его похороны из Калининграда в Шеломы. Новый год встретили в Гомеле. В Шеломы приехали 1 января 1980 года. Шёл мокрый снег, было очень сыро. Мы зашли в дом, там уже шла церковная служба. В доме было много народа. Абросим в гробу лежал изменившийся до неузнаваемости, худой и весь пожелтевший. Моему отцу стало плохо. Пришлось ему оказывать помощь. Я не на шутку испугался за его здоровье, ведь ему было тогда 90 лет. Абросима похоронили на местном кладбище. Поминки проходили в доме Фени. На второй день после похорон мы с отцом уехали в Калининград. Жена Абросима Анюта пережила мужа на 3,5 года, на её похороны мы с Димой уже не поехали. Так дом, в котором выросли «дубы», остался пустым. В нём долго никто не жил, пока его не продали за 3500 рублей. Новые хозяева сделали ему полную реконструкцию, и теперь его не узнать.       



                Глава вторая

                ПРОСТИ МЕНЯ, МАМА

Отец моей матери, дед Сидор, пил запоями, но при этом делал большие перерывы от двух до девяти месяцев. Между пьянками трудился без устали, у него было большое хозяйство: две лошади, две коровы, поросята, овцы и куры. Была у него ещё большая пасека, на которой стояло более десяти ульев. В общем, жил в достатке. Весну, лето и осень он работал у себя на земле, а на зиму устраивался на работу на спичечную фабрику на станции Внуковичи. Вот так – работает, всё нормально, и вдруг у него начинается перелом! Начинает пить. Запои длились по три недели. В это время он чудил: спал на кровати на голых досках, ходил в нижнем белье по селу даже зимой, тащил всё из дома – одежду, сало, различную утварь, одним словом, всё, что попадётся под руку, – и менял у шиндарок на водку. Шиндарками раньше называли женщин, которые торговали водкой. Однажды во время запоя дед дал мне 65 копеек и попросил купить пол-литра водки. Пол-литра стоило 60 копеек, и пять копеек стоила пробка. Бабушка увидела это и, забрав у меня деньги, налила в пустую бутылку воды, закрыла пробкой и велела отдать деду. Я так и сделал. Пьяный дед взял бутылку налил воду в стакан и с вожделением начал пить. Затем вдруг остановился, отбросил стакан в сторону, с криком: «Щенок!» – схватил топор и погнался за мной. Я выскочил во двор, побежал к калитке, а дед в это время выскочил на крыльцо и кинул в меня топор. Топор пролетел мимо и, с силой ударившись о калитку, воткнулся в доски. Я сильно испугался. Прибежал к отцу и рассказал об этом. Вместе мы вернулись к деду. Отец сначала взял его за грудки, потряс, а потом сильно побил. Дед стал ругаться и кричать, что я вор, хотел его обмануть! А отец, выгораживая бабку, сказал деду, что пацана могли самого обмануть и вместо водки дать ему воды. Дед вроде успокоился.
После этого случая я долго не ходил к ним. А если ходил, то только тогда, когда бабушка Даша была одна, а деда дома не было. Обычно – на большой перемене в школе. Дом деда находился напротив школы. Бабушка нас с Димой очень любила, всегда старалась чем-нибудь угостить. По воскресеньям, средам и пятницам бабушка ездила в город на рынок и продавала излишки молока. Кроме того, бабушка развозила молоко по домам и квартирам постоянным клиентам. В свободное время я ей помогал. Я управлял лошадью, передвигаясь от дома к дому, и чувствовал себя как заправский возница. Иногда и я шалил. Бабушка с тётей Улей, сестрой нашей матери, подоят коров, разольют молоко по кувшинам и поставят в печь кипятить. А остывать его ставили в коридоре на лавку. Обычно там стояло кувшинов десять-двенадцать. Я, бывало, возьму соломинку и из баловства проткну пенку и отсосу из каждого кувшина немного молока. Они потом смотрят – что такое? Сходились на том, что, может, выкипело, в печи передержали. Но однажды застали меня за этим занятием и мне крепко досталось. После этого случая стали давать мне отдельный кувшин и позволяли из него пить сколько хочешь.
Часто летом на рынок и по делам в город я ездил с матерью, она брала меня больше за сторожа, чем за помощника. Отец в это время работал где-то под Брянском на стройке. Что они там строили, я не помню, но домой он приезжал два раза в месяц. И вот однажды его встречать на станцию поехал я один. Приехал, привязал лошадь там, где стояли другие, и пошёл на перрон встречать отца. Я знал, что он должен приехать на поезде, но поезда я раньше никогда не видел. И вот гляжу – по рельсам едет огромная машина и из-под неё с шумом вылетает пар! Я так испугался, что решил убежать. Развернулся, побежал и с силой ударился о какую-то стену. Но потом взял себя в руки и успокоился. Отца я пропустил. Когда люди разошлись, я пошёл к лошади, а отец уже ждал меня возле неё. Поздоровавшись, мы поехали домой. Было мне тогда лет восемь-десять. Я легко управлялся с лошадью, она была на моём попечении. 
С ребятами мы часто ходили в ночное – ночью пасли лошадей. Спали в повозках. Однажды приехали – нас было человек двадцать младших ребят, но были и постарше, повозки на лугу поставили полукругом, лошадей распрягли и выпустили пастись, их было около тридцати. Ночь была лунная, светлая, лошади уже знали друг друга и ходили вместе. А один жеребец пасся в стороне на цепи, метрах в ста от нас. Он был серый, красивый, в яблоках. Старшие пацаны играли в карты, а мы, младшие, наблюдали за игрой. Один из старших, владелец жеребца, говорит мне: «Костя, сходи, сними моего коня с цепи, пусть походит с другими». Я стал подходить, смотрю – рядом с этим конём ещё три, поменьше. Я засомневался и пошёл обратно. Говорю парню, что конь там не один, там ещё три. А он говорит: «Ну, раз есть ему компания, пусть так гуляет».  Прошло минут двадцать – вдруг все лошади подбежали к повозкам и встали в круг, ржут, топчут копытами, фыркают – видно было, что они сильно возбуждены и чем-то напуганы. Молнией подбежал к табуну и жеребец с куском цепи на шее. Мы не понимаем в чём дело, вроде всё тихо. Вдруг табун срывается с места и бежит в село. И тут мы увидели восемь волков. Они показались мне огромными. Волки стояли напротив нас, рыча и роя лапами землю. Мы, перепугавшись, вскочили на телеги, стали кричать и жечь сено, пытаясь их отпугнуть огнём. От огня волчьи глаза светились в темноте как огоньки. Постояв какое-то время, волки ушли. Потом я уже понял, что когда я пошёл к жеребцу, то рядом с ним были не три лошади, а три волка. Не знаю, как бы они повели себя, если бы я подошёл поближе. Когда волки ушли в лес, мы стали смотреть, какие ямы они нарыли в земле, больше такого я в жизни не видел. Лошадей мы нашли возле села, у того коня, который был на цепи, волками был подран зад, остальные были целые и невредимые. К этому времени лошади уже успокоились, мы разобрали их и разъехались по домам.
Свободное время мы, как и все дети, проводили за играми: играли в мяч, катали обруч и многое другое. Два раза в месяц в село привозили немое кино. Билет стоил 10–15 копеек. У нас денег, конечно, не было, но киномеханик пускал нас, детей, бесплатно. А мы за это помогали ему, чем могли, иногда крутили динамик.
 Каждую зиму в селе по хатам расселяли красноармейцев из частей территориальной обороны. Такие части существовали до 1938 года. Служба в этих частях проходила в виде двухмесячных сборов. Одни призывались зимой, другие летом. Летом они жили в полевом лагере в палатках, а зимой в хатах по три-пять человек. Смотришь – зашёл батальон в село, и пошли по хатам расселятся. У бабушки всегда жил командир роты, все питались в полевой кухне, а ему еду приносили в дом. Он с нами, детьми, всегда делился, когда в это время кто-то был у бабушки. Еда мне казалась очень вкусной, и её было много. Этот лейтенант пытался ухаживать за тётей Улей, предлагал ей жениться, но она отказалась, так как считала, что образование в четыре класса не позволяло ей выйти замуж за командира, что она недостойна такого жениха,  ей нужен человек попроще. Все в селе знали, что лейтенант ухаживает за тётей Улей. Он ездил на чёрной резвой лошади, всегда с ординарцем, и мы, мальчишки, уже считали его за своего и очень им гордились. С мая 1938 года армия стала кадровой, регулярной, был снижен и призывной возраст с 22-х до 20-ти лет. 
Самым интересным моим детским развлечением была ловля птиц. Ловил я снегирей, чечёток, щеглов и других птиц. Клетки для них я делал сам. Ловили мы птиц в основном зимой, следующим образом. Брали конский волос с хвоста лошади, он очень тонкий и крепкий. С одной стороны делали петлю, а другим концом привязывали его к лопуху. А петлю расправляли на колючках этого лопуха. Таких петель ставили несколько. Птичка прилетала поклевать семена и запутывалась лапками в петле, вот тут ты её и берёшь. Такие петли мы ставили в любых удобных местах, которые посещали птицы. Был ещё один способ, им ловили в любое время года. Брали длинный тонкий прут, привязывали на его конец конский волос с петлёй. Прикормил птичек, приучил их к прутику – и когда они едят, осторожно подводишь петельку под головку птичке, подсекаешь и готово! Всю зиму у нас в доме жили птицы, а весной, когда всё зазеленеет, я их отпускал на волю. В хозяйстве, когда жили с матерью, мы держали корову, лошадь, постоянно два-три поросёнка и кур. Была у нас ещё собака. Мясо мы не продавали, нам едва его хватало на семью. А вот лошадь отец осенью продавал, для экономии корма, а весной опять покупал новую.
    В сентябре 1930 года мать родила сына, нашего брата, назвали его Лёней. Роды были тяжёлыми, и, видно, что-то там пошло не так. Мать стала болеть. Она еле ходила, домашними делами занимались бабушка и тётя Уля.  Отец в это время был на заработках в Москве. Домой он вернулся в начале ноября, мать уже была совсем плохая. Я хорошо помню тот день. Было солнечно, на дворе стоял небольшой мороз. В доме собрались родственники, все, видимо, понимали, что она уходит. Мать с каждым поговорила, а потом к кровати позвала нас: «Дети, подойдите ко мне, давайте попрощаемся, я умираю». Первым подошёл я, сказал: «Прости меня, мама!». Она ответила: «Бог простит!». Слабой рукой подтянула к себе, поцеловала, погладила по волосам и лицу и сказала: «Ты уже большой, помогай младшим, пусть будет тебе счастье, прости меня за мою иногда несправедливость к тебе». Я ответил: «Что ты, мама, я никогда не обижался на тебя! И сейчас не обижаюсь, не умирай, живи с нами!». Потом подошёл Ефим, за ним Ваня и другие дети, младших положили рядом с ней на кровать, мама со всеми прощалась и плакала. Затем к ней подошли её мать – бабушка Даша, отец – дедушка Сидор, родная сестра – тётя Уля и другие родственники.
Я не удержался и в слезах подошёл к кровати и опять сказал: «Прости меня, мама. Прости за всё!». Она снова ответила: «Бог простит»…
Мама сделала несколько глубоких вдохов, а затем один глубокий выдох – и я увидел, как у неё изо рта вышел пар. Мама закрыла глаза и вытянулась. Я понял, что она умерла. Дом опустел и наполнился слезами, все плакали…
 Прошло шестьдесят лет, я пишу эти строки – и сейчас по щекам у меня катятся слёзы, в горле комок горечи. Тяжело всё это переживать снова. 
Потом мне отец рассказал, что до того как он получил телеграмму от нас, что мать в плохом состоянии, ему приснился сон. Как будто он идёт с вещами вдоль большого, крутого оврага, а в руках у него чемодан с вещами. И вдруг этот чемодан выпадает у него из рук, катится вниз и бесследно исчезает на дне оврага…
Начались заботы о похоронах, покойницу прибрали, нарядили, положили в гроб и поставили его посреди хаты. На третий день начались похороны. Было солнечно и морозно. К 11 часам была отслужена панихида, и гроб понесли на кладбище. Там под большой сосной была вырыта могила. В двенадцать часов всё было кончено. Мы вернулись в дом уже без матери, в дом, где совсем недавно ничто не ускользало от её заботливых глаз. Но теперь её уже было не вернуть, а нам предстояло научиться жить без неё. Дома уставщик отслужил молебен. На второй день мы пошли на кладбище. Отец в сосне над могилой выдолбил отверстие и вставил в него медную иконку с образом Богородицы. Эта иконка простояла в сосне пятьдесят пять лет, и когда я, мой сын Юра и внук Вова приехали в Шеломы, Юра довольно легко вынул её из сосны. Привезли в Калининград и вручили её моему отцу. Когда мой отец умер, 19 марта 1986 года, я положил эту иконку ему в гроб. Помню, как несколько дней мы, дети, просидели дома, в основном на печи, и горько плакали. Нас пытались утешить бабушки и тётя Уля, но мать заменить нам никто не мог.
В один миг закончилась наша озорная весёлая жизнь. Отец постоянно был на заработках, прежде нами занималась мать. Мы жили с ней дружно, по вечерам пели песни, петь она очень любила, пела хорошо и нас этому научила. Даже прохожие нередко останавливались у наших окон и слушали, как мы поём. Люди говорили: «Саня, какие у тебя голосистые дети, как хорошо поют!». Мать этому очень радовалась. Когда она умерла, я учился в третьем классе, родной брат Ефим во втором. В тот год зима выдалась снежной и морозной. С Ефимом мы ходили в школу, а с младшими в это время находилась бабушка Даша, она нам заменила мать. Готовила, убирала и всячески помогала по хозяйству убитому горем сыну – нашему отцу. Хотя было ей в то время около девяноста лет, была она бодра и сохраняла ясность ума. Четвёртый брат, Ваня, родился в 1925 году, на момент смерти матери ему было пять лет.  Шестой, любимец деда Сидора, в итоге так и стал жить у деда с бабкой. Он очень дружил с дочкой нашей учительницы Ефросиньи Андреевой – Ниной. Они вдвоём любили играть в церковном саду напротив дома деда Сидора, рядом со школой. Там стояла молельня, а вокруг неё был небольшой парк с высокими деревьями – липами, клёнами и вязами. Сейчас деревьев почти не осталось. На месте молельни стоит клуб.
  Наша жизнь постепенно стала меняться. Прошли первые месяцы 1931 года. Бабки не могли нам заменить маму, отцу все настойчиво предлагали жениться, найти нам новую мать. В апреле прилетела «первая ласточка» – отец с Преревоза в один из воскресных дней привёз в дом молодую девицу. Они посидели, попили чаю, побыли полдня, и отец на лошади повёз её обратно.
Когда он вернулся домой, бабка Дарья ему и говорит: «Гриша, она тебе не подходит, она слишком молодая, а тебе сорок два, через пять-шесть лет ещё Костя сможет на ней жениться». Отец послушал бабку и больше к той женщине не поехал. Потом были ещё женщины, но все они по разным причинам отцу не подходили. Стало понятно, что так отец искать жену будет долго. Решили обратиться к известной шеломовской свахе, звали её Машка Рында. Это была статная, симпатичная женщина. Напористая, смелая, за словом в карман никогда не лезла. Она была замужем, муж её Григорий работал в колхозе пастухом. Как говорили люди – пастухом был от Бога. Не раз его калечили быки, но он выживал и опять брался за дело. По селу ходил с берестовой трубой и кнутом. Был у них сын.
 И вот в один из прекрасных дней Машка Рында появилась в нашем доме с дамой лет сорока пяти. Полной, краснощёкой, с ехидной улыбкой. Дома в это время кроме нас, детей, были отец и бабушка Дарья. Несмотря на то, что мать умерла, а в доме было много жильцов, у нас было чисто прибрано, на окнах висели занавески, в «святом углу» иконы с лампадами, было уютно и тепло. Хата была из одной комнаты, да коридор-сени. Отец с женщинами сел за стол, и они стали разговаривать. Бабушка в это время занималась самоваром и собирала на стол. Отец дал мне денег и попросил сходить в магазин за водкой. Магазин был на соседней улице, на которой жил дед Сидор. Я сходил, принёс.
Самовар уже стоял на столе, все сидели и ждали меня. Отец взял бутылку и велел нам, детям, пойти на улицу погулять. Разговаривали они часа три-четыре, потом уехали.
Прошло ещё какое-то время, и в нашем доме опять появилась Машка Рында, с новой, очень привлекательной женщиной лет сорока пяти. И всё повторилось: снова я пошёл в магазин, потом всех отправили гулять, и опять долгий разговор, но в этот раз проговорили дольше. Мы, дети, тогда не могли себе и представить, что с этой женщиной в наш дом пришли чёрные для нас дни.
 Нас позвали в дом, было уже достаточно поздно. Отец попросил меня приготовить лошадь, что я и сделал. Отец, Машка Рында и женщина уехали. Я зашёл в дом и спросил бабушку, что это за женщина. Она сказала, что зовут её Феня Еремеевна Захарова и живёт она в г. Новозыбкове. Бабушке она не понравилась. Почти к ночи вернулся отец, он был в приподнятом настроении, и было видно, что в этот раз невеста ему пришлась по душе. Бабушка Дарья отговаривала отца, говорила: «Гриша, какой она будет матерью для твоих детей, если у неё самой их двое, и они с ней не живут?». Отец только отмахивался и через день стал ездить в Новозыбков. У Фени Еремеевны в городе был свой маленький домик, но об этом чуть позже. Родственники и соседи советовали отцу взять в жёны сестру матери Ульяну Сидоровну, тем более что она была не против, говорили ему, что для детей лучшей приёмной матери не найти. Но отцу всё было нипочём, он «запал» на Феню Еремеевну. Уже потом и отец, и тётя Уля сожалели, что так всё получилось, но повернуть обратно было ничего нельзя. Тётя Уля вскоре вышла замуж за вдовца Коломакина Егора, у него было двое детей, а сам он был раскулачен, лишился дома и всего имущества.
 И вот в один прекрасный день отец, вопреки всем советам, привёз в дом Феню, вечером устроил вечеринку и собрал родственников. Тут же сказал нам: «Вот, дети, вам будет вторая мать!». Феня подозвала нас к себе, каждого погладила по голове и при всех сказала, что будем жить дружно, нас она обижать не будет. Так у нас появилась мачеха.
Как я потом узнал, была она родом из села Митьковка, это в пятидесяти километрах от Новозыбкова. В 16 лет в 1912 году вышла замуж за односельчанина Сальникова Ивана. У них родилось двое детей – Ларион в 1913 году и Мария в 1914-м. В 1919 году Иван заболел тифом и умер. У Ивана был брат в Москве, он окончил университет им. Баумана и работал в Министерстве путей сообщения СССР.  В Москве на ул. Герцена, имел свой дом, который достался по наследству его жене Лизе. Ларион и Мария после смерти отца первое время жили с матерью в Митьковке. Со слов Марии, после смерти отца мать стала проявлять нервозность и сильно их бить. С её же слов, однажды чуть не убила Лариона за то, что он взял корыто и плавал на нём в луже, образовавшейся от таяния снега. Родной брат отца, дядя Андрей, видя это, просто забрал у неё детей в Москву, а она особо и не возражала. Там дети выучились, и дядя Андрей их устроил на работу: Лариона на стройку, а Марию на фабрику. Всё это время мать к ним не ездила, и они к ней не приезжали.
У нашей мачехи были мать Марфа и две сестры, Полина младшая и Полина старшая, жили они в Новозыбкове на ул. Комсомольской. Были ещё два брата – старший Анисим и Артём, они тоже жили в Новозыбкове. Про бабушку Марфу я ещё напишу позже, это была очень хорошая женщина. Анисим Еремеевич был членом КПСС с большим партийным стажем, после революции работал секретарём губкома. Потом, после смерти жены, стал сильно пить, его отовсюду выгнали, он стал работать продавцом в ларьке. В 1939 году по пьянке подписал накладные, а ему недодали мешок сахара. Он, протрезвев, это всё обнаружил и подался в бега. Скрывался, как потом выяснилось, где-то в Сибири, домой вернулся в один день со мной, в октябре 1945 года. Третий раз женился, от первого брака у него было трое детей. В 1955 году он умер, ему было 75 лет. Артём, второй брат мачехи, имел дефект правой руки. Вот такая у нас появилась новая «родня».



                Глава третья

                МУЖАЛИ В ТРУДЕ

Наступил 1932 год. Год больших событий и перемен.
В тот год было очень жаркое лето. Стояла невыносимая жара, от которой трескалась земля, песок раскалялся до такой степени,что в нём можно было запечь куриное яйцо. Из-за жары у меня часто носом шла кровь. Чтобы хоть немного охладиться, я спускался в погреб.
Работать было невыносимо, жара валила с ног, колодцы обмелели, а река, которая течёт рядом с селом, почти пересохла.
Для полива огорода и хозяйственных нужд в это время требовалось особенно много воды. Водопровода тогда не было, и воду нужно было носить из колодца.
Кроме других обязанностей по хозяйству, носить воду была основная моя работа. Иногда в день делал по 25–30 ходок, приносил сразу по два ведра.  Процесс этот занимал практически весь день. Мне было всего тринадцать лет, несмотря на это, поблажек мне не делали. На моих плечах от коромысла образовались большие мозоли, которые от малейшего к ним прикосновения причиняли сильную боль.
Жалели и помогали мне только чужие люди. Посмотрят у колодца, как мне тяжело, помогут вытянуть из него пару вёдер, поднимут коромысло с вёдрами на плечи, и я снова тащу их домой. От мачехи не было никакого сочувствия или жалости. Никогда не скажет: «Хватит, посиди, отдохни...» Только ворчит, что воды мало. Воду я носил в две большие четырёхсотлитровые бочки. А мачеха уже из них поливала огород и требовала, чтобы я держал их полными. В общем, я ношу воду, а она её выливает, и ей всё мало, и так до бесконечности, с весны до осени. Никто не знал, кроме меня, какой это изнурительный труд. Но я терпел и всё выдержал.
Хорошо помню один из июньских дней того лета. Мы только пообедали. Мачеха пошла на речку полоскать бельё, а я, как обычно, к колодцу за водой.  Вдруг ниоткуда появились чёрные тучи, и с силой ударил град, да такого размера, которого я в жизни больше не видел. Отдельные градины были больше куриного яйца! С неба на землю летели куски льда, с виду напоминающие колотый сахар. За несколько минут земля стала белой. На полях вместо урожая зерновых и овощей лежал перемешанный с землёй лёд. Черепичные крыши домов и сараев стали как решето. Во время града мачеха находилась на речке. От разгула стихии она пряталась под обрывом. Но ей тоже сильно досталось, домой она пришла в синяках и с побитой градом корзиной. Оценив ущерб, все мы вдруг поняли, что нам предстоит пережить голод.
Примерно в то же время к нам в гости приехала дочь мачехи Мария. Это была симпатичная дивчина, с короткой стрижкой и чёрными бровями. Ей тогда шёл девятнадцатый год, встречать её ездили мачеха с отцом.
Жила она с детских лет в Москве, у своего дяди Андрея – брата своего отца, умершего от тифа.
Мы с ней сразу же подружились, были откровенны друг с другом, разговаривали на любые темы. Ходили на речку, в лес, гуляли везде.
Мачеха на неё не могла надышаться, делала для неё всё, даже готовила отдельно, используя лучшие продукты, которые были в доме.
Иногда Маруся, в отсутствие мачехи, приглашала нас с Димой с ней кушать. Мы сначала отказывались, но потом соглашались, садились за стол и с удовольствием ели вместе с ней.
За три недели, что Маруся гостила у нас, она увидела нашу нелёгкую жизнь и стала относиться к нам с сочувствием. Когда она уезжала, мачеха отдала ей все ценности, принадлежавшие нашей матери: золотые кольца, серьги и браслеты, отрезы ткани, что мама приготовила мне и Диме на костюмы. В общем, приехала Мария с маленьким чемоданчиком, а уехала с большим сундуком. Золотые изделия Маруся с удовольствием носила. Я видел их на ней, когда она приезжала к нам ещё дважды, в 1935 и 1939 году. В последний раз она была с мужем Степаном и сыном Женей.
В то время у нас была хорошая корова, которая давала очень много жирного молока. Надаивали в среднем 25–30 литров в день. Часть молока мы обычно сдавали в кооперацию, а часть мачеха возила в город на базар и там продавала кувшинами. Нам с Димкой тоже ежедневно перепадало 2–3 стакана, за то, что мы собирали для коровы траву. Мы ходили по межам и серпами её жали, а потом укладывали в мешки и относили домой. Днём корова паслась в лесу на свободном выпасе, который находился в трёх километрах от села, а ночью в сарае ела ту траву, которую мы с Димой заготовили днём. 
Однажды корова пришла домой с пустым выменем. Стало ясно, что она заболела. Какое-то время пытались её лечить, но толку от этого никакого не было, и её пришлось зарезать. Часть мяса продали, часть засолили. Так мы оказались без молока. Мачеха сказала, что корову заворожили и у неё отняли молоко. Это было похоже на правду. Такие случаи в селе были, тому, у кого был хороший скот, завидовали и вредили. Кто этим занимался, никто не знал. Но такой человек был и умело действовал.
Прошло лето, настала осень. Собрали жалкие остатки урожая картофеля, капусты и других овощей. Если овощи ещё кое-какие были, то вот хлеба не было совсем.  Хорошо, что в начале лета мачеха успела заработать деньги на продаже клубники. Продавала она её на рынке по 25–30 копеек за стакан. Это были неплохие деньги для того времени.
А вот отец, работая в то время в колхозе животноводом, вообще не получил ни копейки. Семья выживала за те деньги, которые заработала мачеха, и за счёт остатков урожая, который удалось вырастить на огороде.
К Новому году был забит поросёнок. Несмотря на то, что за этой свиньёй ухаживали мы с Димой, мясо и сало нам выдавалось только по праздникам и то по маленькому кусочку.  Но зато вволю его ели мачеха и отец. Зиму мы пережили практически на одних овощах. Ели квашеную капусту, которую с осени заготовили в двух больших бочках, были ещё бочка солёных огурцов и немного картошки.
 Зимой 1933 года голод начал ощущаться уже по всей округе. Появилась масса нищих голодных, опухших людей.
Как только растаял снег и появилась первая трава, люди стали собирать крапиву и лебеду, варить её и есть. Голод усугубила начавшаяся дизентерия. В Шеломах за зиму и весну вымерла треть села.
Умер от голода, оставив пятерых детей, и мой дядя Марк Афанасьевич. Ему было примерно 45 лет. Он, как оказалось, сам почти не ел, а отдавал еду детям, дети выжили, а он нет.
С большим трудом наша семья пережила это голодное время. Мы выжили только из-за своей сноровки, запасливости, неприхотливости и умения приспосабливаться.
Летом и осенью с едой стало легче, нас выручал свой и соседский сад. Яблок ели сколько хотели. Набивали животы, как курдюки. Рассчитавшись в колхозе, весной отец пошёл работать на почту почтальоном. В мае, когда я закончил учёбу в школе, работу почтальона он перепоручил мне, а сам стал работать по строительству. Я всю весну и лето вместо него по селу разносил почту и денежные переводы.
Вот тут я немного ожил. У меня, пятиклассника, появились свои деньги. Многие шеломовцы тогда уезжали на сезонные работы в Москву, Ленинград и другие крупные города и почтой переводили домой деньги. Принесу, бывало, деньги по нужному адресу, вручу хозяйке положенную сумму, смотришь – даст два или три рубля «на чай». Люди знали моё бедственное положение, нашу жизнь и не жалели дать хоть сколько-нибудь денег или просто кормили и поили чаем. Самое интересное, что мне, маленькому мальчику, доверяли разносить приличные денежные суммы. Иногда доходило до тысячи рублей. При этом никто не пытался меня обмануть или ограбить. Почтальоном вместо отца я проработал всё лето.
Деньги, которые у меня скопились, я отдал бабушке Марфе. Набралась неплохая сумма, что-то около четырёхсот рублей. На эти деньги бабушка купила мне костюм, сапоги, пальто и что-то ещё, уже не помню. Димке тоже что-то купили из одежды. До этого нам носить было совсем нечего. Нас полностью одевали наши родственники, хотя и у них самих было не особенно с одеждой. А отцу с мачехой не было до этого никакого дела. Димка везде ходил в бабушкиной зелёной кофте и штанах, которые перешила ему бабушка Даша из дедовых штанов. В этой же одежде он посещал и школьные занятия. Мне двоюродный брат Лазарь подарил старые ботинки и простенький серый костюм, в котором я ходил в школу.
 Когда мачеха с отцом узнали, на что мы с бабушкой потратили заработанные мной деньги, они cильно разнервничались и долго не могли успокоиться. Ворчали, что, мол, всё решили с бабкой, за их спиной, а с ними не посоветовались. Но другого выхода у нас не было: если бы деньги оказались у мачехи, мы бы так и остались ходить в обносках.
Наша мать, в отличие отца, была заботливая и предусмотрительная женщина, она всегда просила отца привозить из Москвы различную ткань для пошива одежды. К каждому большому празднику обязательно шила обнову: рубашки, штанишки, куртки и любые другие вещи. У нас был большой, красивый, кованый сундук. Он весь был набит отрезами ткани и всякими ценными для того времени вещами.
Были у матери, как я писал выше, золотые большие серьги, браслеты, кулоны и золотые часы. В общем, мать была не из бедной семьи. Золото она надевала редко, в основном на праздники – Новый год, Пасху и Троицу. Когда в такие дни она выходила на улицу, стройная, симпатичная, ей можно было позавидовать. На неё приятно было посмотреть. Когда мать умерла, остался целый сундук добра.  Всё потом присвоила мачеха с молчаливого согласия нашего отца. Из такого большого количества ткани мачеха не соизволила пошить ни нам, ни отцу даже по простой рубашке. Отец донашивал то, что сшила ему наша мать. Всё, что осталось в наследство от нашей матери, уехало в Москву подарками мачехиной дочке и сёстрам.

Жизнь в селе шла своим чередом.  Пережив голодную зиму, весной село стало возвращаться к обычному ритму жизни. Рядом с домом, где мы жили, была большая площадь, она и сейчас есть. Площадь использовали для массовых гуляний. Тогда в моде были хороводы. И вот, выйдут на площадь девушки и начинают припевать. К ним присоединяются парни. Одним из основных способов начать хоровод заключался в следующем. Несколько девушек выходили на улицу и начинали припевать песни. Затем к ним присоединялись другие девушки и парни. Взявшись за руки, они начинали кружиться в разных направлениях и петь. Было очень весело, одни водили хоровод, другие просто приходили на это посмотреть.
В начале 1933 года отец с мачехой решили переехать в Новозыбков. Нужно было выбираться из колхоза, отец работал там бесплатно за трудодни, а мачеха мириться с этим не хотела. У неё в городе жили родственники – братья, сёстры и мать. Она сама до знакомства с отцом уже жила в Новозыбкове, в небольшом домике. Дом тот сразу, как стала жить у нас, в 1931 году продала.
Осенью 1933 года отец нашёл и купил в Новозыбкове подходящий нам по цене дом. Купили с условием, что с нами в нём будет жить и доживать свой век его прежняя хозяйка – старуха Ильинична. С её слов, она принадлежала к княжескому роду и была княгиней. Все её родственники бежали от Советской власти за границу, а она, в отличие от них, приняла новую власть и осталась жить в Советской России. Сам дом был не очень хорошим, чересчур длинным, участок у дома узким, с редким садом, в котором было всего несколько яблонь. Улица, на которой стоял дом, несмотря на то, что была покрыта брусчаткой, была очень грязной. Грязь на ней оставляли автомашины и лошади с повозками, которые ездили по ней на крахмальный завод.
Голод 1933 года продолжился и в 1934 году, но уже немного с меньшим напряжением.
Как я уже сказал, напротив нашего дома находился крахмальный завод. Осенью на него завозили картофель, из которого делали крахмал и патоку. Отходами производства был картофельный жмых, его разрешали брать людям на корм скоту. Мы с Димкой носили этот жмых домой вёдрами. Иногда находили жилу чистого крахмала. Это была большая удача! С такой жилы иногда удавалось взять несколько десятков вёдер крахмала. Чтобы никто не увидел, приходилось хитрить. Наложим почти полное ведро крахмала, сверху прикроем жмыхом и домой. Помню, чтобы я не ходил босиком, отец сжалился и купил мне колодки-ботинки на деревянной подошве. И вот в этих новых ботинках я отправился за жмыхом. Туда прошёл нормально, а шёл обратно с двумя вёдрами и застрял в грязи, деревянные подошвы оторвались и остались на дороге. Так я опять остался без обуви. Просить отца купить новые было бесполезно, а босым ходить уже холодно, и с этим нужно было срочно что-то делать. На чердаке нашего дома я нашёл старые сапоги, которые остались от прежних хозяев. Это была большая удача! 
Собранный крахмал высыпали в кучу во дворе. Предприимчивая мачеха промоет его, высушит в печке – и на рынок. Дома из крахмала она пекла оладьи и варила кисель, вопрос с голодом в нашей семье больше остро не стоял. И опять всё это благодаря нашему умению приспосабливаться.
 В школу мы ходили нерегулярно, потому что нужно было больше думать о хлебе. Я всё ещё числился в пятом классе, а мои сверстники, которые ходили в школу регулярно, без пропусков, учились уже в шестом.
Учиться было трудно, плохо было с учебниками, тетрадями, одеждой и обувью. Ходили полуголодные – какая уж тут учёба? Смотришь, как товарищи по классу едят хлеб с салом или пирожки с блинами, а у нас с Димой в сумке ничего, сидишь и глотаешь слюни. Даже сейчас больно об этом вспоминать. Были, конечно, сочувствовавшие, угощали, кто чем мог, но всё равно мы постоянно недоедали.
У брата Димы жизнь была ещё тяжелее, ведь он был младше меня. Он учился в третьем классе, и, надо отдать ему должное, несмотря на все трудности, учился средне. Кроме учёбы, ему нужно было постоянно, как и мне, думать, где раздобыть еду. Дима часто ходил по поездам, магазинам, столовым и просил милостыню, другого выбора не было. Мачеха кормила нас так, что мы постоянно голодали.
Весной открылись коммерческие магазины, торговавшие хлебом и другими продуктами. Чёрный хлеб стоил 85 коп., а серый 90 коп.  Чтобы купить килограмм хлеба, нужно было выстоять в очереди целый день и получить одну булку в руки. Давка была страшной, многим за целый день так и не удавалось добраться до прилавка.
Но и тут я проявлял сноровку. За день мне удавалось купить несколько булок.  Часть хлеба продавал, зарабатывая на карманные расходы, и при этом домой всегда возвращался с хлебом. Я быстро научился зарабатывать на жизнь в городе. Начинал с простого: летом продавал людям на рынке обычную воду. Ходил с ведром и кружкой по торговым рядам и продавал её. За день таким образом удавалось заработать несколько рублей. Часть заработанных денег отдавал отцу с мачехой, а часть оставлял себе. Так и крутился, как мог.
Деньги теперь у меня водились, и я чувствовал себя уже гораздо лучше, можно сказать, стоял на ногах. В то время как в селе люди влачили нищенское существование.
В феврале 1934 года у отца и мачехи родилась дочь, которую назвали Ниной. Как же мачеха с ней возилась! Целовала в голую попку и, не стесняясь, приговаривала: «Вот моя любимая дочь, не то, что вы!».  И всё опять только для неё, а нам было обидно.
Забегая вперёд, скажу, что Нина выросла, выучилась. Окончила педагогический институт и преподавала математику в разных школах города Новозыбкова, а с 1 июля 1989 года ушла на пенсию. О её жизни напишу позже, по ходу повести. (Не обо всех из нашей большой родни успел или смог написать мой дед Куприян Григорьевич Сычёв. – Примеч. В. Сычёва).
Как я уже говорил, нам с Димой в селе помогали не только родственники, но и чужие люди. Такие же добрые люди нашлись и в городе. Помогала нам и наша бывшая хозяйка дома, Елизавета Ильинична. Её родственники, проживающие в США и Англии, высылали ей валюту, в банке её меняли на чеки, и уже на них она отоваривались в магазине, который назывался «Торгсин». Это был специальный магазин, где продавались как промтовары, так и продукты, но только за золото и иностранную валюту. Там же золотые изделия оценивали, и ты мог покупать всё, что хочешь.
И вот мы с Димкой по случаю ходили в этот магазин и брали по списку всё, что заказывала Ильинична. Обычно это были хлеб, сахар, другие продукты, а также турецкий табак “Molmoн” – Ильинична была курящей дамой. А нам в благодарность за это от неё перепадала копеечка или угощение.
У Елизаветы Ильиничны был друг, с которым она дружила очень давно. Николай Николаевич Андреев долгое время до революции был главою города Новозыбкова. Среди горожан всех сословий он пользовался очень большим авторитетом. Николай Николаевич положительно отнёсся к Великой Октябрьской социалистической революции, был к ней лоялен и чем мог, тем и помогал новой власти. К слову сказать, первым советским главой города и района была жена комдива Красной Армии Николая Щорса.
Андреев при Советской власти продолжал работать в горисполкоме, вплоть до 1935 года. Это был высокий, стройный, подтянутый человек, опрятный, интеллигентный. Он жил на Бульварной улице в одноэтажном уютном доме. Жил один. Жена умерла. Ему в 1935 году было около 80 лет.
У него было два сына. Оба, как и у Ильиничны, уехали в США ещё до революции и там остались. Они и ему высылали валюту.
Николай Николаевич каждую субботу или воскресенье бывал у Ильиничны в нашем доме и очень полюбил нас с Димой. Меня часто приглашал к себе в гости. И я у него бывал 2–3 раза в неделю, а то и чаще. Выполнял и его поручения: ходил в «Торгсин» за продуктами, приносил ему записки от Ильиничны и передавал от неё или ей от него какие-нибудь вещи. У него была домработница, она ухаживала за ним. Убирала дом, стирала, готовила, в общем, вела хозяйство.
Почему он дружил с Ильиничной, было понятно, они были из одного круга, она княгиня из богатого рода, очень интеллигентная и, несмотря на возраст, а ей было 80 лет, интересный человек. Кроме того, она следила за собой и выглядела прекрасно. И он под стать ей был непростым человеком, в общем, они были достойной парой.
И вот мы, бывало, придём к нему по какому-нибудь поручению, Николай Николаевич обязательно первым делом посадит за стол и накормит. Однажды заметил, что у меня прохудилась обувь, отвёл меня в магазин и купил мне новые ботинки.
У меня об этом человеке остались очень приятные воспоминания.
По праздникам Андреев приносил Ильиничне иностранное вино из «Торгсина», и они вдвоём выпивали. Мне тоже давали немного попробовать. Больше такого вина я никогда не пил. Иногда за вином посылали меня. Короче говоря, мы с Димой были у них на посылках и делали это с удовольствием, ведь они относились к нам с душой, и мы платили им тем же.
Я не знаю, как бы повернулась судьба, если бы мы остались в Шеломах, но точно знаю, что выжить в нашей ситуации нам с Димой в селе было бы гораздо сложнее. Родственники, конечно, нас бы не оставили, но нужно учитывать, что они сами в то время боролись за выживание и не всем это удавалось.
В августе 1934 года по совету учителей школы я поступил в слесарные мастерские при «Детской комиссии горисполкома». Мне было тогда 15 лет.
В эти мастерские были устроены беспризорные, безнадзорные и другие «блатные» ребята. «Блатные» – это те, кто жил по воровским понятиям. Это те ребята, которые всю свою жизнь занимались воровством и другой жизни не знали. Если дали мне такой совет, то, видимо, мы с Димой при живом отце и мачехе мало чем от «блатных» отличались. Для тех, кому совсем было негде жить, на 2-м этаже имелось общежитие. На первом этаже располагались мастерские и учебные классы. Кормили нас по талонам в городской столовой завтраком, обедом и ужином, также нам выдавалась бесплатная одежда и обувь.
Учеников было около ста человек. Но таких как я, запущенных при живых родителях, живущих дома, было человек 10–15. Общий возраст был 14–18 лет, но были ребята и постарше.
Если провести аналогию, это было что-то вроде нынешнего ПТУ. Нас учили делать кровати, замки, ремонтировать примусы и многое другое. Мне было очень интересно познавать азы труда. У нас были очень хорошие, грамотные в своём деле мастера. К ним все ребята относились с большим уважением. Даже «блатные» не позволяли себе вступать с ними в перепалку.
Особо хочется отметить начальника ДТК  Гордашникову Руфу Ароновну. Это была женщина лет 45-ти. Солидная, стройная женщина. Ходила всегда в кожаной куртке, тёмно-синей юбке, в сапогах и с наганом наперевес. Она была партизанкой, членом ВКП(б) с дореволюционным стажем. Жила одна. Занимала двухкомнатную квартиру.
Видимо, партия поручила ей заниматься воспитанием беспризорников и других оступившихся или оставшихся сиротами во время голода мальчишек. И она отдалась этому делу всей душой.
Гордашникова была подругой жены Щорса – председателя райисполкома. Обычно утром она собирала всех в красном уголке, подводила итоги прошлого дня и ставила задачу на текущий день. Раздавала талоны на завтрак, обед и ужин. И по окончании пятиминутки мы под командой старшего шли в столовую, а оттуда – кто в школу, кто на работу.  Я всё ещё продолжал учиться в пятом классе и всё никак не мог его закончить.
Несмотря на упорный труд заведующей ДТК (детской трудовой комиссии)  и мастеров, не все стремились встать на честный путь жизни. Особенно тяжело перековывались «блатные», которые продолжали промышлять воровством. В столовую и обратно мы всегда шли через рынок, и по дороге они обязательно кого-нибудь обворуют. Каждый день к воротам наших мастерских приходили люди. Женщины плакали, требовали вернуть им деньги или украденные вещи. Но, увы, кто их отдаст? Все говорят, что не брали. Клянутся, божатся и делают вид, что они тут ни при чём. И так до следующего базара. И опять такая же картина.
Как-то в воскресенье была ярмарка, и тут наши воры поработали особенно здорово. Это видно было по количеству людей, которых собралось у ворот особенно много. Воры к этому времени уже устроили пьянку. И вот эта пьяная компания вышла на улицу и вместо объяснений, учинила расправу над несчастными людьми. Прибыла милиция и забрала сначала пятнадцать, а потом ещё десять человек. После недолгих разбирательств посадили в тюрьму всю воровскую верхушку. После этого у нас на время стало тихо, мирно и на рынке более-менее спокойно.
Несмотря на то, что я учился с такой компанией, я не потерял себя, не пошёл по кривой дорожке. Понимал, что она, эта дорожка, к хорошему не приведёт. У меня был избран путь – жить честно и на свои заработанные деньги. В ДТК я быстро учился и многое уже понимал и умел делать сам.
Пробыв примерно год, может чуть больше, в ДТК и окончив шесть классов, я решил уйти. Ребята начали опять «блатовать» и активно воровать. При этом пытались заставлять это делать и простых ребят, таких как я.
Однажды мы с товарищем отказались постоять на «Атасе» и нас побили. Мы пожаловались Гордашниковой. Она сходу троих отправила в тюрьму, а мы ушли из ДТК, так как спокойно учиться дальше после этого у нас уже не было возможности.
Около месяца я помогал по хозяйству дома. А потом познакомился с печным мастером по имени Николай. Он был хромым и любил выпить. Николай пригласил меня к себе в подручные. Я согласился. Мы распределили обязанности и договорились об оплате. Моё дело глину месить и кирпич подносить, а он пообещал мне платить за это 5 рублей в день.
Одним словом, начали работать. Работы было очень много. С перекладкой отопления была очередь. Быстро сломаем печь или лежанку и кладём новую. Цену с заказчиком всегда обсуждал Николай. Меня это устраивало, я получал свои деньги, а сколько зарабатывал он, меня не интересовало. Через месяц я уже самостоятельно мог класть печь, штукатурить и выполнять любые работы, связанные с печным делом. И делал всё очень быстро. А Николай придёт выпивши, посмотрит, похвалит меня и уйдёт. Я закончу печь, он придёт, опробует, мне отдаст мою долю и идёт дальше пьянствовать. Естественно, я стал возмущаться и требовать больше денег, ведь всю работу стал выполнял я. Он согласился и стал платить мне треть от суммы всей сделки.
Так я с ним и поработал месяца три, потом всё равно ушёл от него. У меня появилась другая, более постоянная и прибыльная работа.
Осенью мы с другом Колькой из училища стали ходить по дворам и пилить дрова. Люди меня уже знали, да и я знал их, ведь у многих я перекладывал печи. Мы ходили по дворам и предлагали свои услуги. Пилили, кололи и складывали в поленницу дрова. И так целый день. Было нелегко, но это приносило неплохие деньги.
Осенью 1935 года отец продал дом вместе с Ильиничной на тех же условиях, что покупали мы. А новый дом купили там же, в Новозыбкове, на ул. Комсомольской, 68. Дом был лучше прежнего – большая усадьба, 16 соток земли. Плохо было, что совсем не было сада.
В доме была большая передняя, была кухня. Потом мы сделали пристройку с двумя отдельными комнатами. В одной из этих новых комнат поселили меня. Сделали погреб, баню, а весной 1936 года во дворе разбили сад, посадили яблони и груши.
Осенью в школу я не пошёл, так как надо было зарабатывать на жизнь. Сначала я работал на дровяном складе, резал щепу для кровли, а потом – на прессовке сена в заготконторе.
С февраля 1936 года я стал работать с отцом. Крыли щепой крыши, ремонтировали печи и выполняли другие строительные работы. Зарабатывали мы хорошо. Я научился так быстро крыть крышу, что норму выполнял за двоих.
Особенно хорошо зарабатывали на строительстве крыш для зернохранилищ. За один скат нам платили 40 рублей. В день зарабатывали по 18–20 рублей. Это был хороший заработок.
Зимой 1936 года к нам приехал мачехин сын Лорька. К нам он приехал сразу после отсидки, отбывал срок в Магнитогорске. Сам высокий, стройный, но сильно исхудалый. В Москве его осудили на 2 года за хулиганство, и он отбыл срок от звонка до звонка. Было ему около двадцати пяти лет. Своей семьи у Лорьки не было. До отсидки он работал в Москве на стройке каменщиком. Был он умный, способный парень.
И вот, отдохнув дома недели две, он начал с нами работать. Зимой 1936 года отец на пригородном хозяйстве договорился строить деревянное хранилище, и мы втроём приступили к делу.
Зима была суровая. Земля очень глубоко промёрзла. Чтобы ставить столбы, нужно было копать ямы. В том месте, где копали яму, я раскладывал костёр, земля оттаивала, и мы начинали копать. Так постепенно установили столбы, а потом и обшили их досками. Обедать мы все втроём ходили в столовую, что была на территории пригородного хозяйства.
Ларион познакомился с девушками поварами. Они очень его любили, пытались чем-то его завлечь, приглашали на вечеринки и всякие мероприятия. Кормили нас с ним от души. Он с некоторыми из них встречался, был на вечеринках, но ни в одну не влюбился, и ни с одной серьёзных отношений у него не было.
За зиму мы этот склад построили. Он был большой. Обшили, покрыли щепой, навесили ворота, настелили пол и подшили потолок. Я не знаю, сколько за это получили, но отец говорил, что заработали неплохо.
Весной Ларион уехал в Москву, и больше я его не видел. Знаю, что он работал на стройках, жил в общежитии, часто бывал у Марии, своей сестры. Потом женился. В 1941 году, с первых дней войны, был призван в армию, воевал в артиллерии и в 1945 году в Германии в самом конце войны погиб.
С весны весь 1936 год мы снова с отцом стали работать вдвоём.
Отношения между нами с Димой и мачехой было враждебными. Мы ненавидели её, а она – нас.
Я чаще обедал в столовой, потому как дома есть было невозможно. Мачеха нам с Димкой всегда готовила отдельный горшок с какой-нибудь баландой или кислыми щами. При этом нужно отметить, что к 1936 году жили мы уже сносно, я бы даже сказал хорошо, и деньги в семье водились. Купили корову, держали поросят, развели обширный огород, где мачеха как всегда выращивала клубнику, ну и на строительстве мы зарабатывали хорошо. Но при этом все излишки мачеха высылала в Москву своим родственникам, а на нас всячески экономила.
Так с отцом мы проработали до весны 1937 года. Того страшного года, когда в стране начались массовые репрессии. Многие люди были объявлены врагами народа и расстреляны.
Бывало, берёшь газету «Правда», а там целая полоса написана о тех, кого по приговору суда расстреляли. Становилась не по себе.
По стране разгоняли шпиономанию. Многие писали доносы. Захотел избавиться от соседа – написал, что сосед ругал колхоз или Советскую власть, тут же заберут и хорошо, если просто посадят.
Весной к нам перешла жить мачехина мать Сальникова Марфа Лукьяновна. Родом она была из Миньковки, это в 20 км от Новозыбкова, а последние годы жила в доме на нашей улице.
Старый дом продали, и бабку определили жить у нас. Это был душевный человек. К нам она относилась исключительно по-человечески. При ней нам жить стало лучше. Она заступалась за нас с Димой и всегда принимала нашу сторону.
Весной 1937 года я нанялся пастухом. Стадо было огромное, около 1500 голов скота, и нас 7 человек. Платили нам не очень много, но выбора у меня особо не было, я брался за любую работу. Старшим у нас был Фёдор со своей семьёй. Он, жена, две дочери и сын 12 лет. Всего 8 человек числилось, а фактически его жена не работала, малый сын бывал редко, Фёдор приходил с двумя дочерями – Анькой, ей было лет 20, и Таней, ей 17, как и мне.
Работали с нами ещё два парня: Виктор, который был на год старше меня, и Колька, которому было шестнадцать лет. Я между делом стал дружить с Анькой, а Виктор с Таней. В лесу мы забирались в чащу, у нас там с девчонками были свои разговоры, свои секреты. В общем, нам было весело. А Колька из-за кустов постоянно подсматривал за нами, как мы баловались с девчонками, и однажды мы его грубо прогнали.
На другой день, утром, смотрю, вся Анькина семья пришла на работу в полном составе. Думаю, к чему это? Фёдор на моё приветствие что-то буркнул. Я понял – что-то случилось.
Улучив удобный момент, я подошёл к Аньке, она заплакала и в слезах мне рассказала, что вчера вечером Колька наговорил отцу, что мы якобы сожительствуем, и пожаловалась на то, что отец с матерью из-за этого её сильно побили. О случившемся я рассказал Виктору. Мы уже были готовы к разговору.
До обеда всё было тихо. Но вот скот поставили в стойло. Фёдор подзывает меня к месту, где они сидели всей семьёй. Я подошёл. За мной подошёл Виктор.
Фёдор стал ругать меня, говорить, что я изнасиловал его дочь и что он этого просто так не оставит. Предложил мне взять Аньку в жёны, а если я не соглашусь, отдаст меня под суд. Я молча всё слушал, а Анька в этот момент сидела и плакала.
Когда Фёдор закончил, я сказал, что между нами никакой близости не было, и если он не верит мне на слово, предложил ему свозить Аньку к врачу на  осмотр. Виктор мои слова подтвердил и обвинил Кольку во лжи и наговоре. Фёдор притих в недоумении.
Позвали Кольку. Он пришёл. Фёдор спросил у него, видел ли он, как мы сожительствовали. Колька ответил, что не видел, а просто предположил. Так Кольку уличили во лжи. Фёдор перед нами с Анькой извинился и признал, что зря побил Аньку.
После этого случая мы с Виктором решили уйти из пастухов, но Фёдор упросил нас остаться до окончания сезона.
На следующий день Фёдор принёс бутылку водки, и мы в обед втроём распили её за мировую. После этого мы с Колькой перестали общаться, а от Аньки я стал держаться подальше.
За лето, что я провёл в лесу на пастбище, я окреп и возмужал, но осенью застудил ноги и заработал себе ревматизм на всю жизнь. За работу пастухом мне заплатили около семисот рублей, деньги я потратил на себя и на младшего брата.
Как я уже писал, наш новый дом стоял в середине улицы Комсомольской, и до центра города, и до леса было одинаковое расстояние. В лесу мы с Димкой заготавливали на зиму дрова. Тележки у нас не было, всё носили на себе. Кроме дров, заготавливали еловые и сосновые иголки. Ходили в лес каждый день всё лето и до глубокой осени. А в торговые дни на базаре собирали сено для коровы. Всегда было чем заниматься. Позже, когда я начал работать, в лес за дровами Димка ходил уже один.
Мачеха занималась огородом. Больше половины огорода, как обычно, было засажено клубникой. Урожай у неё всегда был хороший. Умела она её выращивать и делать на ней деньги. На рынок она несла две корзины с ягодой, а обратно корзину с деньгами. Конкурентов у неё практически не было, мало кто выращивал клубнику в таких объёмах, ведь это очень тяжёлый труд. Деньги она отправляла детям в Москву, Маруське и Лорьке, ну а нам как обычно за наши труды кукиш и в лучшем случае миска кислых щей.
Большое спасибо бабке Марфе. Она хоть и была для нас чужая, но относилась как к родным. Я ей давал деньги, она нам готовила, всегда старалась положить кусок получше. В общем, с её появлением в доме, нам стало жить легче.
В Шеломы в это время мы с Димкой не ходили. Не было времени, так как мы работали без выходных. Но как-то в октябре я получил очередную зарплату. Вместе с Димкой мы решили проведать родню в Шеломах.
Я купил гостинцев, бутылку коньяка, и мы пошли в село. В первую очередь зашли к дядьке Абросиму с бабкой Дарьей. Мне уже исполнилось тогда восемнадцать лет. Туда же пришёл дядя Леон. Мы посидели, выпили, закусили. Потом стали пить чай в саду. По хозяйству тогда хлопотала тётя Уля, сестра нашей матери. У неё к тому времени уже был муж Егор Коломака и двое детей.  Бабушка Дарья хоть и была уже очень старой, но всё понимала и всю душу отдавала за нас, была очень рада, что я становлюсь на ноги. Она к тому времени была маленькой, сгорбленной старушкой, с трудной судьбой. Её муж, дед Сидор, был пьяница, сын солдатом погиб в мирное время: купая в Двине лошадей. Рано умерла дочь, наша мать. Это не могло не сказаться на её здоровье. Если мне не изменяет память, это была последняя с ней встреча. Когда я узнал, что она умерла, мне было её искренне жаль.
После неё всех родней стала бабка Дарья. Она жила в семье дяди Абросима. У него уже было трое детей: Шура, Феня, Дуся. Мы с Димой, когда бывали в Шеломах, обход родни начинали с них. Абросим работал в колхозе, и потому жили они скромно, но нас всегда принимали радушно и были нам рады. И мы никогда не приходили с пустыми руками. Удивительно, но спустя всего два года после голодного мора вопрос с продовольствием в стране был решён. В магазинах и на рынках от продуктов ломились прилавки. Бывало, зайдёшь на рынок – душа радуется. Всего полно и очень дёшево. Так что мы уже стали ходить к родственникам не как нищие, а как гости – с подарками, и нас, в свою очередь, они приглашали за стол и угощали самым лучшим. Мы с Димкой тоже изменились, стали ходить в хорошей одежде, всегда чистые и опрятные – вышли, как говорят, в люди.
Но взаимоотношения между нами и мачехой по-прежнему оставались плохими. Зверь остался зверем. Ничего не изменилось. За людей она нас по-прежнему не считала. Везде старалась нас унизить, охаять. Готовила для нас всегда отдельно, и всё своё внимание уделяла своей малой дочери Нине. Ей было уже 3 года, а мать всё ещё кормила её грудью, целовала в зад и при этом не стеснялась ругать нас последними словами. К этому невозможно было привыкнуть. Было больно и обидно.
Отец на всё это смотрел сквозь пальцы. Они нашли друг друга. Мачеха была очень темпераментной женщиной и часто говорила, что за ночь с хорошим мужчиной можно отдать полжизни, а отец был ей под стать. Просто взял и променял нас на женщину. Он отдался ей полностью и во всём её поддерживал. Он ни разу не заступился за нас. Она его кормила, как и дочь, всем лучшим. Мол, отец работает, ему нужна сила. А мы с Димкой как будто не работали, нам сила не нужна. Она считала, что 150 грамм хлеба и три миски похлёбки, в которой плавала нечищеная картошка, нам в день достаточно. Сало, солёное мясо она хранила под замком в сундуке. И упаси бог взять кусочек в удобный момент, это крик, ругань на всю улицу. А ведь мне уже было 18 лет, и всё ещё смотреть, как съестное держится под замком в то время как в магазине хлеб без очереди, бери, сколько хочешь, и на любой вкус, было дико. Рынки ломились от продуктов, и всё дёшево. В магазинах повесили лозунги-рекламы, например, на сахар: «Не вприкуску, а внакладку» – то есть, кушай, сколько хочешь. Приходилось подъедаться где-то на стороне, слава богу, что у меня тогда деньги водились. Но всё равно большую часть я отдавал отцу с мачехой, и оттого приходилось недоедать.
В декабре 1937 года я пошёл на работу в артель «Красный текстильщик», на производство верёвок и канатов. На текстиле работал мой друг Ларион. Он приехал из деревни. Поступил ткачом в артель и уже проработал год. Он с 1919 года рождения, жил у соседки на квартире, платил 120 руб. и за квартиру, и за питание. Мы с ним вместе проводили время, ходили в кино, в школу, в баню, в парк и на хоры – место встречи молодёжи. И вот он пригласил меня к ним на работу. Я пошёл в контору, и меня приняли.
Это уже был мой первый настоящий трудовой коллектив, которому я обязан многим. Тут же я вступил в комсомол. Всю зиму и весну я осваивал азы труда в коллективе.
А коллектив был дружный, весёлый. В артели работало около 300 человек. Изготовляли различные верёвки, канаты, ткали дорожные вожжи и много чего другого. Работали не бригадами, а звеньями. Звено состояло из шести человек. Три-четыре человека – прядильники, один артельник и один крутил колесо – таким был я. Это была не сложная, но тяжёлая и грязная работа.
Через три месяца, летом, я перешёл в оттирщики. Здесь можно было больше заработать. Отец в то время тоже без дела не сидел, продолжал работать на стройках.
Итак, с 1937 года я стал членом большого коллектива. Здесь же, в артели, работало очень много молодёжи, около 30 %, разных возрастов, в основном, от 18-ти лет и старше. Некоторые работали вместе со своими родителями. Мать и дочь, или вся семья – отец, мать, сын или дочь. Но таких было немного. Таких как я было человек 8-10. Были холостяки до 35 лет.
У нас раньше женились очень поздно. Холостые ребята были 30–35-ти лет. И гуляли мы с ними вместе. На моей памяти, до армии женился всего один человек, и то его часто обсмеивали, хотя жена работала с ним. В артели был свой клуб. Правда, он был небольшой, человек на 150–200 посадочных мест. Была художественная самодеятельность, но, в основном, танцы под выходной и в выходной день.
До войны была пятидневка. Пять дней отработал, шестой отдыхай. Например: 1-й – понедельник, 2-й – вторник, 3-й – среда, 4-й – четверг, 5-й – пятница, а 6-й, суббота, – выходной. Потом рабочая неделя начинается в воскресенье, это 1-й рабочий день, 5-й, значит, четверг, а выходной – пятница. Не так, как в настоящее время: выходные суббота и воскресенье.
Под выходной танцы начинались в 7 вечера и продолжались до часу ночи. В выходной, перед рабочей неделей, с 7 до 23.30. Это с октября по май. А летом гулянья проходили в городском парке.
Руководил клубом культработник Михаил Костерин, холостяк 35-ти лет. Он постоянно находился среди нас. Женился он в 1939 году на 36-м году жизни. Взял себе в жёны дивчину 24-х лет, Лену Журавлёву. Это была очень хорошая, симпатичная дивчина.
Итак, я оказался в таком коллективе.
Начинался рабочий день в 8 утра. В 9–10 часов начиналась… песня. Запевалой был 45-летний Марченко Андрей. У него был очень сильный голос. И песню подхватывали все, особенно на первом этаже. Это 250–300 человек. Песня была слышна далеко в окрестности. В нашем доме, который находился поблизости, она была слышна очень хорошо. И так до обеда.
После обеда вновь песня. И так каждый день – с песней.
С песней работа спорилась, и быстро проходило время.
И мужчины, и женщины были очень дружны между собой. Умели шутить, рассказывать анекдоты.
Утром многие приходили на работу за час. И вот тут только слушай разговоры на разные темы. И смешные, и развязные – в общем, услышишь то, чего в жизни не знал. Особенно от женщин. Кто к кому ходил, с кем приходил, как проводили время.
Звонок давали за 10 минут до начала смены, и все занимали свои рабочие места. Начинался рабочий день, с песней, с шуткой-прибауткой.
Вот тут я понял, что такое коллектив.
Песни у нас в городе, да и вообще в районе, очень любили. Пели старинные, весёлые песни, были и новые, но больше всё же старинные. Пели все, и мужчины и женщины, и если бы сейчас послушать их голоса, то восхищению не было бы предела. Особенно активно пели те, кто вил верёвки.
Это была северо-западная часть города. Там жили мастера по верёвкам, ведь потребность в них была большая. Из них делали вожжи, канаты, использовали для привязи скота, да мало ли для чего были нужны верёвки в хозяйстве.
Крестьяне сеяли лён и коноплю. Лён шёл на пряжу и ткань. Ткали сами. На брюки, рубашки материал назывался «холст». У бабки Дарьи стоял такой станок почти до 1940 года, и она ткала. Получался хороший холст. А конопляная пенька шла на верёвку. Её продавали на рынке. Так вот все ткачи – будь то по изготовлению верёвок или холста.
Какой у меня был заработок? В первые месяцы я зарабатывал 150 рублей. Иногда и больше. Мясо тогда стоило 1р. 20 коп. за кг, хлеб 90 коп. за кг, картофель 20 коп. за  кг, сахар 70 коп. за кг. Водка 40 градусов – 6 руб. 05 коп., 56 градусов – 6 руб.75 коп. В общем, на деньги, что я зарабатывал, можно было жить. Летом 1938 года я уже стал зарабатывать от 200 до 250 рублей. А за зиму 1938 года я стал полноценным членом коллектива, особенно молодёжного.
До этого я с девушками особо не дружил, танцевать не умел. А тут надо было не отставать от товарищей. Гармонистом у нас был Харин Алексей, ему было уже больше 40 лет. Играл он отлично. Знал множество мелодий. Играл вальсы, польку, всё, что было в ходу в то время. Он играл, а мы с удовольствием танцевали. Танцевать меня учила одна дивчина, звали её Пашута. Это была рябая, не особо симпатичная девушка, но очень бойка, подвижная и добрая душой. Она была старше меня года на два-три. Жила она с матерью и младшей сестрой, мы много времени проводили у них дома. За зиму я окреп, раскрепостился, стал запевать песни и выходить танцевать «русского гопака».  После танцев провожал девушек домой, но постоянной зазнобы у меня ещё не было.
Дома жизнь шла своим чередом: в выходной я шёл на базар и на неделю закупал продукты, а бабушка Марфа нам с Димой готовила. Жил я в отдельной комнате в пристройке, а в соседней комнате жила квартирантка Катя.
 Помню, зимой 1938 года комсомольская организация поручила мне проверить успеваемость и посещаемость в трёх отдалённых школах района. И вот в метель и стужу я поехал туда. Приехал, а там учительницей в одной из школ оказалась моя знакомая девушка из Новозыбкова. В классе из 15 учеников оказалось 7–8. В школе холодно, дети сидят в одежде, все кто во что укутанные. Я рассказал ей о цели моего визита. Она отпустила учеников по домам и позвала меня к себе, жила она тут же при школе. Дома она рассказала мне о своём житье-бытье и оставила меня ночевать. Утром я ушёл домой уже пешком. Прошагал километров 15–18, еле добрёл по снегу до дома. Вот так выполнял комсомольские поручения: где на подвозе, где пешком, другого транспорта не было. 
Весной 1938 года меня одолела болезнь – ревматизм ног. Ноги я застудил, когда пас коров. Нахождение в постоянном холоде и сырости без хорошей обуви дало свои плоды. Дошло до того, что я с трудом стал ходить на работу. Пройду метров 25–30, подойду к забору, повисну на нём и отдыхаю несколько минут, потом отправляюсь дальше, и всё повторяется. И так, с остановками, до работы 700 метров проходил за 30 минут. Но когда разойдусь, становится лучше.
Как-то утром я шёл на работу, и меня в таком разбитом состоянии увидела соседка бабка Аббалиха. Она посмотрела, как я иду, и поинтересовалась, что со мной. Я ей рассказал. Она посоветовала нарвать каштанового цвета (как раз в это время цвели каштаны) и купить две бутылки денатурату. Потом в три пустые бутылки набить каштанового цвета и залить этим самым денатуратом.  Настоять 10 дней и начать смазывать больные ноги. Я так и сделал. Благо, у нашего дома рос большой каштан. Десять дней я натирал ноги утром перед работой и на ночь. Боль стихла. Я подумал, что болезнь ушла, но всё  повторилась потом, опять весной, уже 1939 года. Да так серьёзно, что я подумал, что меня не возьмут в армию. Я опять сделал такие же процедуры, и вновь болезнь утихла, но в 1942 году всё повторилось снова. Однако об этом чуть позже.
Болезнь болезнью, а молодость своё берёт, жизнь идёт своим порядком. Наступила весна 1938 года, такая солнечная, тёплая, долгожданная. Вместе с природой проснулись и люди. Работали до седьмого пота, как на производстве, так и у себя в огородах. Мне казалось, что у меня всё идёт отлично и другой жизни мне не надо. Мне ведь шёл девятнадцатый год! После работы, уставший, я спешил в вечернюю школу или на танцы в клуб. Как комсомолец я ещё выполнял массу комсомольских поручений. Руководил санитарной дружиной, в которую входило 25 человек. Мы учились оказывать медицинскую помощь, у нас были противогазы, медицинские носилки, медицинские сумки и т. д. За хорошую организационную работу с дружиной я получил премию 50 руб. и Почётную грамоту. К этому времени народ уже стал более-менее хорошо зарабатывать. Да и в магазинах было всё, чего только пожелаешь. От овощей, фруктов, мяса, молока, яиц ломились прилавки. Настроение у молодёжи было приподнятое.
Как я писал выше, за зиму и весну я вошёл в трудовой  коллектив и сдружился с молодёжью. У нас сложилась хорошая компания из ребят и девчат нашего предприятия. Сейчас с любовью вспоминаю тех ребят – Лорю  Гучанова, моего соседа, Колю Суслова, Шуру Шилина, Колю Климова, Мишу Жукова и Андрея Филиппова. Но особенно я сдружился с Шурой Шилиным и Лорей Гучановым. Мы, троица, везде вместе. И в парке на вечеринке, и просто  в свободное время. Бывало, идём ночью в выходной после двенадцати из парка целой гурьбой – ребят человек 10, а девчат ещё больше. Как запоём на весь город песню. Запевал, как правило, я, а ребята подхватывали. Пели как новые советские песни, так и старинные, народные. Люди на такое ночное пение реагировали по-разному. Кто-то открывал окна и ругался, а кто-то наоборот, выходил на улицу нас послушать и хвалили нас. Шли обычно до улицы Цветной, а там уже расходились по домам в разные стороны. Это по расстоянию примерно километра полтора. В это время я познакомился с одной девчонкой. Звали её Нина. Небольшая росточком дивчина, но симпатичная. Я начал с ней дружить и провожать по вечерам до её дома. Сказать, что я в неё влюбился, сейчас, наверное, не скажу – просто проводил время. Иногда провожал и других девчонок.
 До армии так жили почти все ребята, за исключением Суслова Николая. У него была уже постоянная подруга, на которой он в 1939 году женился. К этому времени село стало уже забываться, бывал я там редко. Наступила осень 1938 года. Проводил я в армию своего лучшего друга Лорю Гучанова. Он попал служить в Одессу в мотопехоту. Мы регулярно переписывались. Его проводы в армию родственники устроили в нашей деревне, которая находилась в десяти километрах от города Новозыбкова, в живописном лесу. Ах, какая там чудесная была тогда природа! Рядом река и дубовая роща. В деревне Шеломы тогда было дворов сто! Нас встретили с радостью. Какой это был праздник! Было такое застолье, что я до этого такого ещё не видел. Эти проводы в армию запомнились мне на всю жизнь. Какие же гостеприимные были его родные! За столом тогда на его проводы собралось человек 50–60. Весело было. Пели и танцевали под  гармошку и бубен. В общем, проводы прошли на славу. Гуляли мы сутки, а вечером собрались домой. На дорогу хорошо выпили и с песнями пошли в город. Путь занял часа два. Как потом сложилось, Лоря попал служить в Одессу в мотопехоту, после призыва служил три года, был сержантом – командиром отделения. На последнем году службы в Кишинёве он встретил войну. Провоевал четыре года, несколько раз был ранен. В 1945 году его комиссовали по ранению и направили на службу в Новозыбковскую милицию. Служил он там до 1948 года, а потом, не знаю по какой причине, покончил жизнь самоубийством – застрелился. Короче говоря, после проводов в армию я его больше не видел. А переписывался с ним до июня 1941 года – до начала войны. Хороший был парень.

Хочу отдельно рассказать о 1937–1938 годах. Это были очень страшные годы, в стране началась шпиономания. Страшно было читать газеты, в которых регулярно    печатали приговоры «врагам народа». В городе и районе постоянно кого-то арестовывали. Причём, это касалось всех, как простого колхозника, так и секретаря райкома. Газеты было страшно читать, там постоянно печатали приговоры «врагам народа». Брали очень многих. Народ ещё не успел отойти от борьбы с кулаками в 1928–1931 годах – и вот новая напасть.
Новозыбковская тюрьма была забита людьми под завязку. Атмосфера в обществе была жуткая, и мы стали побаиваться друг друга. Летом 1938 года в наш коллектив на работу пришёл высокий, худой мужчина. Человек – кожа да кости. Кузьма Косицин (?) нам объявил, что Александр Иванович (фамилию не помню) будет у нас работать. День прошёл в разговорах – кто такой? Откуда? Но потом нас, комсомольцев, собрал Косицин и предупредил, чтобы мы были от него подальше. От Косицина мы узнали, что этот человек освобождён из тюрьмы и выслан в Новозыбков. До ареста он якобы работал где-то в правительстве в Москве. На второй день женщины принесли ему большую сумку еды, а мы собрали крупную сумму денег. За месяц-два помогли человеку встать на ноги. Работал он у нас до октября 1939 года, потом куда-то пропал, о его судьбе мне больше ничего неизвестно.
В Новозыбкове стояли два полка – кавалерийский и пехотный. Каждое лето километрах в трёх от нас в лесу они разбивали свои лагеря. По ночам их конные патрули несли службу в городе. Бывало, идёшь со свидания или после проводов девчонки, обязательно остановят, проверят документы. В парке тоже появилось очень много военных. Иногда наши девчонки уходили домой в сопровождении красноармейцев или командиров. Случалось, договоришься, что пойдёшь провожать, смотришь, а её уже нет, она ушла. Домой пойдёшь по той улице, смотришь – а она сидит и жмётся к какому-то военному. Так дразнила меня и моя первая любовь Нина Цибулько. Естественно, после такого мы неделями не разговаривали и не встречались. Но потом она через подруг «подобъёт клинья», и опять дружим.
Летом 1938 года вспыхнули хасанские события. Все ждали войны с Японией. Но хорошо, что события ограничились малым сражением. Мы только предполагали, сколько там полегло людей. Ведь правду никто не говорил, а полегло там очень много народа. Таким образом, патриотизм патриотизмом, а на ус мотали. За этот 1938 год на моём холостяцком поприще всякое бывало. Ничем я от других не выделялся. Девчата мне симпатизировали и желали со мной дружить по-настоящему, а для меня они были все одинаковые. У меня имелись свои планы.
Подходил к концу 1938 год. Мы стали готовиться к встрече нового, 1939 года. Встречать решили у моей подруги Нины Цибулько. Предварительно скинулись деньгами: ребята по 25 рублей, девчата по десять. Собралось человек 15–20. Столы были накрыты до предела. Многие из нас были по парам, но человек 5–6 ребят и девчат были одни. И вот произнесли тост за новый 1939 год. Заиграл патефон. И где-то после третьего тоста, предварительно связав наши руки, выступила Нинкина мать. Она предложила нам пожениться. Все захлопали. Вот мне была задача – хоть стой, хоть падай. Все кричат: правильно, давно пора! Я поднялся и сказал, что жениться я пока не готов, т. к.  я собираюсь идти служить в армию. А вот после армии подумаем и всё решим. А она, то есть мать, и говорит: «Нечего даже и думать, вон дом пустой стоит, новый, в нём всё для жизни есть. Сходитесь и живите!».
Наступила пауза. Но тут вдруг поднимается мой дружок Шура Шилин и  говорит, мол, предложение, конечно, дельное, но пусть они сами над этим  ещё поразмыслят, и не надо их к этому делу подталкивать. И позвал всех плясать. Так он меня выручил в трудную минуту.
Мы гуляли до утра, потом разошлись, а вечером опять собрались у Нины. Там ещё много чего оставалось выпить и закусить. Наутро на работе ко мне стали подходить наши ребята и девчата. Интересовались вчерашним предложением, но я сводил всё к тому, что вопрос решится после армии.
Почти всё время до самого ухода в армию я дружил с Ниной. Все нас считали женихом и невестой. Я часто бывал у Нины дома. Мать меня щедро угощала, а с её отцом мы часто вместе выпивали. Сорокаградусная водка в магазине стоила 6 руб. 50 копеек. Но все тогда предпочитали «Пшеничную», она была 56 градусов и стоила дороже – 6 руб. 35 копеек. Это была очень приятная водка. Бывало, идём в парк или на танцы, на троих возьмём бутылку – и на целый вечер не пьяные, но зато весёлые. Кстати, все мои друзья и товарищи по совместной работе на гулянках не куражились, не допускали хулиганства или других непристойных выходок. К нам в клуб часто приходили посторонние ребята. Те допускали пакости, но мы их, в большей степени, через проходную не пропускали. На проходной был заводской магазин. В нём было всё: колбаса, мясо, хлеб, булочки, разные вина и водка. Но пьяных на заводе не было.
Мы однажды взяли спиртное в обед. У Николки Жукова был день рождения, и мы в обеденный перерыв его отметили. Мы ещё не успели приступить к работе после обеда, вдруг тут всё как пошло-поехало! Давай нас таскать к начальству. Тут же вывесили стенгазету – «Позорную колонку», где нарисовали, как мы сидим и пьём. После этого зареклись пить в рабочее время.
1939 год – год очень больших событий. Во-первых, это постоянные вызовы в военкомат. Сдача норм ГТО, всевозможные учения, длительные походы, стрельбы. И всё проводилось в основном в выходные дни. На заводах страшная дисциплина. За опоздание на работу судили и давали до одного года лишения свободы. А за прогулы – с ходу в тюрьму. Я однажды поздно гулял до рассвета. Лёг спать, проснулся уже в 9 часов утра. Так испугался – что же мне делать?! Хотел обварить руки. Но гостила у нас Мария Ивановна – мачехина дочь из Москвы. Она мне посоветовала пойти в поликлинику и сказать, что болит живот. Я так и сделал. Пришёл к врачу и говорю – так, мол, и так, не могу, болит живот. На работу не пошёл, поносит. Она посмотрела на меня, улыбнулась и говорит: «Вот тебе освобождение от работы на три дня, отдыхай, но в следующий раз будь аккуратней». Три дня я на работу не ходил. Принёс бюллетень. Приступил к работе. Так закончилась моя гулянка.
Как известно, в 1939 году произошли важные события – разгром японцев у реки Халхин-Гол. Это были тяжёлые военные действия в пустыне. Многие рабочие с нашего предприятия получили похоронки на погибших сыновей. В августе 1939 года наши войска вошли в Прибалтику – Литву, Латвию, Эстонию – в Закарпатскую Украину, Беларусь и в Бессарабию. Перед этим летом прошла мобилизация. У нас в лагерях были забиты все леса военными и техникой. Брали людей, технику и лошадей. Мы ходили смотреть. Через нашу станцию стали идти эшелоны с военнопленными поляками. Наши русские люди промышляли на вокзале. На хлеб, папиросы, махорку они меняли у них одежду и обувь. Многих из них обманывали. На рынке появились товары, папиросы из Прибалтики и Польши. Одежда, обувь, мануфактура. Притом намного дороже, чем наши. В общем, чувствовалось, что страна готовится к войне.
Мне вспомнился один эпизод. В январе 1939 года к нам приезжала семья с золотых приисков. Родственники мачехи, они ехали в Митьковку. Но поскольку поезд будет только через сутки, они решили побыть у нас. Мы их встречали на вокзале. И вот в 22 часа я пошёл в центр, в магазин за водкой и хлебом. Набрал сумку и иду, а мороз градусов под 30. Не доходя до дома за квартал, у нашего магазина я увидел людей. А с ними наш сосед Абалла. Я остановился и спрашиваю соседа, что случилось, а он мне показывает на небо и говорит: смотри! Я глянул – и меня пронизала дрожь. На небе стояли красные столбы. Один в середине большой стоит, а два поменьше по бокам как бы лежат. Справа и слева. Абалла и говорит: люди это война! Две малые будут, а третья большая. Потом я понял, что его предсказания сбылись. В 1940-м – финская, в 1941-м – Отечественная и в 1945-м – с Японией.
 Нас, допризывников, часто стали привлекать на различные сборы, сдавать нормы ГТО, Ворошиловского стрелка и др. Один раз ходили в поход на 50 км. С привалами. Шли очень уставшие, но при подходе к городу нас встретил духовой оркестр. Нас было человек 170–200, и поверьте – усталость как рукой сняло, мы по городу шагали бодрыми. На площади нас встретили, похвалили за хорошо выполненную программу и распустили по домам.
Мы, конечно, понимали, что скоро кончится наша вольная жизнь, поэтому брали от жизни всё, что могли, стараясь соблюдать рамки приличия. Лишнего не позволяли, но с девчонками гуляли по-настоящему. Любовь была со всеми одинакова: я целовал, и меня целовали. Описывать не буду, но скажу: всё было.
 В конце августа 1939 года мне дали путёвку в Дом отдыха в Карховку (?) на реке Ипуть. Ипуть у Гомеля впадает в реку Сом, а Сом в Днепр. Так что наша ипутьская вода сливается с великим Днепром. И вот мне предоставили отпуск, вручили путёвку в Дом отдыха. Я пришёл домой, стал собирать вещи. Смотрю – нет моего портфеля… Портфель был большой и очень красивый. Кругом я посмотрел, портфеля нет. Мачеха сидела и пила чай. Я у неё спросил, где мой портфель. Она поднялась с чашкой кипятка – и как плеснёт мне в лицо. Хорошо, что я отвернулся, и кипяток не попал мне в глаза. Я стоял в недоумении. Тогда она, растопырив два пальца правой руки, бросилась на меня и хотела мне пальцами выколоть глаза. Я рукой схватил её за палец, да так крутанул, что сломал его. Она от боли озверела и бросилась на меня. Но я чувствовал силу. Я раза два ударил её головой в подбородок и бил кулаками со всей злостью. В углу стоял сковородник, я схватил его и несколько раз ударил её по спине. До этого она всё ругалась да материлась, а как я начал сковородником её лупить, стала кричать: «Караул! Убивают!». В передней комнате находились отец и бабка Марфа. Отец подбежал, встал между нами. Начал меня толкать, заступаться за жену. Бабка Марфа стала меня просить не драться.  Я её послушал и удалился в свою комнату. Но ко мне пришла бабка Марфа и спросила, с чего началось? Я ей рассказал. Потом зашёл отец и тоже начал спрашивать, с чего я начал. Я и ему всё рассказал. Они мне сочувствовали. Бабка сказала, что мой портфель забрала Маруська, которая поехала в Митьковку. Я вышел на улицу, стою у калитки, слышу – мачеха выбрасывает во двор мою постель и вещи. Я вернулся и предупредил мачеху, что если через 10 минут всё моё не будет на месте, пусть пеняет на себя, я не знаю, что с ней сделаю. Вышел на улицу, сел на лавочку и сижу. Весь белый, расстроенный. Мимо шла девчонка Надя с нашей улицы. Жила домов за 10–12 дальше нас. Она спросила, что со мной. Я ответил, что поссорился дома со своими. Мы с ней пошли в центр деревни. Я взял две бутылки водки, зашли мы с ней в столовую. Сели обедать. Я почти один выпил бутылку. Она пила немного. Потом выпил и другую. В столовой мы были часа два. Потом пошли домой. Я с Надей провёл вечер, часа в 23 вернулся домой. Меня на крыльце ждала бабка Марфа. Она мне сказала, что всё моё на месте. Услышав наш разговор, на улицу вышла наша квартирантка Катя Подобедова (?). Она мне предложила идти спать к ней в комнату. У меня была ещё бутылка водки, которую я купил при возвращении домой. Мы с Катей выпили и легли спать. Но до утра мы почти не заснули. И слышали, как мачеха заходила в мою комнату. Для чего, я не знаю. Но предполагаю, с чем она заходила. Она не знала, где я. Отец меня не видел, а бабка не сказала. Наутро я вышел, взял свои вещи и уехал.
Время в Доме отдыха я провёл очень хорошо, т. к. в основном там была молодёжь. Я познакомился с прекрасной девушкой из Орла и проводил с ней всё время. У меня появились новые друзья, с которыми мы гуляли, купались и т. д. Питание было очень хорошим. За две недели я отдохнул, набрался сил. Время прошло очень быстро.
Числа 25 сентября я вернулся домой. И бабка Марфа мне рассказывает, что отец с мачехой тоже подрались. За то, что они шли из гостей, отец нёс её на руках, и по дороге она потеряла туфлю. И такой подняла мачеха скандал, что начала бить отца. К счастью, отец успокоил жену и пошёл искать туфлю. Нашёл, и на этом скандал был исчерпан. Мачехина дочь Маруська вернулась из Митьковки с сыном Женькой, которому не было ещё и года. И она жила всю осень у меня. Конечно, встретив мачеху, я с ней не обмолвился ни словом. И к ним в квартиру я не заходил. Кроме бабушки и частично отца ни с кем не разговаривал. Через день я отправился на работу.
Через десять дней, 8 октября, я пришёл с работы домой, и мачеха мне с радостью вручила повестку о призыве в армию. Из «Текстильщика» нас уходило в армию 9 человек. И вот в клубе собралось очень много народа. Все рабочие. Нас пригласили на сцену. Председатель артели выступил с приветственным словом и напутствием. Просил нас служить честно и добросовестно. Выступили многие рабочие с добрым напутствием. Нам вручили отличные чемоданы, бритвенные принадлежности, а также деньги и цветы. Проводы получились торжественные, они запомнились на всю жизнь. Чемодан и бритвенный прибор служили мне около 30 лет. Уже протёртый, продырявленный крысами чемодан мною был уничтожен. Он был фибровый и стоил 90 рублей.
10 октября ко мне пришли мои друзья, и мы устроили маленькую вечеринку. В последний раз собрались вместе. Распрощались, как подобает, и как потом оказалось – со многими навсегда. Из 15–18 человек в живых нас после войны собралось только трое.
11 октября, сложив свои вещи в чемодан, я собрался выходить из дома. Во время прощания со всеми мачеха мне пожелала, чтобы меня не миновала первая пуля. Вот с такими пожеланиями и тяжким осадком на сердце я ушёл из дома. Пришли меня провожать брат Дима, Нина, отец и девчонки, а также ребята. И вот, проведя все процедуры призыва, медицинскую и призывную комиссии, часа в четыре вечера нас построили в большую колонну, и мы пошли на вокзал. Там нас посадили в вагоны, и поезд отправился в Орёл. Ведь до войны мы относились к Орловской области. Так я распрощался с родиной, с друзьями и вернулся только через шесть лет в отпуск на одну неделю, в конце октября 1945 года.
                ***
Подводя итог тому, что я изложил выше, кратко могу суммировать: как бы нам ни было тяжело и страшно, мы не преступным путём познавали азы жизни и выкарабкивались из нищеты, голода и холода трудом. Приспосабливались к обстановке. Уже став на ноги и имея в кармане свободные деньги, не стали крепко дружить со злодейкой-бутылкой, а знали, когда выпить, сколько и в какое время. Это главное в жизни. Нас учили старшие – дед Афанасий, бабки, – как нужно жить. И мы следовали их советам. Дед Афанасий нам с Лазарем, двоюродным братом, говорил: «Дети, не курите, лучше выпейте сто грамм чистой водки, это в сто раз полезней». И я до армии в рот не брал папиросу. И удерживал товарищей, с кем дружил. Ни один из нас не курил. И ещё была одна великая заповедь: если дружишь с девочкой, знай, что ты на всю жизнь можешь стать несчастным. Это тот случай, когда от тебя забеременеет девчонка, а тебе придётся всю жизнь платить алименты. Поэтому, чтобы решиться на этот шаг, думай, с кем ты имеешь дело. Если решил с ней иметь серьёзные отношения,  хорошо подумай, чтобы не поломать судьбу ни себе, ни ей. Нужно отметить, что и девчонки тогда были более самостоятельными, обычно говорили «Вот женишься, тогда твоя, сколько хочешь и когда хочешь». Были, конечно, и девушки лёгкого поведения. Мы их знали, были с ними в хороших отношениях, но не больше. Девчонки, с которыми мы дружили, были честными, порядочными, такими же, как и их родители. И последнее – это культура. Ведь раньше говорили: встречают по одёжке, провожают по уму. Вот от этого и пляши. Где бы ты ни находился, всегда сохраняй честь и достоинство, всегда будь на высоте. Как говорят, слово не воробей, вылетит – не поймаешь. Поэтому прежде чем что-то сказать, подумай: что сказать, где сказать, когда сказать. Я всегда этого правила придерживался. И это мне очень помогало в жизни. Таким образом, уходя в армию, я был подготовлен и физически и морально, но с плохой грамотёшкой, даже не окончил семь классов. Хотя в документах значилось, что окончил семь.



                Глава четвёртая

                АРМЕЙСКАЯ СЛУЖБА МОЯ

Итак, поезд из Новозыбкова мчал нас в неведомое. Мы не знали, куда нас везут. Доехали до Брянска. Нас высадили. Дальше сказали: поедете на Орёл – областной центр. На другой день мы пересели на поезд до Орла. К вечеру приехали в город. До утра мы находились на вокзале. Утром нас начали грузить в вагоны. Новозыбковцев погрузили в два вагона. Прицепили к стоявшим 20 или 25 вагонам, а потом наш эшелон состоял уже более чем из 60 вагонов. На какой-нибудь станции эшелон останавливался. Что делалось на станциях!  С прилавков призывники сметали всё, что продавали местные торговцы. Эта масса в 1200 человек, кто в чём, пугала людей. От станции к станции передавалось, что движется чёрная туча, сметающая всё, что хорошо и плохо лежит. Когда подъезжали к следующей станции, она уже была пуста.
На пятый или шестой день мы приехали на станцию Пенза (?). Там наш весь эшелон высадили, нас построили и повели в столовую. Я в жизни не видел такой огромной столовой. За час мы пообедали. И вновь в эшелон. Но куда едем, в какие войска служить, мы не знали. Потом такой же обед был в Сызрани. Погода стояла чудесная, тёплая, солнечная, мы почти все были в летней одежде. 
Примерно на восьмые сутки прибыли в город Свердловск. Тут наш эшелон наполовину уменьшился. Половина вагонов осталась в Свердловске. Мы увидели, что вагоны подошли к какой-то платформе и начали разгружаться. А мы поехали дальше на север. Не проехали и стрелки, как наши вагоны пустили по голым шпалам. И чуть не было крушения эшелона, с рельс сошли паровоз и два вагона. Нас отцепили и отогнали в тупик. Через два часа всё восстановили, нас соединили с паровозом, и мы поехали дальше. Тут мы уже почувствовали приближение зимы и запах морозов. Нам в вагоны поставили печи. Так мы доехали до Перми, где опять отцепили часть вагонов. 21 или 22 октября рано утром мы прибыли на неизвестную станцию. Чувствуем, за вагоном (а ехали в товарняках) сильный мороз. Дали команду из вагонов не выходить, ждать дальнейших распоряжений. За 10 суток пути наши чемоданы, рюкзаки опустели. Мы были голодные, достали, что у кого было. И вот команда: «Строиться с вещами!». Мы стали прыгать в сугробы. Снегу более метра, мороз градусов 20–22. Нас бегом – и куда бы вы думали? Оказывается, нас привезли к самой бане. Смотрим – огромное двухэтажное кирпичное здание. Мы туда набились во все два этажа. Первый этаж было женское отделение, второй – мужское. В каждое отделение набилось человек по 350. И вот мы по партиям раздеваемся и моемся. Все сперва в парилку. Кстати, она была очень большая, вмещала человек 70–100. Нашлись хоть и старые, но веники. Около часа мылись, отогревались. Потом одевались, подгоняли под себя воинское. Дали нам кирзовые сапоги, шерстяные портянки, тёмно-синие брюки и гимнастёрку, тёплое белье и шлем.  Когда мы переоделись, сложили все свои гражданские пожитки в чемоданы. Описали содержимое и сдали их. После нам дали команду выходить на улицу и строиться. Мы вышли на улицу и построились уже совсем другими. А мороз трещит, солнце светит, снег искрится. Нас в колонне привели к огромным баракам. Там уже стояли кровати, застеленные постельным бельём. Тут же нас распределили по ротам, взводам и отделениям. И только после этого мы узнали, что нам предстоит служить в войсках НКВД – в 190-м стрелковом полку войск НКВД СССР по охране особо важных предприятий промышленности. Сформирован 3-8 марта 1932 года в городе Челябинске как 121-й отдельный дивизион по охране промпредприятий и госсооружений войск ОГПУ по Уралу. Основание – приказ ОГПУ за № 773/419 от 22 декабря 1931 года «Об увеличении численности войск ОГПУ по охране промышленности и госсооружений».
23 октября 1939 года мы приняли присягу в клубе части. Было поздравление и концерт художественной самодеятельности. В общем, благословили солдатами. И я стал настоящим красноармейцем.
Начался учебный период. Курс молодого бойца. Учебный пункт был размещён в длинных деревянных бараках, по две железных печки в каждом. В одном из бараков была столовая. Ведь нас было насчитывалось 700 человек. Были бараки и под классные кабинеты. В общем, это был целый учебный городок.
Большую часть времени мы проводили на улице. Строевые занятия, тактика, огневая подготовка. В классах проводились политзанятия и другая учёба. День был занят от подъёма до отбоя. Только и ждали этого отбоя – как ляжешь на один бок, так и до утра. А тут как крикнут: «Подъём!». И аж сердце обрывается. Сбор на скорость, через три минуты в казарме никого нет, в одних рубашках на зарядку. И так каждый день. И ещё среди ночи часто поднимали по тревоге «В ружье!» – и всё, считай, ночь пропала. Марш-бросок ночью километров пять-шесть, потом весь мокрый ложишься спать на час-два, а потом опять «Подъём!» и на зарядку. И в таком режиме мы жили два месяца. Затем 25 декабря нас распределили уже по основным ротам. Человек 250 отобрали в школу сержантского состава младших командиров.
Я был направлен в пулемётную роту, т. к. очень хорошо стрелял. На зачётных стрельбах я выбил три десятки. Пулемётная рота располагалась на первом этаже огромного здания казармы. Казарма была трёхэтажной, похожей на самолёт. Середина и правое крыло были для личного состава, левое крыло, столовая – для штаба полка, а третий этаж – клуб. Это огромное помещение вмещало в себя весь личный состав полка. Во всех ротах стояли одинарные кровати, было чисто и уютно. В нашей роте было свободно. Отделение состояло из 6 человек, взвод 25 человек, четыре взвода рота. Рота охраняла Мосягинский химический комбинат. Осенью 1931 началось строительство новых корпусов Березниковского химического комбината – завода бертолетовой соли вблизи д. Мосягино, в 150 м от Соликамского тракта.
18 августа 1939 г., согласно приказу № 91 наркома химической промышленности, из состава комбината были выделены цехи производства бертолетовой соли (мосягинская площадка), образовавшие завод с литерным номером 237. К этому моменту на площадке действовали: технологический цех № 39, кислородный цех, сушильно-размольное отделение бертолетовой соли, электрическая подстанция, котельная. Возводились объекты производства перекиси бария и хлористого бария.
 Как только мы пришли в роту, на второй день, старослужащие уехали домой. До нового 1940 года мы два раза ходили на службу. 1-го января 1940 года  мы должны были заступать в караул в третий раз…
Я не описал события, которые произошли 30 ноября 1939 года. Тогда наша страна объявила войну Финляндии. И мы ежедневно следили за сводками боевых действий Красной Армии, которой в таких тяжелейших условиях приходилось воевать. Ведь зима 1939–1940 годов была очень суровой. Стояли сильные морозы, мы еле выдерживали по два-три часа нахождения на свежем воздухе. А нам говорили: берите пример с тех, кто сейчас воюет на финском фронте.
Так вот мы и жили с ощущением, что и нам придётся хватить лиха. Мы слышали, что в госпитали Перми и Свердловска поступают раненые и обмороженные из зоны боевых действий. Полк жил в постоянной готовности отправиться на войну. Хотя мы знали, что и завод должен кто-то охранять. И вот 31 декабря 1939 года как обычно в 23 часа по местному времени (а в наших Березняках с Москвой разница на два часа раньше) мы лежим после отбоя и тихо разговариваем с товарищами по соседним койкам, вспоминаем, как мы встречали Новый год дома до армии. Вдруг слышим – по казарме заходили. Первым пришёл командир роты, потом командиры взводов, зам. командира роты, короче, весь командирский состав. В 12 часов ночи дежурный по роте дал команду: «Рота подъём!». Мы начали одеваться, не понимая в чем дело. Вдруг команда: первый взвод – на склад, получать боеприпасы, второй – продовольствие, третий – одежду… Мы поняли, что это уже не учебная тревога. Из другой роты подняли взвод на замену нашего, четвёртого, а остальные спят. За ночь мы получили всё, что положено. Ношеные ватные штаны, полушубки и валенки нам заменили на новые. Утром все гуляют, а нас в баню. Там мы вымылись и идём. Я себе подобрал такой тёплый хороший полушубок с длинной шерстью и пухом, что, несмотря на сильный мороз, пока я шёл, с меня семь потов сошло. Командир взвода посмотрел на меня, сбросил свой полушубок, отдал мне, а мой забрал себе. Его полушубок был холодным, я в нём замерзал, но потом я его сумел заменить.
Итак, выдав всё, что нам необходимо: вооружение, продовольствие, зимнее и летнее обмундирование, – нас посадили в машины. Провожать нас вышел весь полк, с песней мы тронулись и поехали на вокзал. Мы заняли два пассажирских вагона и два товарных с вещами и тронулись в неизвестность. Через сутки приехали в Пермь. Там перегрузились в теплушки т. е. товарные вагоны, их подцепили к воинскому эшелону, и мы тронулись в сторону фронта. Путь вроде недалёкий, но наш эшелон шёл до Беломорска 17 суток.
 Представьте себе: мороз 35–40 градусов, посреди вагонов стоят металлические печи. Печи раскалялись докрасна, а внутри на досках вагона иней. И мне досталось место у самой стенки. Проснулся утром, а полушубок примёрз к доскам. Пришлось отдирать его. Вот тут я и застудил спину.
Стало трудно с продуктами и топливом для печи, т. к. в пути мы задержались, бывало подолгу стояли на всяких полустанках. Там нам удавалось добыть немного продуктов и топлива. Приходилось шустрить. Во время стоянок я оббегал всё вокруг. Искал магазины и всё, где можно было чем-нибудь разжиться. За счёт этого удавалось как-то более-менее выживать. Но за это меня постоянно ругал командир отделения Иванов. Он говорил, что в бою пристрелит меня, а ребята за меня заступались. Действительно, уходя от эшелона, я рисковал отстать, и тогда бы мне было очень плохо. Меня бы посчитали дезертиром и расстреляли. Когда меня вызвал командир роты и отругал за это, я стал тише и осмотрительнее.
И вот в один из дней нашего путешествия наш эшелон прибыл в Беломорск. Последовала команда выгружаться. Мы стали быстро выгружать из вагонов имущество, пулемёты, коробки с лентами, винтовки, боеприпасы и установки-санки для пулемётов. Пока мы ехали в вагонах, то зря время не теряли, готовились, изучали пулемёт «Максим», учились разбирать, наводить и т. д.  Ведь станковый пулемёт «Максим» – оружие сложное и тяжёлое, он со щитом и «хоботом» весит 80 кг, да ещё на пулемёт восемь коробок с лентами по 250 патронов. И нужно отметить, что за две недели пути мы, новички, с закрытыми глазами собирали и разбирали пулемёт.
Вот мы, наконец, освободили вагоны. На кого мы были похожи? Наши полушубки из белых стали чёрными, бельё тоже чёрное, всё и вся было закопчённым. Забрав все свои пожитки, построившись в колонну, мы двинулись в город. Через час ходьбы пришли к каким-то деревянным двухэтажным казармам. В одной из них нас разместили, она оказалась перевалочным пунктом для погранвойск. Нас собрали в кучу, объяснили, как себя вести, и разместили на пустых койках. Нам запретили куда-либо отлучаться из казармы. В туалет на улицу ходить тройками: один в туалете, двое на охране. Не вступать ни с кем ни в какие в контакты. Город находился на военном положении. Мы затемнились, пользовались светом только от керосиновых ламп. Через час последовала команда готовиться в баню. В баню мы пошли в сопровождении вооружённого охранения. Там нам дали по тазу воды на человека, хорошо, что ещё работала парная. Там мы погрелись, а мылись парами. Вдвоём мылись в одном тазу, а потом одним тазом вдвоём смывались. Так, немного смыв грязь, мы вернулись в расположение. Дав поспать часа три-четыре, нас подняли на завтрак. За две недели мы в первый раз по-настоящему позавтракали, а потом и пообедали.
На второй день после завтрака нас погрузили на грузовики – полуторки. Это малая грузовая машина, но в неё нас залезло 24 человека со всем вооружением и вещами. При морозе 40–45 градусов нас повезли. Мы не знали куда, но поняли, что в сторону фронта. Проехав около 45 км, остановились на каком-то безлюдном хуторе. Командир взвода с шофёром-пограничником открыли задний борт, и мы по одному вывалились из грузовика. Долго не могли встать на ноги, так сильно ноги затекли в коленях и не гнулись. После часового привала вновь сели в машины и в дорогу.
Часа через три мы приехали в село Ухта. Это в 90 км от Беломорска, и столько же было до границы. Нас поселили в казармы Первого Каливайского (?) погранотряда. Ухта – это небольшое карельское село. По военным сводкам считалось ухтинское направление, где шли бои с финнами. В Ухте было много различных военных частей, особенно общеармейских, и дивизия погранвойск, в том числе знаменитый Третий погранполк. Им командовал подполковник  (фамилия неразборчиво. – Примеч. В. Сычёва), впоследствии Герой Советского Союза. На второй день нас стали распределять. Наш взвод попал на заставу на усиление, а три взвода были переданы в Третий оперативный погранполк, также на усиление. Три взвода, собрав всё имущество, отправились в полк, а мы на заставу. Путь предстоял 90 км. Уложив всё на сани, мы тронулись в путь на лыжах. Лыжами мы владели плохо, многие из нас встали на них в первый раз. Пройдя километров 15, мы упарились, т. к. за плечами у нас были винтовки и вещмешки, набитые личными вещами и обмундированием. Сделали привал, повалились в снег. Я лежал-лежал, и мне пришла в голову мысль – достать оленьи санки, т. к. мимо нас проехало несколько оленьих упряжек. Я оглянулся кругом – вижу невдалеке дом с постройками. Я сказал комвзвода, что нужно поискать санки. Он мне разрешил сходить. Я встал на лыжи и поехал, смотрю –  у дома стоят двое санок, я их взял и привёз к взводу. Тут мы сложили все вещмешки на санки и распределились, кто везёт пулемёты, кто санки, а кто на подмене.
Хочу сказать о ребятах отделения. Командир отделения Иванов был барчук, никогда солдату не поможет. Свои вещи сразу положил на санки и шёл сзади на лыжах налегке. Два красноармейца старослужащих – здоровые ребята, и нас молодых трое. Колсанов – сильный парень, один таскал под мышкой пулемёт «Максим». Петров – чуваш, тоже здоровый парень, и я. Итак, сани нам очень облегчили задачу. За первый день мы прошли половину пути. На каком-то хуторе нашли пустующий дом, там переночевали и утром отправились дальше. Часто нас обгоняли оленьи упряжки, т. к. по тому пути, по которому мы шли, автотранспорт не мог проехать. На второй день к вечеру, преодолев около 90 км, мы приехали на заставу. Нас очень хорошо встретили. Мы были удивлены тем, что нас накормили хорошим ужином и отправили в баню. Тут мы отвели душу, попарились, помылись. Легли спать в чистые постели. Так нас встретили в Тихто-озеро.
На второй день командование нас собрало, объяснило, что мы прибыли на резервную заставу и будем тут нести службу по её усилению, т. к. финны часто нападают на заставы. Мы будем нести службу на огневых секретах, ну и выполнять другие обязанности наравне с пограничниками. Вечером я и старослужащий заступили на охрану заставы. И вот я охраняю одну сторону заставы и торец, товарищ другую сторону. Стою, а мороз очень сильный, градусов под пятьдесят. Я глянул на небо, а оно всё цветное, в огнях. Ко мне подошёл второй часовой и объяснил, что это северное сияние. Очень красивое зрелище, мы его потом часто наблюдали. На морозе приходилось подолгу лежать на огневой точке в снегу. От холода спасал маскировочный халат из белого полотна. И вот, бывало, скрытно вдвоём выходим на огневую точку со  станковым пулемётом и всю ночь до утра дежурим, охраняем заставу в своём секторе. На нашем участке финны вырезали ночью одну заставу, погибло около 60 человек. В живых остались только повар с солдатом на кухне и те, кто в нарядах были. Повар, ничего не подозревая, зашёл в казарму и увидел резню. Не растерялся, взял автомат и открыл огонь по финнам, нескольких убил, остальные разбежались.
 На нашей заставе содержались военнопленные лётчики, норвежцы и шведы, около 15 человек, сбитые нами при подлёте к заставе. Когда, бывало, их выведешь на прогулку утром, они смотрят, как летят наши самолёты, по 200– 300 машин, летят бомбить финские укрепления. Пленные показывали на небо и говорили: «Капут Норвегии, капут Швеции и Финляндии». И действительно, посмотришь, сколько летит самолётов туда и обратно! Всё небо бывало закрыто. Мы восхищались этой силой. Приблизительно дней через пять мимо нас в наступление пошла пограничная дивизия. Все на лыжах, очень много пулемётов «Максим», и сами налегке. Потом мы узнали, что им без больших потерь удалось прорваться вглубь Финляндии. Больше мы их не видели. Из сводок боевых действий мы узнали, что со второй половины февраля наши войска поменяли тактику и перестали массово использовать на фронте тяжёлое вооружение, а стали действовать легкоподвижными соединениями и уверенно продвигаться вперёд.
Финны применяли разные коварные приёмы. Особенно много урону наносили так называемые «кукушки», т. е. автоматчики, спрятавшиеся на деревьях. Идёт колонна, его не заметит на дереве, и он открывает по колонне огонь. Потом прыгает с дерева на лыжи – и ушёл. Конечно, им уйти далеко не удавалось, их убивали, но и у наших были большие потери. А потом наши солдаты стали распознавать «кукушку», и прежде чем она откроет огонь, её снимали.
На нашей заставе жили два наших разведчика, они постоянно ходили в финской одежде. У них всё было финское: и оружие, и лыжи, и питание. Под утро они проходили через наше боевое охранение – налегке, на лыжах, а дня через три-четыре возвращались. Они приносили очень много ценных сведений.  К нам на заставу прилетал самолёт, брал у них данные и улетал.  В общем, наша застава жила бурной жизнью. Хотя стояла зима, вокруг Тихто-озера было очень красиво, а летом, наверное, здесь ещё лучше.
И так служба у нас шла своим чередом. Питание очень хорошее, занятий особо не было за исключением политзанятий и овладение лыжами. Вот однажды мы взводом пошли на лыжах по сопкам горы, они небольшие, но крутые. Вокруг очень много озёр, и больших и малых. Мы поднялись на одну из сопок с полным оружием, потом стали спускаться – и вот мы летим с кручи на лыжах, скорость 70–80 км, между деревьями, не напрямую, а по кривой. Я лечу, держусь крепко, уверенно – я уже хорошо научился держаться и ходить на лыжах. Смотрю, посреди лыжни лежит наш командир отделения Иванов. Если мне ехать прямо, то я наеду на него и убью. И за мной ещё едут. Заметил в мгновение ока: Иванов смотрит на меня испуганно, лицо бледное. Я решаюсь рискнуть и, не доезжая до него метров 5–8, сворачиваю, цепляюсь за дерево и падаю. Тем самым спасаю Иванова. Задние видят такую обстановку, тоже маневрируют и уходят. Я поднялся, подошёл к Иванову и говорю: ты грозился, что в бою меня застрелишь, а вот я тебе жизнь спас, а ведь мог бы и убить, и не отвечал бы. Он мне говорит: ты меня прости. Я к тебе ничего не имею и иметь не буду, спасибо, что так поступил. После этого он ко мне не придирался, как было прежде.
Однажды мы учились преодолевать трамплины и прыгали на 25–30 метров. Рядом с нами катались лётчики. Вдруг один из них на лыжах на большой скорости прыгнул с трамплина и понёсся в овраг, там на что-то наткнулся, ударился головой и разбился насмерть.
Снегу было очень много, метра полтора-два. Дикие олени, а их тоже было очень много, питались подснежной травой. Как начнут с подножья и доходят до вершины.
И вот наступило 12 марта 1940 года. Слышим по радио, что заключили с финнами перемирие и граница будет там, где войска остановятся на 12 часов дня. Представляете ситуацию? – Победа! А ещё 3–4 часа боев до 12-ти, и не хочется за час, даже за 5 минут, до победы умирать. В эти последние часы были сильные бои, ведь тогда никто не хотел уступать, и погибло очень много наших солдат.
Мы встретили день перемирия с большим чувством радости. Но мы не знали своей дальнейшей судьбы. Куда нас определят? Наши командиры, в том числе и нач. заставы, говорили, что мы останемся служить здесь. Мы перестали ходить на огневые точки, но охрана заставы была усилена постами. Были отправлены военнопленные, ушли разведчики. Через нас стали возвращаться назад колонны красноармейцев. Вокруг заставы не было ни одного человека местных жителей. Но жила одна женщина с ребёнком пяти-шести лет, его звали «сыном заставы». Он каждое утро приходил на заставу за завтраком, обедом и ужином. А его мать ухаживала за десятью коровами, что были на заставе. Командиры на заставе жили одни, их семьи были отправлены домой. Весна пришла к нам, стало ярко светить солнце, поутихли морозы. Мы продолжали ездить на лыжах все дальше и дальше, по несколько часов.
Числа 20 апреля нам пришла команда отбыть в Ухту. Солдатские сборы недолги. Но жаль расставаться с хорошим местом, да и мы уже привыкли друг к другу. Но, так или иначе – вновь в тяжёлую дорогу 90 км. Прощай, Тихто-озеро. Погрузив всё на санки, а пулемёты на установки, мы двинулись в путь. Командир взвода впереди, пом. командира взвода сзади. Шли по той же дороге с привалами в тех же местах. К обеду на второй день мы пришли к штабу погранотряда. Через некоторое время нас разместили в той же казарме. Через день-два к нам прибыли другие взводы, в т. ч. и командир роты. Вновь все вместе, без потерь, все живые и здоровые. Каждый рассказал о пережитом, о трудностях и успехах, о тех событиях, которые у них произошли. О том, как они прошли больше сотни километров по территории Финляндии, участвовали в боях, о том, как на одном из озёр уничтожили кинжальным огнём женский батальон белофинок (среди них были и белогвардейцы), которые, будучи ранеными, не хотели сдаваться русским. Кое у кого из наших товарищей уже были финские сувениры – часы, тёплые шерстяные вещи и первые трофейные автоматы. Мы, конечно, им завидовали. Но, с другой стороны, понимали, что нам повезло – мы не пережили того, что пережили они. Мы спали под крышей в тепле и ели по три раза, а то и больше, в сутки, даже ночью в 24 часа, по расписанию. А они спали в снегу и ели концентрат, редко когда горячее. И каждый час, каждую минуту рисковали жизнью больше, чем мы.
Но настал час покидать этот уголок, расположенный среди оленьих сопок, с могучими соснами, а также черничником, брусничником и другой травой, с живописными озёрами, соединёнными между собой речками и ручьями, которые в весеннюю распутицу становились непроходимыми. Несмотря на это, пограничники бдительно охраняли границу, ежедневно преодолевая по 38–40 км. Зимой на лыжах, летом на лошадях. Кстати, на нашей заставе было много лошадей, у каждого пограничника, в отличие от нас, была своя лошадь. Мы любили наблюдать, как они ухаживали за ними, выводили их на прогулку, как ездили на них вокруг конюшни и по дороге. Лошади были очень хорошие – крупные, стройные, резвые, – загляденье.
Нас к лошадям не допускали. Разве что – верёвкой привяжешься к седлу, и на лыжах за лошадью, только держись. Несколько раз заставу поднимали по учебной тревоге. И мы, прикреплённые каждый к пограничнику, на лыжах прицеплялись к его лошади и мчались, куда прикажут, со всем вооружением, тут только успевай управлять лыжами и держись.
Уже не помню, какого числа, но в конце апреля 1940 года, к казармам подошли автомашины. Мы на них погрузились – и на Беломорск, 90 км. Сейчас мы ехали более комфортно, т. к. уже было тепло, таял снег, и мы были одеты в летнюю форму, потому в машине было свободней. Проехав 50 км, машины остановились на привал. Перекусив и оправившись, мы вновь отправились в путь. Вот и Беломорск. Уже стоят вагоны, к счастью, два пассажирских и один товарный пульман. После посадки вагоны подцепили к эшелону, и поезд пошёл в Россию. Хоть медленно, но мы двигались мимо Ленинграда, Кирова, Вологды, Свердловска, Перми.
И вот через 12–15 суток пути мы вновь в Березняках. Нас на вокзале встречали торжественно. Был выставлен почётный караул, играл оркестр. На вокзальной площади нас ждали автомашины. Мы выгрузились из вагонов, на перроне построились. Из здания вокзала вышел командир части. Командир нашей роты дал команду «Смирно!» и пошёл навстречу командиру полка с докладом: «Товарищ подполковник, пулемётная рота задание командования и правительства выполнила. Личный состав готов к выполнению нового задания. Командир роты старший лейтенант Свиридов». Командир полка нас поздравил, пожелал новых успехов в боевой и политической подготовке. Мы погрузились в автомашины – и домой, где мы не были 4 месяца. На машинах подъехали к расположению нашей части, распахнулись ворота. Смотрим – все, кто был не на службе, выстроились и нас ждут. Мы сошли с машин и тоже выстроились напротив.
От имени всего личного состава полка нас приветствовал командир полка Воронов. Его очень любили все. На вид ему было лет 50, выше среднего роста, плотный мужчина с усами. Был душой полка. Он умел с солдатами и песню спеть, и станцевать. Умел пошутить и пожалеть. Когда нас провожали 1 января 1940 года, в клубе в честь нашего отъезда был концерт, а потом песни и пляски. И он с нами плясал вприсядку «русского» и т. д. Забегу немного вперёд, скажу, что в мае-июне нас стали отпускать в увольнение в город. В субботу вечером с 17.00 иногда, и раньше. И вот, бывало, гуляем в городском парке, познакомимся с девушками, а Воронов в парке ходит с каким-нибудь офицером и смотрит, как ведут себя солдаты. И если гуляешь с девушкой не особо привлекательной, подзовёт и скажет: «Не позорь ЧК! Найди симпатичную, красивую».
Город Березняки в то время был небольшим. Это город химиков – химзаводы и шахты, солёные, калиевые и др. Жила здесь, в основном, завербованная молодёжь. Работали в тяжелейших условиях. Жили в деревянных бараках. С продуктами было не особо хорошо. Поэтому к тем солдатам и младшим командирам, которые должны осенью уволиться, от девчонок не было отбоя. Сами предлагали: давай распишемся и уедем до поезда, а там порвём свидетельства и разбежимся в разные стороны. Ведь большинство из них приехало по спецнабору и не имело права бросать работу. Кто самовольно уезжал, того очень сурово наказывали. Судили беспощадно. А если вышла замуж, особенно если за военного, то рассчитывали, что жена ехала свободно с мужем либо домой, либо к новому месту службы. И хочу сказать, что очень многие из солдат, которые в 1940 году расписывались, с девчонками и уезжали. О дальнейшей их судьбе мне ничего неизвестно. Связали ли они свою жизнь вместе или разошлись.
Ну, вернёмся назад. После пышной встречи нас поселили в ту же казарму на том же этаже. Кровати были заправлены, везде чистота и порядок. Вещи мы разложили по шкафам и пошли в баню. После бани нам дали отдохнуть, а на второй день привели оружие в порядок и сдали его на склад вместе с боекомплектом, лыжами и снаряжением. Примерно тогда я написал мачехе письмо, что хоть я и был в Финляндии, бог от меня отвернул все пули, и я не дошёл туда, где гремела канонада, где мёрзли и гибли люди. Ответа на письмо я не получил.
 На третий день – на службу на Мосягинский комбинат, где производили бертолетову соль и другие взрывчатые вещества. И потекли дни, служба через три дня на четвёртый. После караула занятия всевозможные, в общем, от подъёма до отбоя ни минуты свободной нет.
В середине мая полк выехал в летние лагеря. Жили в палатках в лесу. Пришлось столько покормить комаров и мошкары, что как вспомнишь – становится жутко. Придёшь из караула, сутки почти не спавши, ляжешь спать, а комарьё не даёт. Запалим сухую траву, напустим в палатку дыму, выгоним их, только после этого можно было уснуть. А утром встанем – глядь на брезент, а он весь в кровавых пятнах. В увольнение никого не пускали т. к. от города было 5–6 км. И вечером ходить было опасно. В выходной можно было погулять в лесу, пособирать ягоды. Дисциплина была очень строгая. Опоздал из увольнения на одну минуту – одни сутки ареста, на две минуты – двое суток и так далее. Если уже имел три взыскания, то за четвёртое – трибунал, а это 5–8 лет исправительных лагерей. За 1940 год таких случаев было немало. Ещё судили за неосторожные разговоры в курилках о плохой жизни в колхозах или за критику проводимой политики в стране. Просыпаешься утром, а человека нет, койка пустая. Спрашиваешь у дежурного – где красноармеец? А он отвечает: ночью забрали. Потом утром выстраивают часть, этого солдата выводят, объявляют, что он совершил, срезают петлицы – и поминай как звали. За это судили по ст. 58-10 – контрреволюционная агитация. Тех, на кого донесли, судили не менее чем на 10 лет. А потом через месяц-два приходит письмо, в котором просьба: пришлите сухарей. Таким образом были арестованы мой хороший друг Скворцов Коля, Гришин Вася и др., в общем 17 человек. Мы постоянно жили в страхе. Меня, как говорят, бог миловал, всё мимо меня прошло.
Мы часто вспоминали свою заставу Тихто-озеро. Ведь мы там были всегда сыты. Жили сами по себе. С ограниченным начальством. А тут кругом командиры. От подъёма до отбоя ты как натянутая пружина. Подъём, зарядка, занятия, тактика и т. д. Всё по минутам, все по струнке. Только ляжешь – поднимайсь! Только встанешь – подравняйсь! На сутки в караул, и так по кругу.   Связь с родиной и друзьями я имел через письма. Писал очень многим друзьям. Писал тем, кто находился дома и кто в армии. Особенно часто девчонкам. И был в курсе всех событий. Знал про то, что происходит и дома и на производстве, где я работал до армии. Моя первая любовь Нина Цибулько писала мне очень часто. Писала, что ждёт, любит и т. д. Но потом в октябре вдруг перестала отвечать на письма. Как потом выяснилось, она лукавила передо мной. В письмах писала, что думает только обо мне, а на самом деле вовсю гуляла с парнями и даже имела постоянного ухажёра, за которого вышла замуж. Об этом я узнал от её подруг и своих друзей по переписке. Они сообщили мне, что женитьба эта была вынужденной, так как она забеременела и вроде как муж даже не является отцом её ребёнка, просто оказался козлом отпущения. Но жила она с ним недолго, зимой родила, и они разошлись. И вот, как сейчас помню, в мае уже 1941 года она написала мне письмо, в котором призналась, что совершила грубую ошибку, и просила её простить. Я написал ей хорошее письмо, написал, что, несмотря на её измену, я её прощаю, так как по-прежнему люблю. Написал, что служить мне осталось всего 6 месяцев, и я скоро вернусь к ней. Так у нас вновь возобновилась переписка. Нина сообщила, что у неё есть сын и что он нам в жизни не помешает. Так мы переписывались до августа 1941 года, пока в Новозыбков не вошли немцы. На самом деле жениться я на ней не собирался, а стал писать ей просто от нечего делать, от скуки и интереса к её жизни. У меня к тому времени появилась другая девушка, очень симпатичная, стройная и добрая. Я бы на ней, наверное, и женился. Но война всё перевернула. Девушка добровольцем ушла на фронт, и связь с ней спустя какое-то время прервалась. Судьбу её не знаю, она либо погибла, либо вышла за кого-то замуж на войне.
Домой я писал редко, из дому мне не прислали ни копейки и ни одной посылки, в то время как моим товарищам посылки приходили регулярно. Бывало, кто-то из отделения получит посылку – мы тут же садимся в круг и всё съестное съедаем. Двум ребятам из Марийской АССР постоянно присылали мёд. Тем, кто был с Украины, из Брянской области, в основном фрукты. И вот Петрову от жены пришла посылка. У нас в отделении он был один женатый.    Принесли её, вскрыли, а там только чёрные сухари, и тех немного. Ну, тут его подняли на смех – мол, Петров умрёт с голоду, и всё в этом роде. Он разозлился, схватил эту посылку, пошёл в туалет и выбросил её. А жене отправил письмо, в котором написал, что женой её больше не считает.
Так проходили дни. До сентября мы находились в летних лагерях, а первого сентября переехали на зимние квартиры. За два месяца до октябрьских праздников нас начали готовить к параду. Каждый день, если не выходной и не в карауле, поднимали в пять утра – и на плац, отрабатывать строевую подготовку. И 7 ноября 1940 года я впервые участвовал в военном параде. Мы очень хорошо прошли, нам даже аплодировали. Мы были стройными, подтянутыми и чётко чеканили шаг. Мы гордились собой, формой, шлемом с красной звездой и армией. Народ солдат тоже уважал, нас всегда и везде приветствовали, а в магазинах пропускали без очереди. У нас была очень красивая форма. Как известно, в мае 1940 года в Красной Армии были установлены новые воинские звания, от ефрейтора до маршала. Присваивалось за образцовое выполнение служебных обязанностей и примерную воинскую дисциплину. Обозначается лычкой на погонах. В Вооружённых Силах СССР (а затем и Российской Федерации) ефрейтор – воинское звание выше рядового и ниже младшего сержанта; относится к рядовому составу. 22 сентября 1935 г. в Вооружённых Силах СССР были восстановлены персональные воинские звания для кадрового состава армии и флота и введено звание «Маршал Советского Союза). И вот к 23 годовщине Великой Октябрьской социалистической революции в ноябре 1940 года мне присваивают воинское звание «ефрейтор» и назначают меня зам. командира отделения. После этого я перестал стоять на постах, ходил в караул разводящим или дежурным по роте или столовой.
 Служить стало легче. Появилось больше возможности ходить в отпуск в город. К тому времени у меня уже появились хорошие друзья. По-прежнему в роте я был запевалой и благодаря этому имел хороший авторитет. Запевали мы с моим земляком Савичем Лёшей, у него был очень хороший голос. Куда бы мы ни шли строем, в баню или на занятия, на прогулку или ещё куда, всегда с песней. А песен мы знали очень много. Когда перед отбоем в 22.30 мы выходили на вечернюю прогулку с песней, несколько рот, люди из окрестных домов выходили нас послушать. А когда с песней ехали на машинах в караул, так это вообще выглядело очень трогательно. Тот, кто прочитает эти строки, подумает: «Ну и зачем нам это всё? Ведь тогда все ходили строем и с песней, что тут особенного?». А в то время у нас и у народа других развлечений особо не было, и песни помогали жить.
С октября 1940 года мы уже считались старослужащими. Прибыло новое пополнение. Они были грамотнее нас, много было студентов из институтов и техникумов. Но какое бы у тебя ни было образование, в армии ты просто солдат. Хоть за мной и числилось семь классов, но к их приходу я уже был командиром отделения. И мне пришлось командовать красноармейцами из бывших студентов. Были случаи, когда они отказывались мыть полы и туалеты наравне с малограмотными солдатами. Конфликты были серьёзные. Однажды дошло до самоубийства. Но потом всё уладилось, все стали одинаковыми и зажили как одна семья. Мы, младшие командиры, тоже старались жить дружно, явной вражды между нами не было. Но и доверия особого тоже. Приходилось постоянно думать, как бы не сболтнуть лишнего ни при каких обстоятельствах, чтобы не загреметь по 58 статье.
Так прошёл 1940 год. Новый 1941 год я встретил на дежурстве. Всё как обычно: сменился, почистил оружие, позанимался какими-то личными делами и лёг спать с новыми надеждами и планами. Мы с земляками сразу после армии решили сначала поехать в Краснодарский край, отдохнуть, нас пригласил туда один товарищ. А девочки из дома стали писать чаще и зазывали возвращаться домой. Но моим планам не суждено было сбыться. В мае мы как всегда уехали в летние лагеря. В воскресенье 22 июня 1941 года мы собирались в городской отпуск. Вдруг примерно в 12 часов дня в лагере стал собираться весь командирский состав части. А потом горнист сыграл сбор. Нас не выстроили как обычно на плацу, а пригласили сесть и объявили, что началась война. Включили радио – и мы услышали выступление Молотова. После объявили митинг, на котором звучали патриотические призывы: «Разобьём!», «Победим!» – и тому подобное. Настроение у нас стало воинственное. Вмиг всё изменилось, полк перешёл на военное положение, мы покинули лагерь и переехали в часть.  Вечером в 17.00 мы на пяти машинах с солдатами караула выехали на завод. Ехали как обычно с песнями, но настроение было особенно приподнятое – боевое. С автомашин мы видели, что творилось на улицах города. Плач, крики, толпы людей шли с гармошками в военкомат. Сейчас я понимаю, что большинство из них домой не вернулось.
В конце сентября мы получили пополнение, прибыли пожилые, до 52 лет. Бывшие солдаты Гражданской войны. Я был назначен командиром отделения на учебный пункт. Призывники прибыли с Урала – Кизила и других городов, с собой привезли по мешку сухарей. Нужно заметить, что питание у нас тогда резко ухудшилось. Мы перешли на третью норму – 600 гр. хлеба, 60 гр. мяса, 500 гр. картошки на день. Это сказалось на нашем настроении, так как постоянно чувствовалось недоедание. Мы занимались по 10 часов в день на морозе, вот тут-то сухари нас и выручали.
 А вести с фронта были плохие. Сводки с фронта каждый день сообщали о сдаче городов. И к октябрю немцы дошли до Москвы. Настроение из боевого в начале войны перешло в тревожное. Красноармейцы и командиры писали рапорты об отправке на фронт. Но из нашей части никого не отправляли, за исключением – на курсы офицерского состава. Два месяца мы провели на учебном пункте. Под конец ко мне подходит мой красноармеец по фамилии Чудинов, ему было 48 лет, и говорит: «Вот в третьей роте есть тоже красноармеец Чудинов, не брат ли это мой?».  Нашли мы этого Чудинова, и мой Чудинов начал его расспрашивать, из какого он города, кто его родители.  Оказалось, что они родные братья. Оба из Челябинской области, из города Копейска. Не виделись с 1913 года. Тот, который из третьей роты, в 1913 году был призван в царскую армию на флот. В 1917 году попал в плен. В плену до 1922 года содержался в Австрии. А мой всё это время жил с родителями в Копейске. Когда в 1919 году Колчак захватил город, отца расстреляли. Чудинов взял мать, забил досками дом и уехал на лошади из города куда глаза глядят. Так они доехали до Кизила. Там нашли дом, и младший устроился на работу в шахту. Старший после плена вернулся домой, а дом забит досками. Хорошо, что его сохранили соседи. Говорит, всё осталось на прежнем месте. Стал он расспрашивать про семью, ему сказали, что колчаковцы расстреляли отца, а куда уехала мать с младшим братом, они не знают. Так он и жил в своём доме, писал, искал, но всё бесполезно. И вот их судьба свела в казарме. Им дали неделю отпуска, и они вдвоём поехали в Кизил к матери. Мать ещё была жива.
В мае 1942 года от нас уехала вторая рота. На юге стали формировать 10-ю дивизию НКВД. На её комплектование брали роту из каждой части. Уехало много новозыбковцев, среди них мой друг Савич и Зотов. Меня же отправили в г. Свердловск, в школу сержантского состава, на должность командира отделения. Всё лето я занимался в лагере в селе Шиповка (или Шиловка?) с курсантами.
А вести с фронта приходили неутешительные. Бои под Сталинградом. Там в 10-й дивизии НКВД сражались мои земляки. Об обстановке там мы знали из писем. Стали возвращаться после госпиталей раненые. Из роты в 150 человек вернулись около десяти. Они нам тоже много чего рассказали о том, что на самом деле происходило под Сталинградом. То, о чем мало кто мог тогда догадываться.
Лето 1942 года выдалось жарким. Продуктов не хватало, питание у нас было очень плохое. Обычно нам давали суп пшённый, 600 гр. чёрного хлеба с какими-то добавками. А тем временем занятия шли своим чередом. Нас постоянно поднимали по тревоге, и мы не знали, сколько километров в этот раз нам предстояло пройти. Бывало в жару под 40 градусов мы за два дня проходили по 150 км. А за 10 км до лагеря обычно делали марш-бросок с полной выкладкой и в противогазах. Случалось, что многие не выдерживали, и мне приходилось помогать моим курсантам. Я брал у них винтовку и вещмешок, а однажды пришлось одного курсанта тащить за руку. Фамилия у него была Рулёв, есть он мог за пятерых, но ходить с товарищами не мог. Обычно марш совершали одновременно человек 500. В лагере после похода нас всегда встречал оркестр. Во время таких походов я быстро завоевал авторитет у курсантов как командир отделения. Мои распоряжения исполнялись беспрекословно.
Прошло лето. Нас перевели в Сугри, это электростанция в 25 км от Свердловска. Там мы заканчивали учёбу. И нас отправили на уборку картофеля. Двадцать пять дней под дождём с мокрым снегом, в плохой обуви мы собирали картошку. Спали там же, на поле в скирдах из соломы, на свежем воздухе. Питались этим же картофелем. Со слов местных старожилов, в ту осень урожай картошки был отменный, такого урожая они никогда не видели. За два дня до окончания уборки установилась очень тёплая и солнечная погода. Нам даже не хотелось уезжать с поля. Но мы справились с заданием, собрали всю картошку до единого клубня. Вновь вернулись на Сугри. Там нас ждал приказ командира дивизии Конарева (?) о присвоении нам воинского звания «сержант» или «мл. сержант» – кому как, и распределили по частям. Я был направлен в 101-й отдельный батальон войск НКВД, в город Ижевск (приказ от 11.11.1942 г. № 325-13х 42 г.), командиром отделения 9-го гарнизона. Это была хорошая воинская часть, расположенная на окраине города, по охране пороховых складов. Нас было 25–30 человек, начальником гарнизона был мл. л-т Воротков, который был из нашего призыва и окончил такие же курсы, только младших лейтенантов. Коллектив у нас подобрался хороший, дружный и очень сплочённый. Склады, которые нам предстояло охранять, были расположены в сосновой роще с корабельными соснами. Я тогда не знал, что мне предстоит тут прослужить полтора года.
Время шло. Весной 1943 года меня назначили старшиной гарнизона. Я вёл активную общественную работу. Проводил с красноармейцами политзанятия и политинформации. Став старшиной, я также являлся заместителем начальника гарнизона и нередко исполнял его обязанности, так как он часто отсутствовал. В гарнизоне был повар Анучин, рост 190 см, размер обуви 48. И вот однажды весной мы с ним поехали получать в часть продукты. И на складе увидели в углу кучу картошки размером с горох. Посовещавшись с поваром, решили попросить этот картофель у командования части для посадки. Зам. командира по хозяйственной части подполковник Борисов поддержал нас и разрешил забрать этот картофель в гарнизон. Огород решили разбить в запретной зоне, за неделю расчистили под него место размером с гектар и посадили картошку. Через два месяца она пошла в рост. И мы с большой охотой ухаживали за ней. Кроме картошки, мы посадили огурцы, свёклу и капусту, лук и т. д. Повар Анучин был местный, призванный из запаса, и семена где-то достал он. Как-то повар не удержался, подкопал молодой картошки и подал мне со свежими огурцами. Она оказалась крупной и вкусной, но я всё равно попросил его, пока не отцветёт, её не трогать. Он так и поступил. Наступила осень. Пришло время сбора урожая. Посмотреть приехал командир части. Выкопали первые 3–5 кустов – ведро картошки! Короче говоря, урожай удался. Картошку свозили на лошади. Собрали где-то 15–20 тонн, а может, и больше. Часть урожая мы отдали в часть, а часть забрали себе в гарнизон. Поместили его в погреб, который выкопали заранее. Все были довольны. Командование похвалило меня за инициативу, и командир дивизии полковник Конарев (?) выдал мне премию в размере 500 рублей. Мой авторитет стал ещё выше. После сбора урожая мы стали кушать без всякой нормы, за исключением хлеба и сухарей. А все овощи – лук, морковь, свёкла и капуста с картошкой – свои. На складе мне по случаю удалось раздобыть 100 кг подсолнечного масла – и тут мы зажили! Мои солдаты поправились и повеселели, они стали горды собой и ценили то, что служат в нашем гарнизоне. Я чувствовал себя свободным, ходил в городе в цирк, кино и уже завязал знакомства с девушками.
У меня на службе была собака, овчарка по кличке Джульбарс, я его выходил маленького, и он за год вырос в огромного пса. С ним занимались вожатые, и он стал хорошей умной служебной собакой. Ходил по следу, нёс караульную службу. Очень часто я брал Джульбарса с собой на прогулки и никогда ничего не боялся, он был хорошим моим защитником. А времена были тревожные, шла война. Однажды я гулял с собакой в лесу рядом с гарнизоном и услышал женский крик о помощи. Пустив собаку и вынув пистолет, я побежал в ту сторону, откуда доносились крики о помощи. Спустя минуту я увидел, как двое мужчин пристают к женщине. Собака сбила одного с ног, второму я приказал лечь на землю и обыскал его. Собака держала первого, рядом с ним лежал пистолет-наган. Женщина сообщила мне, что её хотели ограбить и сняли с неё костюм. Налётчиков мы с Джульбарсом сдали в милицию, потом я узнал, что они оказались дезертирами, ставшими бандитами и грабившими простых людей. Сейчас не помню, откуда они дезертировали – с фронта или по дороге на фронт.
Был ещё один случай: рядом с нашим гарнизоном у директора школы неизвестный выхватил саквояж с зарплатой для учителей и умчался в лес. Женщина прибежала к нам за помощью. Я взял собаку, двух солдат, и мы пошли на место преступления. Я пустил собаку с поводка, она сразу взяла след, и мы все вместе побежали в лес. Пробежав примерно с километр, мы услышали собачий лай и пошли по лесу на него. Через какое-то время мы нашли собаку, она сидела на спине преступника и лаем звала нас, а рядом лежал похищенный саквояж с деньгами. Человек был весь искусан, собака не давала ему шевелиться. У него тоже оказался пистолет и много разных документов на разные фамилии, он оказался дезертиром и матёрым преступником. Как он не застрелил собаку, непонятно. Видимо, всё происходящее было для него неожиданностью. Когда его вели, он ругался и угрожал нам, тогда мы опять спускали на него собаку. Она буквально рвала его. Так мы и сдали его в милицию. Как я узнал потом, суд за все его грехи приговорил его к расстрелу. Вообще люди часто обращались к нам за помощью, и мы старались помогать им, чем могли. Случаев было много всяких, но вот рассказал два наиболее ярких.
Тем временем жизнь в 9-м гарнизоне шла своим чередом, служить у нас считалось престижным, коллектив был дружный хоть и многонациональный. Были у нас русские, украинцы, белорусы, татары, удмурты. Конфликтов на межнациональной почве не возникало. Да и других не было. Хотя два удмурта, Николаев и Павлов, часто между собой ругались. Один был командиром отделения, а другой рядовым. Я вызвал красноармейца и спросил, отчего он постоянно конфликтует с командиром? Тот ответил мне, что командир – вотяк. И пояснил, что так называют удмуртов, крещённых в православную веру. А он не крещёный, как бы по-нашему – старовер. И что, по их правилам, если на дороге встречаются вотяк с возом, а удмурт пустой, то всё равно вотяк должен удмурту дорогу уступить. Долго мне пришлось с ним работать, чтобы разъяснить ему, что мы в армии и эти пережитки прошлого тут не работают, что в армии он не вотяк, а его непосредственный начальник-командир, и он обязан выполнять его законные распоряжения. И если он это не примет, у него будут большие проблемы. Он понял, и скандалы закончились. 
19 декабря 1942 года началось наше наступление под Сталинградом, а 2 февраля нам объявили о разгроме немцев в Сталинграде. Это была большая радость, тем более, мы знали, что в этом разгроме поучаствовали наши товарищи, воевавшие в 10-й дивизии НКВД, с которыми мы начинали службу. К нам обратно из первой роты, что ушла на формирование 10-й дивизии, вернулись единицы. Все мои друзья – Савич, Зотов, Колесников и Жуков – погибли.
В декабре 1943 года меня перевели старшиной в гарнизон № 5. Жалко мне было покидать хороший коллектив друзей. Сколько труда было вложено, чтобы наладить в нём нормальную жизнь. Особенно тяжело было расставаться с хорошим питанием. В новом гарнизоне меня ждали общая с частью столовая и меньше свободы. Но приказ командира нужно исполнять, и я убыл на новое место службы. Начальником гарнизона был лейтенант Кузнецов. Это был капризный самолюбивый человек, который сразу после нашего знакомства сказал мне, что я с ним не сработаюсь. Ещё плохо было то, что гарнизон находился при штабе, и части все время приходилось быть на виду у старших командиров, что не очень могло радовать. Гарнизон охранял на оружейном заводе цех, где делали ложи для винтовок. В город уже так свободно было не выйти, т. к. приходилось выходить через проходную режимного объекта. Но с девушками я связь имел. Ходил по цехам, знакомился прямо на заводе. С этим проблем не было. С Кузнецовым, несмотря на его прогноз, я сработался быстро. Я очень много уделял времени личному составу, жил его проблемами, проводил занятия, беседы, политинформации. В коллективе меня зауважали, и, конечно, на это не мог не обратить внимания Кузнецов. Так как я с июня 1943 года был принят в члены ВКП(б), я был избран групоргом. В гарнизоне было шестеро коммунистов, около 25 комсомольцев, а остальные, человек 30, были беспартийные. В части ко мне хорошо относились и командир части, и его замы, а секретарь партийной организации подполковник Воронцов и его жена Лидия Сергеевна – она работала у нас в библиотеке – относились ко мне как к сыну. Я часто бывал у них в однокомнатной квартире, они жили в доме на территории части.
1943 год ознаменовался новым порывом патриотизма. Летом 1943 года наши войска нанесли немцам сокрушительное поражение в Курской битве. Были освобождены города Орёл и Белгород. Немцы стали откатываться в обратную сторону, отступать на запад. Стало легче работать с личным составом по партийной линии. Появилось много желающих вступить в партию. Из-за этого приём в неё стал жёстче. К кандидатам стали предъявлять более высокие требования. В августе 1943 Красная Армия освободила Новозыбков и моё родное село. Это были ликующие дни. Как рассказывал мне отец, в тот день он находился за городом, с северной его стороны, что-то собирал вдоль дороги. И вдруг на ней он увидел колонну немцев, которые ехали на лошадях и шли пешком ему навстречу. Один немец крикнули ему: «Камрад! Прячься в трубу под дорогой! Вон русские идут!». Как известно, Новозыбков находится на возвышенности, и прилегающая местность просматривается на несколько километров. Отец глянул и увидел, как между Бобовичами и Шеломами идут советские части. У него радость, а показать немцам её не может. Стою, говорит, как истукан, и деться некуда. Вдруг немец подходит к нему, толкает его в ту самую трубу и говорит по-русски: «Прячься туда, сейчас русские будут стрелять “Катюшами”». И как только они залезли в трубу, всё вокруг загрохотало. Отец сказал, что за 6 лет на фронте с 1914 по 1920 год он такого обстрела не переживал. Обстрел длился минут 10–15, так ему показалось. Потом всё стихло. Они вышли с немцем на дорогу и обомлели. На дороге и в поле лежали трупы людей и лошадей. Обозы были разбиты и перевёрнуты, из них высыпалась крупа и мука. Немец сказал отцу, что он быстро может что-нибудь взять домой из всего этого. Отец в поле нашёл живую лошадь с телегой. Набил воз продуктами и повёз домой в Новозыбков. К тому времени немцы и полицаи из города уже сбежали. Он спокойно доехал, разгрузился и поехал обратно. Опять набрал воз и вернулся домой. Вечером в город вошла Красная Армия. Через два дня отец опять поехал туда и набрал там воз муки и сахара. Немцы отошли к Гомелю и в районе Новозыбкова в полях побросали много чего. Отец потом ещё много раз ездил и собирал трофеи.
К ноябрю немцы ушли за реки Десна и Днепр, закрепились и находились там до начала 1944 года. В сентябре 1943 года я написал первое письмо домой после оккупации, а также знакомым девушкам. И в октябре мне пришло письмо из дома, а также от подруги Нины. Из писем я узнал, как они жили в оккупации. Мне стало известно, что мой брат Дима с августа 1941 года и по день освобождения воевал в партизанском отряде, а с приходом Красной Армии всем отрядом они влились в её ряды. Забегу вперёд, скажу, что потом он с боями дошёл до Восточной Пруссии, несколько раз был ранен, награждён орденами и медалями. О его жизни я напишу позже отдельно.
В пятом гарнизоне я продолжал заниматься хозяйственной деятельностью, и меня ценили. Пришла весна 1944 года, и я вновь занялся огородом. Как только растаял снег, мы в запретной зоне стали готовить землю под картофель. За неделю мы разработали около гектара земли и посадили картошку, огурцы, капусту и ещё много разных овощей. На душе стало легко и весело. В то время я дружил с одной девушкой, Феней. Она мне очень нравилась, и я ей тоже. Дружили мы с ней около года, и дружба наша была крепкой и честной. Я бывал у них дома, хорошо знал её отца, мать и сестру Дусю. Впоследствии её мобилизовали на фронт. Ещё я имел переписку с Захаровой Таней, потом переписка прервалась, Таня, видимо, вышла замуж, так как я в письмах ей ничего не обещал. А Феня потом в моё отсутствие тоже вышла замуж, мы с ней в 1945 году встретились, брак оказался неудачным, и она очень сожалела, что сделала такой выбор. Дуся вернулась с фронта с сыном.
Но вот опять у меня перемена места службы: в июне 1944 года меня переводят в третий гарнизон с исполнением обязанностей начальника гарнизона, т. к. начальник перешёл служить в другую часть. Гарнизон располагался на территории оружейного завода № 71, в здании со столовой ИТР. Служило в нём 70 солдат, в том числе 5 сержантов и старшина гарнизона . Поселился я со старшиной в одной комнате, она же была и канцелярией. Командовал я этим гарнизоном до 20 апреля 1945 года. Гарнизон был на хорошем счету у командования, мы жили как одна семья. В гарнизоне была крепкая дисциплина, боевая и политическая подготовка на 4 и 5. Стреляли на «отлично», а я как всегда пользовался заслуженным авторитетом у командования и у личного  состава. Солдаты были призыва 1939/1940 года. Были и те, кто побывали на фронте, получили ранения и после лечения направлены к нам. Жили очень дружно, никаких склок и драк, даже матом публично никто не ругался.
Сейчас, когда я слышу о дедовщине в армии, то ужасаюсь: как могли такое допустить? У нас ведь даже оружие хранилось открыто в пирамидах вместе с боекомплектом. Пулемёты, карабины, винтовки и пистолеты. И во всей части за войну в 10 гарнизонах не было ни одного случая хищения оружия  или дезертирства.
Служилось мне в этом гарнизоне очень хорошо, питался нормально, даже отлично. Я любил форму. Она была у меня всегда чистой и хорошо по мне подогнанной. Носил я её аккуратно, лишнего себе не позволял. Часто бывал на вечерах, где собирались симпатичные девчонки. Это было самое незабываемое время, сколько у меня появилось поклонниц! Куда меня только не приглашали, и я всегда был в форме и во внимании. Я пел, танцевал, всегда был весел и никогда не унывал. Но на такие встречи я всегда брал собой ещё двух товарищей. В 1944 году по Ижевску я ходил один в любое время суток и не боялся никого. Провожал девчонок знакомился с новыми, в общем, весело было. Зададут вопрос – пил? Да, выпивал, но не напивался. В гарнизон возвращался всегда трезвым. Всегда помнил: раз командование доверило мне такой серьёзный объект как оружейный завод, надо соответствовать и оправдывать доверие. Этому я учил и других. Перед увольнением всегда говорил солдату: ты идёшь сегодня – помни, что тебе захочется пойти завтра и послезавтра. Веди себя в увольнении достойно, чтобы у меня не возникало повода лишить тебя увольнений. Я тебе доверяю, не подведи меня. И солдаты старались, никаких проблем никогда не было.
И сейчас, когда прошло 46–47 лет, я хорошо помню то время. Шла война, Красная Армия гнала немцев туда, откуда они пришли. Когда наши войска вышли на советско-румынскую границу, из нашей части и гарнизонов, начали отбирать старослужащих довоенного призыва для отправки в погранвойска. Мне тоже хотелось поехать, но меня не взяли. Из своего гарнизона я отправил 12 человек, вместо них получил новое пополнение из госпиталей. С этими солдатами пришлось повозиться, т. к. дисциплины у них не было. Они  считали, что раз они пришли с фронта, то им можно больше, чем остальным. Мои и старшины замечания принимали как придирки. Отвечали: мол, иди пороху для начала понюхай, а потом меня учить будешь. Приходилось объяснять, что мы сидим тут не по своей воле. И служим там, куда нас послала Родина. Пошлёт на фронт, поедем и будем воевать. Кроме того, эту работу в тылу тоже кто-то должен делать. Короче говоря, ситуацию переломили быстро, и всё встало на свои места.
В январе 1945 года к нам в часть прибыл представитель из Москвы для отбора ста человек на службу в московскую милицию. Из моего гарнизона он отобрал 8–10 человек, я тоже хотел поехать. Он записал и меня, и даже пообещал устроить меня в милицейскую школу. Но, увы, и тут не вышло. Меня оставили. До этого в июле 1944 года меня и ещё 6 человек должны были отправить на учёбу в Свердловскую школу СМЕРШ. Были готовы все документы, а в день отъезда к нам прибыл начальник политотдела, узнал, что меня отправляют, верещал как резаный. Отменил приказ, и меня оставили. Видимо, и в этот раз он тоже постарался. А я очень хотел учиться, хотел стать офицером. Из-за того, что я был секретарём партийной организации то роты, то гарнизона, меня никуда не хотели отпускать. Я потом встречал ребят, с которыми должен был ехать, они к концу войны уже все были майорами, а я так и оставался старший сержант, вечно замещающий офицерские должности, с семью классами образования, которые и те толком не окончил. Числились только на бумаге. Я год исполнял обязанности начальника гарнизона, будучи старшим сержантом, хотя это должность офицерская, и везде её занимали обычно ст. лейтенанты. Но из-за моей партийной работы мне очень доверяли, это, с одной стороны, помогало, но и одновременно мешало. Я старался. Гарнизон, в который меня назначили начальником, занимал последнее место в части по боевой и политической подготовке, а уже через шесть месяцев мы заняли третье! А к весне второе! Вот так мы работали со старшиной Куликовым из Калинина (Тверь) и четырьмя командирами отделений. Конечно, меня никто никуда отпускать не хотел.
Но были и неприятные случаи. Хоть армейский коллектив – это семья, но почти в каждом коллективе есть люди, которым семейные ценности нипочём. Был у меня солдат Васильев 1940 года призыва, он часто ходил в город в увольнение и завёл там девушку-парикмахера. Как-то 31 декабря он сообщил мне, что не здоров, и попросился в санчасть. Я отпустил его в 11 часов дня. Прошло четыре часа, его нет. Вот уже и 18 часов, его нет. Ему уже и на пост пора заступать, а его всё нет. Звоню в санчасть, там отвечают, что был, что освобождения ему не дали, и он ушёл в 16 часов. Я доложил о случившемся командиру. Тот приказал мне организовать его поиски. Я послал в город двух солдат, один из них командир отделения, в котором служил Васильев. Они пришли в 24 часа и доложили, что Васильева не нашли. Я доложил об этом командиру и попросил отпустить меня на поиски пропавшего солдата. Командир согласился. Со старшиной Куликовым утром мы пошли по известным нам адресам, и одна девушка сообщила нам адрес той самой парикмахерши, с которой встречался Васильев. Васильева мы нашли в доме лежащим в постели с парикмахершей. Увидев нас, он растерялся, а нас взяло такое зло, что мы не знали, что с ним сделать. Приказали ему одеться, и повели его сразу к командиру части. Командир назначил ему десять суток ареста и отправил Васильева на гауптвахту. Вот так один человек испортил встречу Нового года целому гарнизону. Прошла неделя. 7 января вечером мне звонит командир части и приказывает прибыть к нему. Я оделся и пошёл в штаб. Перед входом в штаб стояла серая лошадь, запряжённая в сани. Я вошёл в штаб, доложил командиру о прибытии и увидел у командира старика в тулупе. Командир говорит мне: «Знакомься, это Степан Иванович, он из села Позелы, его внучка выходит за Васильева замуж, и он просит отпустить его на свадьбу». Командир сказал также, что он дал старику согласие и что Васильева отпустит. И попросил меня взять кого-нибудь из солдат и сопроводить Васильева для проведения этого мероприятия, одного он его отпустить не может. Я согласился. Дали команду дежурному привести Васильева. Через какое-то время его привели. Командир сказал ему, что он совершил воинское преступление и что его следовало бы отдать под трибунал, но он пожалел его и дал вместо этого 10 суток ареста. И вот приехал дед и просит отпустить его на свадьбу. Он пошёл навстречу старику и просьбу его удовлетворяет. Только с одним условием, что с ними поедут Сычёв и ещё один солдат, и чтобы там был полный порядок. «На всё про всё даю вам всем двое суток отпуска, иди приводи себя в порядок и езжайте». Степан Иванович сказал, чтобы мы приходили в тот дом, из которого 1 января забирали Васильева.
На свадьбу я решил взять своего лучшего друга Чапова из 9-го гарнизона. Он был из-под Челябинска. Короче говоря, одевшись по парадному, зимняя форма у нас была – шапка, шинель, диагоналевая гимнастёрка, тёмно-синие брюки и хромовые сапоги, – втроём мы пришли к дому, который нам указал дед. Там нас встретили Степан Иванович и его внучка-невеста Васильева. Было примерно девять часов вечера. Впятером мы сели в сани и поехали в село Позелы, до которого было 18 километров. Ехали мы через лес по узкой санной дороге, мороз градусов 30, и снега очень много. Небо было ясное, звёздное, вокруг всё искрилось, снег скрипел под санями. Чтобы не замёрзнуть, мы прыгали с саней и бежали за ними, затем опять садились, и примерно к 12 часам ночи достигли пункта назначения – село Позелы.  Подъехали к дому. Дом оказался большим, с четырьмя окнами на улицу, двор огорожен высоким забором, во дворе залаяла собака. Открыв калитку, нам навстречу вышли две женщины и проводили нас в дом. В сенцах нас стали раздевать. Когда мы сняли верхнюю одежду, нам тут же поднесли по стакану водки. Мы выпили, закусили и прошли дальше в дом. Он оказался полным народа. За накрытыми столами вдоль стен на лавках сидели люди и среди них 15–20 девушек. Мы сразу же начали знакомиться, отпуская при этом шутки и комплименты. Я обратил внимание на одну седовласую, но ещё не старую женщину, которая активно  включилась в разговор с нами, подсел к ней. В шутку спросил, кто её так накрасил. Она ответила, что это натуральная седина, а ей всего 21 год. Она и некоторые её подруги пережили блокаду Ленинграда, их после блокады направили сюда на работу в колхоз. Потом в ходе общения стало понятно, кто из девушек местные, а кто из Ленинграда. Местные были более раскрепощены и развязны. Они раньше никогда не видели солдат в погонах. Погоны были введены весной 1943года, а стали мы их носить с осени, по ходу их изготовления. Мы получили их незадолго до Нового года. И вот девушки с удивлением рассматривали их на наших плечах и трогали их руками.
Через час пришли молодые, а за ними ещё гости. И началась настоящая деревенская свадьба, в которой я впервые принимал непосредственное участие. Раньше я всё это видел со стороны или из-за печки, а тут впервые в качестве гостя. Молодые встали перед иконами, рядом сваты и свахи с близкими родственниками. Помолились богу, жениха с невестой благословили, они по очереди поцеловали икону, и им надели кольца. После они поцеловались, и им начали дарить подарки. Подарками завалили весь угол комнаты. Чего там только не было! Дарили вещи, отрезы тканей, предметы быта, ну и конечно, деньги. Мы подарили красивый альбом. Потом всех пригласили к столу. С накрытых столов сняли скатерти, и мы увидели море разнообразной еды и закусок. Не было там, если только, птичьего молока, был даже сахар собственного изготовления. Нас рассадили между девушками, так что я и справа и слева оказался под опекой. Сколько было водки! Только выпьешь стакан, тебе уже то одна девушка, то другая наливает новый. Ешь, пей, сколько хочешь, даже не верилось, ведь идёт страшная война, люди умирают, в том числе и от голода, а тут такое изобилие. У людей в этой деревне с продуктами проблем не было, в этом мы убедились на второй день нашего пребывания в Позелах. Пели, плясали, гуляли до 5–6 утра, потом стали расходиться, ведь людям надо было работать, заниматься хозяйством. На отдых нас отвели в другой дом, постелили на полу на соломе одеяла и дали ещё одеял, чтобы укрыться. В доме было темно и тепло. И вдруг в дом забежали девчонки, человек восемь, и со смехом залезли к нам под одеяла. Что тут началось! Многие из них были эвакуированы, некоторые успели побывать замужем. Короче, поработали изрядно «с голодухи» и они, и мы. Деревня была дворов 15–18, из мужиков старики да пацаны, а тут мы подвернулись. Вот и  вымотали они нас изрядно. Примерно через два часа всё закончилось. Девчонки принесли с кухни водки и закуски, мы все вместе ещё выпили, вышли во двор, подышали свежим воздухом – и опять на солому, и опять началось всё сначала. Потом еле уснули, уж больно девки оказались с большой потребностью. Проснулись мы одни часа в два дня, девчонок уже не было. Привели себя в порядок и пошли в дом. Там немного перекусили и отправились теперь к жениху в дом. Там нас тоже ждали столы и море водки с закуской. У жениха опять танцы, в общем, гуляли мы до 12 часов ночи. Спать пошли туда же, на солому, куда спустя какое-то время явились эти же девчонки…
 На третий день мы уже так не гуляли, а пошли посмотреть деревню. Этот маленький колхоз оказался очень зажиточным. Председателем там был дед лет 65, из машин один маленький  колёсный трактор, на котором работали две девушки и какой-то старик, ну и были у них лошади, конечно. Вечером мы стали собираться назад в Ижевск, сели ужинать, выпили на дорогу в меру, да и вообще можно сказать, на свадьбе вели себя достойно. Приблизительно в 19.00 к дому на той же серой лошади, запряжённой в сани, приехал Степан Иванович. Провожали нас всем посёлком. За двое суток мы стали им как родные. Ко мне привязалась одна девчонка, звали её Лена. Но ничего не поделаешь, пришлось расставаться. Мы тронулись в путь, через два-три километра Васильев вдруг решил вернуться назад за водкой. Да так разошёлся, то нам с Чаповым пришлось его хорошенько побить. Только после этого он успокоился, и мы благополучно вернулись в гарнизон. Васильев продолжал чудить, и мне потом  пришлось отправить его на фронт в заградотряд. Больше я его не видел, о его судьбе мне ничего не известно. В Позелах я бывал ещё несколько раз, когда с солдатами мы совершали лыжные марши, встречал там Лену, мы с ней потом даже переписывались, но дальше дело не пошло, и дружба наша закончилась.
 Был ещё такой случай. Осенью 1944 года ко мне в гарнизон из 5 гарнизона перевели солдата, призванного из запаса, еврея по фамилии Райхман, ему было 45 лет. Сам он был из Гомеля. Жену его и двоих детей расстреляли немцы. Примерно в январе 1945 года его вызвал к себе командир части Усанов. Он ушёл и пропал, я заволновался. Хотел было уже звонить в часть. Вдруг звонит телефон, я снимаю трубку, на том конце провода человек представляется Председателем военного трибунала полковником Ермаковым и сообщает, что Райхман находится у него на квартире и просит меня прийти к ним. Я напрягся, позвонил командиру. Усанов успокоил меня, сказал, что он в курсе событий и что надо просто сходить и забрать Райхмана. Мы со старшиной быстро оделись, надели на босу ногу валенки, взяли пистолеты и пошли по вышеуказанному адресу. Нашли квартиру, Ермаков открыл нам дверь и пригласил войти. Квартира была трёхкомнатной с большим залом, посреди которого стоял большой стол, за которым сидело человек 25 мужчин и женщин. Все они были евреями. На столе стояли коньяк, водка и закуски. Многих сидящих за столом я знал: это было начальство с охраняемого нами завода и работники горкома партии города Ижевска. Нам стало неловко, но нас успокоили, сказав, что тут идёт помолвка молодого инженера и работницы Верховного Совета. Усадили нас за стол и налили по стакану коньяку. Мы выпили, и так три раза. Недалеко от нас сидел Райхман. Рядом с ним женщина, она представилась – Румой (?), главным санитарным врачом г. Ижевска, сказала, что Райхман её давний друг и что она тоже из Гомеля, тут находится в эвакуации. Гулянка закончилась часов в 12 ночи, под её конец кто-то предложил оказать Райхману материальную помощь. И все дружно стали кидать на стол деньги. Набралась достаточно приличная сумма, в несколько тысяч рублей. Райхман взял эти деньги и положил себе в карман. Нам дали бутылку водки и коньяку, и мы отправились в гарнизон, пришли около двух часов ночи. Вот так евреи помогают своим и держатся друг за друга. А нас позвали как его непосредственных начальников, чтобы мы знали, кто он и с кем знаком. После этого, через три дня, командир части дал Райхману 12 суток отпуска, из которого он приехал только через месяц, и никто ему слова не сказал.
И мне приходилось крутиться и заводить полезные знакомства. На заводе работала зам. коммерческого директора, симпатичная стройная молодая девушка, звали её Аня. Одевалась всегда хорошо, обычно ходила в берете, перчатках, кожаной куртке и красивых хромовых сапогах. Я всё искал повод с ней познакомиться, мне нужен был хром для сапог. А она, кроме всего прочего, заведовала складами, где он в числе прочего сырья хранился. Я стал интересоваться у знакомых девушек с завода, где она проводит свободное время, чтобы встретиться с ней в непринуждённой обстановке. И такой случай представился. Мои знакомые кладовщики были приглашены на вечеринку, куда также была приглашена Аня. Они пригласили и меня. Пришёл я туда со знакомой девушкой. Там мы как обычно выпивали и танцевали. Пару раз я приглашал на танец Аню. Затем я проводил девушку, с которой пришёл, домой и быстро вернулся назад. Тут уже плотно занялся Аней, в конце вечеринки она согласилась, чтобы я проводил её домой. Пришли к её дому, постояли, поговорили, и она пригласила меня зайти к ней в гости. Дома она достала бутылку водки и какую-то нехитрую закуску. Выпили, ещё какое-то время пообщались, и я остался у неё на ночь. Проснулись рано утром, так как мне нужно было идти проверять посты, а их было 11. У меня был всегда такой порядок, я их проверял по графику – всегда в одно время и заодно тогда, когда мне нужно было по личным делам идти в город и обратно. Делал я это по пути, и у личного состава создавалось впечатление, что я всегда на месте и в любое время могу их проверить. Даже если меня кто-то из начальства начинал искать, меня не было на месте, старшина говорил, что я проверяю посты. И не поверить этому было невозможно, ибо я их действительно проверял, уходя в город и возвращаясь обратно в гарнизон.
Вот так появилась у меня ещё одна знакомая девушка, Аня. Дружили мы с ней по-настоящему. Естественно, я получил, что хотел. Через какое-то время она мне выписала три скатки хрома для ремонта солдатских сапог. Что-то кому-то подремонтировали, но самое главное – Райхман пошил отличные сапоги себе, Ане, мне, старшине, командиру части и его жене. Все были очень довольны.
Хорошие отношения у меня сложились с поварами, так как наш гарнизон располагался в одном здании со столовой. Там же размещался душ с паром, и мы, и солдаты могли мыться каждый день. Готовили в столовой вкусно, разнообразно, и ещё давали каждый день сто грамм водки. Повара, когда мы приходили на завтрак, обед или ужин, всегда звали нас со старшиной к себе, и мы ели у них на кухне. Наливали нам по стакану водки, сами пили по половине. После приёма пищи мы шли спать, часовой, если что, всегда разбудит.
 Примерно в январе-феврале 1945 года меня как парторга и ещё 12 солдат направили в г. Казань для участия в конференции от нашей дивизии. С собой я взял солдата, у которого в Казани жили родственники, сопровождающим назначили майора Воронцова. В Казани Воронцов отпустил меня с Салфундиновым к нему домой. Проехав Казанский кремль, свернув на улицу, где стоят деревянные домишки, мы вышли на берег Волги. Там вдоль берега стояли дома на сваях, к которым были привязаны лодки. Подошли к дому Салфундинова, там нас встретили его родственники. Их радости не было предела. Накрыли стол, гуляли до утра. Утром пошли назад в часть и на конференцию. Вечером обратно к Салфундинову, и опять веселились до утра, а на следующий день мы уехали обратно в Ижевск. Вот так мне удалось во время войны побывать в Казани.
Весной 1945 года меня вызвали в штаб части. Захожу к командиру, смотрю – у него сидит командир дивизии полковник Желтов. Я доложил о прибытии как положено по форме, мне предложили сесть. И командир дивизии мне говорит: «Помнишь, Сычёв, я не пустил тебя в школу СМЕРШ? Так вот тебе представляется возможность выучится и стать офицером». Я согласился, хотя многие отказывались, все хотели быстрей демобилизоваться и уехать домой. Было ясно, что вот-вот война кончится, скоро падёт Берлин. Мне ехать было некуда, дома меня никто не ждал, из имущества у меня был только вещмешок. Мне нужно было как-то выбиваться в люди, учиться, а это был шанс.



   

                Глава пятая

                ПОВОРОТ НА 180 ГРАДУСОВ
               
Итак, 15 апреля 1945 года меня и ещё пять человек неожиданно вызвали в штаб части. Там нам объявили, что решением командования нас направляют на учёбу в Саратовское пограничное училище. За несколько дней я передал дела, попрощался с товарищами, в Свердловске снялся с казарменного учёта и вместе с товарищами выехал в Саратов. Была и радость, и одновременно печаль. С одной стороны, радовало то, что я, наконец, смогу стать офицером, с другой – предстояло расставание с близкими мне людьми. 
В Москве к нам присоединились ещё человек 15 из разных областей Сибири и Урала. И вот мы сели в поезд и поехали в Саратов.  В это время навстречу нам шли бесконечные санитарные поезда, мы часто стояли на полустанках, уступая им дорогу. Заканчивалась война, шла битва за Берлин, но накал боев не угасал. Второго мая нам в поезде сообщили, что наши войска взяли Берлин. Мы это дело хорошо отметили, и вновь в путь. 9 мая 1945 года наш поезд в очередной раз встал – на станции Циганок перед городом Балашов. Я спал на третьей полке, во сне слышу – по вагону пошло какое-то возбуждение, но не придал этому значения, подумал, что в вагон зашла какая-то шумная компания. Лежу дальше в полудрёме и вдруг слышу: меня будит дед, который ехал с нами и своей женой. Будит и говорит: «Сынок, вставай. Победу проспал!». Я окончательно проснулся и сел на полке, свесив ноги. В вагоне началось ликование со стрельбой. Я слез с полки. Все вдруг стали обнимать и целовать друг друга, особенно досталось нам, военным. Заиграла гармонь, в проходах вагона  начались танцы. Дед крикнул бабке: « Мать, доставай на стол  всё, что у нас есть!». Бабка выложила на стол булку хлеба, шмат сала, варёную картошку и огурцы, а дед достал четверть с самогоном. За столом нас собралось человек десять, все достали кружки, дед разлил самогон, и мы выпили за Победу. Четвертную трёхлитровую бутылку распили быстро, несмотря на то, что самогон был очень крепким.
И вот примерно в шесть утра 9 мая 1945 г. с песнями и плясками мы приехали на вокзал в г. Саратов. Поезд  встречало море народа! Я не успел выйти из вагона, как ко мне подбежала молодая женщина, в одной руке у неё была бутылка водки, а в другой деньги. Она вцепилась в меня, стала меня обнимать и целовать. К ней подбежали ещё три девушки. Тут уже вышли мои товарищи. Девушки стали звать нас к себе домой, отметить Победу. С остальными ребятами было то же самое. Мы быстро посовещались и решили, что все соберёмся в девять утра у ворот училища. А пока время есть, погуляем. Девчонки привели нас в какую-то квартиру на берегу Волги. Пока мы приводили себя в порядок, девчонки накрыли на стол. Мы достали из чемоданов оставшиеся хлеб и консервы. Сели, нас было трое, а их четверо.  От возбуждения по дороге мы даже не познакомились, знакомиться пришлось уже за столом.  Включили патефон, выпили и закусили. Потом девчонки куда-то бегали ещё за водкой, мы опять выпили и отправились в училище, предварительно договорившись, что придём к ним при первой же возможности.
 Все двадцать человек к училищу пришли вовремя. Доложили дежурному о прибытии, он показал нам, где мы можем оставить на время свои вещи, и отправил нас в столовую. Там уже шёл митинг. Выступал начальник училища, фамилию я не помню. Он поздравил нас с Победой и пригласил за столы, которые уже стояли накрытыми. Все прокричали: «Ура! Ура! Ура!».  Мы сели, каждому полагалось 200 грамм водки. Начальник училища произнёс тост, опять поздравил нас и в заключение в честь такого события всё училище, за исключением наряда, отпустил в увольнение до девяти утра следующего дня. Мы позавтракали и пошли к девчонкам на квартиру. Все они были на месте. И пошла гулянка! Водкой поили нас девушки, у нас денег не было. Гуляли примерно до 16 часов вечера, потом легли спать. Вечером проснулись, город погуляли по городу, ещё выпили и снова легли спать. Утром пришли в училище, а там нас ждёт сюрприз! От дежурного мы узнали, что нас перенаправляют в Харьковское пограничное училище.
В отделе кадров мы получили проездные документы – и вновь в путь. В Харьков мы уехали, даже не попрощавшись с нашими новыми подругами. Так для меня закончились четыре военных года. Судьба меня вела так, что на войну я не попал, желание мачехи не исполнилось. Я не стремился на фронт, я решил: пусть будет, как будет, отправят – буду воевать, да и от меня вообще ничего не зависело, тогда многие писали рапорта, но почти никого по желанию не отправляли, ведь нашу работу тоже кто-то должен был делать.  Меня не убило, не ранило, а наоборот, эти военные годы пошли мне на пользу: я возмужал, много чему научился и многое увидел.
В Харькове на мандатной комиссии вопросов ко мне не было, было только пожелание, чтобы я поднимал свой образовательный уровень, ведь в документах значилось, что закончил я всего семь классов (а на деле было вообще шесть). И, несмотря на это, я был зачислен на курс политсостава.
Примерно 15 мая нас, человек сто, из Саратова приехало в Харьков. Город был сильно разрушен, на центральной площади стояло много разбитой немецкой техники. Училище находилось на площади Шевченко. Учебный корпус училища был цел, так как его успели отремонтировать, остальные корпуса были разрушены до фундамента. В учебном корпусе мы и жили, и питались, и учились. Спали на первом этаже на двухъярусных кроватях. Всего курсантов было около 1000 человек. На окраине Харькова находились конюшни, в которых держали лошадей, за каждым курсантом была закреплена лошадь, мы ими занимались. Во время разбора завалов в одном из подвалов мы нашли труп красноармейца. По медальону установили его личность. Мы его похоронили и поставили памятник с табличкой.
С 1 июня 1945 года у нас начались занятия. Большую часть занятий мы проводили в полях, изучая военную науку. Стояла сильная жара, а мы бегали с планшетами туда-сюда, от одного рубежа к другому. Много времени уделялось и политическим занятиям. Мы изучали краткий курс «Истории КПСС» и премудрости партийной работы.  Время летело день за днём. В город в увольнения нас не отпускали, никакой личной жизни не было. Однажды нас всем курсом повели на стадион. Там играли в футбол какие-то звёздные футбольные команды. На стадионе я познакомился с девушкой по имени Оксана. Она мне очень понравилась, нас, наконец, обещали отпустить в увольнение, и я назначил ей свидание. Но увольнение нам не дали. И Оксану я больше никогда не видел, хотя не терял надежды встретить её в городе, но не сложилось.
Однажды на площади у нашего училища высадился цыганский табор. Своими шатрами и кибитками они заняли почти всю площадь. А мы каждое утро на зарядке бегали вокруг этой площади. Пришлось бегать и вокруг табора.  Мы на бегу часто заглядывали к цыганам в шатры. Нам было интересно, как устроен их быт. Представляете: в 6.30 утра вокруг табора начинает бегать 1000 человек, и почти каждый хочет посмотреть, что там в шатре. Тем более впереди бегущий уже заглянул, и ему смешно. Только цыганам было не до смеха. Они бурно выражали своё недовольство, но в целом относились к нам хорошо. Недалеко от нас стоял огромный дом, его тоже восстановили, и в нём располагался запасной офицерский полк. Местные между собой его называли «Дом женихов». Офицеры этого полка вели разгульную жизнь, пьянствовали, играли в карты, заводили романы с женщинами и часто играли свадьбы, выбирая в жены лучших женщин Харькова. Женщины, по понятным причинам, принимали ухаживания офицеров и с радостью выходили за них замуж. Бурную жизнь офицеров мы наблюдали каждый день, проходя мимо их полка на занятия и с занятий.  Не думаю, что это тогда было нормой, ведь я служил во многих гарнизонах и такого разгула нигде не встречал. Каждый день после вечерней  проверки нас выводили на площадь, на вечернюю прогулку. Там мы ходили строем и пели песни. Развлечений в то время у людей не было, и харьковчане собирались на площади нас послушать. В нашем дивизионе запевалой был я, в другом – Фима Шпарев. Как, бывало, запоём, людям радость и у самих душа радуется! Песни пели разные, например: «Ой, сама я друга повстречала», «Партизанская», «Катюша», « В чистом поле, поле под рекой» и многие другие. Без песни мы никуда не ходили и не ехали, так было заведено в армии в ту пору.
Напротив нашего училища стали мостить булыжную дорогу.  Мостили пленные немцы, собственно, они же и восстанавливали Харьков в том числе.  Мы, да как я заметил и вообще военные, испытывали к ним враждебные чувства, а вот местное население, на удивление, наоборот – приносили им хлеб, картошку и другую еду. Мы их ругали, а они отвечали нам, что это люди, и они не виноваты, что Гитлер послал их на войну. Вот такие повороты судьбы. Народ быстро всё простил.
Как-то вечером перед сном мы вышли на балкон, кто-то курил, а кто-то просто смотрел на город. Передо мной спиной к площади стоял мой товарищ, он был из кремлёвских курсантов. Вдруг он как вскрикнет, поворачивается ко мне спиной и говорит:  посмотри, что там у меня. Я глянул, а у него там между лопаток торчит наполовину вошедшая в спину пуля от винтовки. Пуля, видно, была шальной и попала в него на излёте. Я выстрела не слышал, но другие говорили, что слышали, но не придали значения. В городе и окрестностях тогда постреливали. Парня отправили в санчасть и пулю вытащили, обошлось без последствий.
Был ещё случай. В один из воскресных дней нас отправили на прополку картофеля, поле было километров за 30 от Харькова. Мы позавтракали, наполнили фляги питьевой водой и стали готовиться к отъезду. Ехали двумя партиями на двух машинах. Приехали на поле, картошку пропололи и окучили и стали собираться в училище. Первая партия уехала, а мы стали ждать, когда машины вернутся за нами. Часов в пять вечера машины пришли, мы сели и поехали. Прибыли в училище как раз к ужину. На ужин была, в том числе, жареная рыба – лещ. Мы поели и легли спать. Утром оказалось, что около тридцати человек сильно отравились, да так, что не могли ходить.  Врачи приехали в казарму и стали бороться за жизнь курсантов на месте. Вызвали и представителей МВД. Они стали проводить проверку и выяснили, что часть рыбы хранилась в какой-то посуде, в которой нельзя хранить продукты. Рыба впитала в себя какие-то вредные вещества или окислилась, я в этом не разобрался. И вот часть людей получила серьёзное отравление. Благо никто не умер, всех вскоре медики вернули в строй.
Но этот случай не послужил уроком. Произошёл и второй эпизод массового отравления. К нам в столовую однажды привезли мясо кроликов. Для того чтобы оно не испортилось, его засыпали каким-то порошком. Повара этот порошок смыли, а мясо приготовили на обед. Спустя несколько часов курсанты массово стали жаловаться на отравление. В этот раз всё было гораздо серьёзнее, два человека долго находились между жизнью и смертью. Но всё обошлось. Нам повезло, что наш дивизион находился в это время в полях на учёбе. Потом мы узнали, что этими кролями траванули ещё несколько частей в Харьковской области.
Во время учёбы мы часто жили в палатках в полях под Харьковом. Там обширные степи, лесов нет, а тогда были большие колхозные фруктовые сады. И вот мы, курсанты, выбрав днём азимут на такой сад, ходили ночью за яблоками. Собирали группу из двух, иногда и десяти человек, брали мешки и шли. Приходилось топать ночью по пять-семь километров. Подойдя к месту, сначала обходили сад, чтобы сориентироваться, а уже потом заходили внутрь и набирали яблок. В лагерь возвращались без опаски, так как охраняли его такие же курсанты. Как только яблоки заканчивались, мы шли в другой сад, и так по кругу. Были и развлечение, и польза.
 Помню, в тот год был очень тёплый сентябрь, и где-то в первых числах мы возили в училище уголь на грузовой машине. И вот, сделав несколько ходок и выгрузив уголь в училище, мы поехали обратно на угольный склад. Ехали в кузове. Нас было пятеро – я и ещё трое курсантов сидели на лавках, а двое стояли, держась руками за кабину. Не проехав от училища и двух кварталов, водитель вдруг резко затормозил. И один из стоящих в кузове курсант не удержался и, перелетев через кабину, упал на мостовую. Когда мы подбежали к нему, он был без сознания. Посадили его в кабину и отвезли в санчасть. Там он умер, не приходя в сознание. За телом приехала мать. От неё мы узнали, что её второй сын и муж погибли на войне, и теперь она осталась совсем одна. Незавидная судьба. Командование выделило ей машину и курсантов в сопровождение, и они поехали его хоронить.
Наступил октябрь, нам сообщили, что нужно готовиться к выпускным экзаменам, так как вышестоящим командованием принято решение выпустить нас досрочно. Вместо декабря мы сдали выпускные экзамены в конце октября и стали ждать присвоения нам воинского звания – лейтенант. А тут вдруг тревога, приказ привести училище в боевую готовность. Мы получили автоматы, по сто двадцать патронов к ним, паёк на пять суток и всё, что полагалось в таком случае. В полной боевой выкладке в недоумении мы выстроились на плацу.  Начальник училища объявил нам, что принято решение направить нас на Западную Украину для борьбы с бандеровцами, которые оказывали активное вооружённое сопротивление Советской власти. Строем мы двинулись в сторону вокзала. Там на вокзальной площади мы встретили курсантов ещё двух училищ – пожарно-технического и ещё какого-то. Подали два эшелона, и они уехали. Третий с пассажирскими вагонами пришёл за нами. В поезде нас разбили на отделения, как мы и были, только командиров заменили кадровыми оперативниками МГБ СССР. 
Вместо Западной Украины нас привезли под Краматорск и начали «выбрасывать» из поезда вдоль железной дороги: поезд просто замедлялся, и мы выпрыгивали отделением на землю. Там нас уже ждала группа железнодорожников, которой нас придавали для усиления. Тут же на месте нам поставили задачу, что мы должны охранять железнодорожное полотно. От оперативника мы узнали, что в два часа ночи по этой дороге пройдёт поезд, в котором будет ехать Сталин. Мы заняли указанные посты и приступили к охране дороги. В два часа ночи с разницей в двадцать-тридцать минут проследовали два состава. Чекист поблагодарил нас за отлично проделанную работу и дал нам отбой. Один из наших ребят жил недалеко от той станции, где нас высадили, и он попросил оперативника разрешить нам сходить к нему домой. Опер согласился и отпустил нас до 12 часов дня, сообщив, что в двенадцать часов пойдёт состав, который будет собирать наше училище, разбросанное по участку железной дороги, и если что, ждать нас никто не будет.
 Часов в шесть утра мы были на месте. Наш товарищ, звали его Степан, не был дома пять лет. Он попросил нас разыграть его родных и посмотреть, узнают они его сразу или нет. Нас было человек десять, все в одинаковой форме. Короче говоря, мы согласились. Из дома вышел его отец и спросил, чего нам надо. Мы ответили, что хотим у него позавтракать. Он удивился и стал мяться, потом попросил нас подождать и ушёл обратно в дом. Затем опять вышел и пригласил нас войти. Мы зашли, умылись, привели себя в порядок и спросили, не мог бы он за деньги принести нам три бутылки водки. Он взял деньги и вскоре принёс пять бутылок. Мы достали пайки, выложили их на стол, хозяйка к этому времени заварила нам чай. Разлили водку, три раза выпили, закусили, и начался разговор. Хозяин спросил, откуда мы, мы сказали, что из части из-под Краматорска. А он нам отвечает, что у него тоже сын служит, только в Харькове, в пограничном училище сейчас учится, и показал нам его фото на стене. А сын его в это время сидит с нами за столом и тоже слушает и смотрит на свой портрет.
Так за разговорами и закуской прошёл час. И тут вдруг с печки спрыгивает девчонка лет 14–15, подбегает к нашему Степану и давай его обнимать и целовать. Хозяин с хозяйкой застыли в недоумении, а мы начали смеяться. Дивчина поворачивается к родителям и говорит: «Мама, папа, вы что, не видите, это же наш Степан!». Степан встал из-за стола, подошёл к матери, обнял её, потом они подошли к отцу, обнялись и заплакали. Мы перестали смеяться и сами чуть не расплакались. Ведь все были в такой же ситуации, по несколько лет не бывали дома и не видели своих близких.
 Спустя какое-то время мы распрощались с радушными хозяевами и в 12.00, как и договорились, были уже на станции. Там сели в поезд и приехали в Харьков. Так судьба опять отвела меня от участия в боевых действиях, хотя, может быть, борьбой с бандеровцами засекретили настоящую цель поездки. 
В училище мы сходили в баню, затем нас накормили и выстроили на плацу. Перед нами выступил начальник училища, сказал много добрых слов и поблагодарил за отлично выполненное правительственное задание. На наш вопрос, когда нам присвоят офицерские звания, он ответил, что сейчас всем присваивается звание – старшина, а уже на новом месте службы нам будут присвоены звания лейтенантов, и отпустил всех в десятидневный отпуск, не считая дороги. Я быстро получил проездные документы, через сутки был в Гомеле, а через двое уже дома.
И вот спустя  шесть лет я в форме пограничника, в звании старшины, с чемоданом и вещмешком, захожу во двор дома. Калитка открыта, подхожу к двери, на пороге оставляю вещи и захожу в дом. На кухне сидит бабка Марфа, я с ней поздоровался и спросил, где хозяева. Она ответила, что хозяйка на рынке, а хозяин на работе. Бабка Марфа сказала, что если мне нужен самогон, то без хозяйки она мне ничем не поможет, нужно будет прийти позже, когда она вернётся с рынка. Как я узнал позже, после освобождения Новозыбкова в городе было много военных, и предприимчивая мачеха стала готовить и продавать им самогон. Я ответил бабке, что да, мне нужен самогон, но раз так, то ладно, ждать я не буду. Спросил у неё ещё что-то, за разговором прошло минут пять. Брат Дима в это время лежал на печи, он был после ранения, его отпустили из госпиталя на месяц домой. Он слушал, слушал наш разговор, а потом слез с печки и говорит: «Ладно, перестань морочить голову бабке».  Подошёл ко мне, обнял и сказал: «Здорово, Костя!». Бабка Марфа ошалела. Она стала причитать, говорить, что я изменился до неузнаваемости, и она так рада меня видеть. Я занёс вещи в дом и спросил у Димы, нет ли у него чего-нибудь выпить за встречу. Он сказал, что дома ничего нет и что за водкой надо идти на базар. Надо так надо, он оделся, и мы пошли на рынок.
На рынке мы увидели мачеху, она стояла там с бабами и о чем-то разговаривала. Увидев нас, спросила у Димки, куда он идёт. Дима ответил ей: «За “молотовкой” из-под бешеной коровки». Тут слышу – какая-то женщина спрашивает у мачехи: «А где же старший?». Мачеха ответила, что я в Харькове.  Я в этот момент стоял рядом, она не узнала меня. Тогда вдруг я ей говорю: «Не переживайте, война уже кончилась, раз в Харькове, значит, живой. Скоро приедет». Она посмотрела на меня и промолчала. Она опять не поняла, кто перед ней стоит и кто к ней обращается. Мы пошли дальше, пришли на Конную площадь и там увидели двоюродного брата Лазаря Марковича (другого, не того, кто погиб, погиб Лазарь Павлович). Он стоял у повозки и с кем-то разговаривал.  Димку он поприветствовал, а меня тоже не узнал. Димка спросил: «Лазарь, у тебя выпить есть?». Тот удивился: «Вы выпить хотите?». Димка ответил утвердительно. Лазарь предложил нам сесть на телегу и откуда-то, я уже не помню, достал бутылку водки, кошель с салом и хлебом. Стакан был один. Сначала выпил Дима, потом я, а потом Лазарь налил себе. Лазарь спросил у Димки: «А кто это с тобой, познакомь с другом!». А Димка  говорит: « Ну, ты чего, Лазарь? Неужели не узнаёшь! Это же брат наш, Костя!». Тот, конечно, растерялся от неожиданности, а потом вдруг как даст мне кулаком в бок со словами: «Ты что, Костя! Да разве же можно так шутить!». Мы обнялись и уже по-братски поприветствовали друг друга. Лазарь достал ещё одну бутылку, и мы снова выпили. После он помог нам купить ещё две бутылки водки и сала. Дал хлеба, и мы распрощались, договорившись, в какой день пожалуем к нему в гости.
  Подходя к дому, мы увидели, что во дворе на лавочке сидят мачеха с отцом. Мы зашли во двор, мачеха уже, естественно, поняла, кто я, и шутливо спросила отца: « Ну что, Гриша, узнал сына?». Тот также отшутился, сказав,  что для верности надо бы у меня на шее родинку посмотреть. Мы поприветствовали друг друга и прошли в дом. Дома белой скатертью был накрыт стол, на нём стояли водка и различная закуска, было видно, что на стол собрали самое лучшее из еды, что была в доме. Мачеха, отец и бабка Марфа смотрели на меня так, как будто я спустился с небес. Они никак не могли привыкнуть к тому, как я изменился, и не верили своим глазам, что такое возможно. А изменился я, видимо, кардинально, сам это чувствовал. За это время окреп, возмужал, по внешнему виду был «кровь с молоком», да и чувствовал я себя соответствующим образом.
Сели за стол, выпили за Победу, потом за тех, кто не вернулся с войны, потом выпили за нас, живых и здоровых. Представляете моё состояние: я сидел за столом у себя дома, кончилась война, я живой, отец живой, Дима тоже живой. Ему, правда, в отличие от меня пришлось повоевать. Два года он был в партизанах, просидел в болотах, потом с действующей армией в составе партизанского отряда освобождал район и Новозыбков от немцев, с Красной Армией дошёл до Кёнигсберга. Сопровождал гроб с командующим третьим Белорусским фронтом Черняховским для захоронения в г. Вильнюсе.  И вот мы за столом: отец, мачеха, бабка Марфа, Нина, Дима и я, после всего пережитого. Вспомнили всё. И вдруг мачеха встаёт из-за стола, бросается на кровать, над которой висели фотографии Лариона и Маруси, и начинает биться в истерике, крича: «Вот мой сынок Лоречка погиб, а вас, сволочи, ни один чёрт не берёт!». И стала ругать нас с Димой на чём свет стоит.
 Все в ужасе притихли. Я, не вставая из-за стола, обращаюсь к ней спокойным голосом: «Прекрати убиваться. А помнишь, как ты пожелала мне смерти, когда я в армию уходил? Видишь, все пули пролетели мимо меня. Видно, наша мать на том свете молится за нас. Ты пожелала смерти мне, а Бог забрал сына у тебя, получилось, как ты хотела, только чуть по-другому».  Она медленно сползла с кровати, встала на ноги и повернулась к столу. На меня смотрел зверь, который желал кинуться на меня и проглотить. Тут я уже приказным тоном  сказал: «Сядь на место, а если дёрнешься – ты знаешь, что я с тобой сделаю!». Тут же лицо её поменялось, как будто и не было ничего. Она спокойно села за стол, но праздника уже не получилось. Мы с Димой встали из-за стола и ушли. Так красиво начиналась и так печально закончилась наша послевоенная встреча с домашними. Домой мы вернулись после полуночи, вечер провели у друзей. На второй день все, кому надо было знать, знали, что я приехал домой. Старшина, пограничник, целый, невредимый и симпатичный парень. Девчонки мне прохода не давали. Даже те, которые перед армией отвергали меня, теперь проявляли ко мне интерес и настойчивость.
На третий день моего приезда я, отец и Дима пошли в Шеломы. Первый визит, как водится, к дяде Абросиму. Как нас встретили, описывать не буду. Скажу просто: встретили с восторгом! С неподдельной радостью они приняли новость, что вот-вот я должен стать офицером. В Шеломах мы прожили два дня, побывали у всех родственников, особенно тепло нас принимала родная  сестра матери тётя Уля. И тут она растрогалась и сказала отцу: «Гриша, какую же мы совершили ошибку, что после смерти Саши (нашей матери) не женились, я до сиих пор об этом сожалею». Две или три ночи я провёл со своей первой любовью Ниной Цибулько. Муж её погиб на фронте, она осталась одна с маленьким сыном. Её отец и мать во мне души не чаяли, очень хотели, чтобы я на ней женился. Но на тот момент у меня не было уже к ней никаких чувств, я мстил ей за её измены, просто пользовал её, как она когда-то меня.
От родственников я узнал, как они два года жили в оккупации.
Когда пришли немцы, первым делом они взялись за госучреждения, колхозы, совхозы и их имущество.
Колхозы и совхозы ликвидировали, землю и имущество, которое не забрали себе, раздали людям. Абросиму, как я писал выше, достались лошадь и ещё какой-то инвентарь. Тот урожай, который не успели убрать с колхозных полей, немцы разделили между собой и крестьянами. Посадили озимые, подготовили землю на весну. При немцах у Абросима были лошадь, корова, свиньи и куры. Я уже упоминал, что после прихода Красной Армии он отгрузил военным две машины зерна и, по его подсчётам, у него его ещё осталось на два-три года. Так же жили под немцами и другие наши родственники и односельчане.
Мой родной брат Дима в 1941 году в 17 лет женился на шеломовской девушке Насте. Это была симпатичная чернявая дивчина. Когда пришли немцы, Дима пошёл в партизаны. Так как он жил в доме у Насти, пострадала её семья. Немцы планировали уничтожить всю семью – Настю и её мать с отцом. Об этом их предупредил староста нашего села, который помогал партизанам. Семья ночью тайком ушла к партизанам, а немцы сожгли их дом вместе с постройками, имуществом и всем хозяйством.  Из наших близких родственников в армии во время войны служили пять человек: я, Дима, дядя Павел, его сын Лазарь и Евграф. Все, кроме меня и Евграфа, воевали по четыре года. Погиб только мой двоюродный брат Сычёв Лазарь Павлович 1919 г. р. Он умер от ран в марте 1945 г. в госпитале в Польше. Там и захоронен. В армию мы с ним призывались вместе в 1939 году.
Десять дней отпуска пролетели очень быстро. К месту службы я убыл примерно 2 или 3 ноября.  Я приехал в Казань и пошёл в штаб дивизии. Служить меня отправили в Ижевск заместителем начальника того же самого гарнизона, в котором я служил ранее. Ижевск меня встретил мирными буднями, я опять вернулся в этот город спустя восемь месяцев. Было это примерно шестого ноября 1945 года. Ребята, с которыми я уезжал в училище, уже были на месте и исполняли свои обязанности. Меня встретили очень хорошо, приветливо. Командиру доложил о прибытии, он расспросил меня, как дела дома, как родственники, как они пережили оккупацию. Я ему всё подробно рассказал. Проговорили мы долго, ему было всё интересно. В гарнизон я попал к вечеру. Меня встретил начальник ст. лейтенант Фомин. Повар Бойко накрыл нам стол, мы поужинали, распили на двоих бутылку водки и пошли в Ленинскую комнату, где меня должны были представлять гарнизону. Там собрались свободные от службы солдаты. Начальник гарнизона меня представил, я часа полтора рассказывал солдатам, кто я, где служил, где учился, мне было о чём им рассказать. Так началась моя служба уже не начальником гарнизона, а его замом. Я занимался исключительно боевой и политической подготовкой личного состава. В свободное от работы время ходил в кино и встречался с прежней своей девушкой Лидой. Официально женаты мы с ней не были. 1 октября 1945 года Лида родила дочь.
 
Так незаметно прошёл год. В конце февраля 1946 года я с солдатами находился на стрельбище на занятиях. Ко мне прибежал посыльный с запиской, в которой сообщалось, что я срочно должен прибыть к начальнику гарнизона ст. лейтенанту Архипову. Я собрался и убыл в гарнизон. Архипов сообщил мне, что меня вызывают в штаб части. Я спросил, что случилось, а он ответил, что у меня хотел бы спросить. Короче, в неведении я отправился на лыжах в штаб.  Пришёл в штаб, а там начальник части говорит мне, что пришла телеграмма, в которой меня вызывают в штаб дивизии в Казань. Приказал мне получить проездные документы и сегодня же вечером убыть в Казань. И больше никто ничего не знает.
Я в растерянности – что происходит? Пошёл к Лиде, предупредил её, что уезжаю, зачем – не знаю, но ехать надо. Собрался и на вечернем поезде уехал. Прибыл в Казань, пошёл в штаб, там представился начштаба дивизии, сказал, что по приказанию прибыл, жду дальнейших распоряжений. Тот повёл меня к командиру дивизии, полковнику Кохареву.  Зашли, поздоровались, он предложил сесть. Полковник стал расспрашивать меня об учёбе в Харькове, о службе, спросил, женился ли я, я ответил, что нет. Кохарев сказал, что помнит меня по службе, помнит, как премировал меня за картошку, и сообщил, что командованием принято решение отправить меня на службу в Германию. Я опешил, но быстро взял себя в руки и сказал ему, что готов служить там, куда пошлёт меня Родина. Командир дивизии поблагодарил меня за службу и отправил собирать документы. Я пошёл в политотдел, снялся с учёта. Начальник политотдела сказал мне: жаль, конечно, что такие кадры покидают дивизию, но, с другой стороны, он рад, что именно нашим военнослужащим доверяют служить за границей. Получив необходимые документы, я вернулся в Ижевск. Доложил командиру о новом назначении, на следующий день собрал друзей и устроил прощальный вечер. Переночевал я у Лиды, а утром уехал, пообещав, что заберу её, как только устроюсь на новом месте. 
На всю жизнь я запомнил песню, которую мы пели в тот вечер:

                Черёмуха

                Под окном черёмуха колышется,
Осыпая лепестки свои.
За рекой знакомый голос слышится,
Да поют всю ночку соловьи.

Ой ты, песня, песня соловьиная,
До чего ж ты за душу берёшь!
Ведь к любви ведёт дорожка длинная:
Чуть отстал – и вовсе не дойдёшь.

А дойдёшь – от счастья не надышишься,
От признаний нежных, от любви.
Пусть тогда черёмуха колышется,
И поют всю ночку соловьи.

Утром я собрал свои вещи и в сопровождении товарищей пошёл на вокзал, там сел в поезд и поехал на Запад. Грустно было расставаться с Лидой и с товарищами, покидать насиженное место. За эти годы я привык к Ижевску, служба была налажена, я всех знал и был на хорошем счету, оттого и служилось легко. Когда поезд тронулся, подкатил комок к горлу. А на сердце печаль.
На вторые сутки пути я прибыл в Москву. С Казанского вокзала поехал к Марии, её дома не было, была тётя Лиза. Она мне сообщила, что Мария на работе. Оставив вещи, я поехал на Центральный телеграф, где работала Мария. Там нашёл её, и мы вместе поехали к ней домой. По дороге в магазине мы купили всё необходимое для ужина и две бутылки водки. Дома тётя Лиза с сыном Мишей и Марусей накрыли стол. Мы сели ужинать. Вечер провели прекрасно, вспоминали истории из нашей жизни, шутили, смеялись, кажется, вспомнили всех в тот вечер. Спать легли часов в двенадцать ночи. Утром я встал, попрощался со всеми и уехал на  Белорусский вокзал. На вокзале я случайно встретил своих однокурсников по Харьковскому училищу – Волошина, Тулина и ещё двоих, фамилии их уже не помню. Оказалось, что они тоже едут в Кёнигсберг.  Впятером мы пошли в кассы и без проблем взяли билеты в один вагон на поезд Москва – Кёнигсберг. До отправления поезда было время, и мы пошли в магазин, купили продуктов и по паре бутылок водки в дорогу. Вернувшись на вокзал, сели в поезд. 
8 марта 1946 года в 16.00 поезд тронулся и повёз нас на Запад.
Как только поезд выехал за пределы Москвы, мы все собрались в одном купе и стали ужинать. Первый стакан за встречу, второй за тех, кого с нами нет, третий за дружбу – и пошло-поехало. На третьи сутки мы прибыли в Литву. Проехали Вильнюс, Каунас, оказались на границе с Германией, на пограничном переходе. Нас высадили из вагонов, пограничники у всех проверили документы, прошлись по вагонам. Процедура заняла не больше двух часов. Затем нам разрешили занять свои места в вагонах. И вот поезд тронулся, мы пересекли границу. Все с интересом прильнули к окнам. Везде были видны следы ожесточённых боев, всюду бетонные надолбы, траншеи и ДОТы. В полях ещё стояли  подбитые танки, автомашины и другая военная техника.  Проезжая населённые пункты, несмотря на разрушения, было заметно, что немцы до войны жили неплохо. Всюду добротные дома, асфальтированные и мощёные камнем дороги к каждому дому или хутору. В России такого не было.
И вот поздно вечером десятого марта мы приехали в Кёнигсберг. Нас высадили на какой-то товарной станции среди разбитых вагонов. За ними находился вокзал, которым служил на скорую руку сбитый барак из досок. Там, к нашему счастью и удивлению, нас встретил молодой лейтенант, который в кромешной темноте по железнодорожным путям сопроводил нас в часть. Без него нам бы пришлось повозиться. В части нас уже ждал командир батальона подполковник Шпар. У него в кабинете мы познакомились, он расспросил, откуда мы, как настроение – короче говоря, стандартная процедура, положенная в таких случаях. Затем пригласили старшину, потом я узнал, что фамилия у него была Зимин, он нас проводил в один из бараков, в котором нам предстояло провести ночь. Утром Зимин повёл нас в посёлок Шпандинен, ныне п. Суворово. Там в уцелевших домах нас расселили по комнатам. Мне комната досталась в третьем подъезде дома под номером 11.  Комната была 12 или 16 метров, в общем, жить было можно.
Итак, 10–12 марта 1946 года у меня началась новая жизнь на восточно- прусской земле в г. Кёнигсберге.
Молодые одинокие офицеры нашей части жили скромно. Пьяных разгулов не допускали, мы прекрасно понимали, что должны быть примером для солдат, чтобы потом могли что-то требовать с них. В первое время мы вообще занимались только службой, ни в кино, ни на танцы не ходили, на это попросту не было времени. Нужно было вникать в новые условия службы, налаживать быт.
23 сентября 1947 года мне исполнилось 28 лет. Почти все мои товарищи к этому времени обзавелись семьями и при случае задавали вопрос – когда же я найду спутницу жизни и создам семью? И я решил жениться, тем более возраст был уже подходящий. Выбор у меня был огромный, и я стал пристальнее присматриваться к девушкам. Я не сбрасывал со счетов Лиду, тем более в октябре 1945 г. у неё родилась наша дочь Валя.
 Я её никогда в жизни не видел, она родилась и выросла без меня. Я всю жизнь об этом сожалел, но так сложилось, и уже ничего не изменить. Я выслал Лиде все документы для того, чтобы она могла приехать в Кёнигсберг (с 1946 г. – Калининград), но она писала, что родственники категорически против. А я думаю – она не могла меня простить за то, что я не приехал к ней в отпуск.  Но  как там было на самом деле, уже не узнать. Переписку прервал я, так как не было смысла продолжать эту историю, надо было строить свою жизнь дальше.
 У меня был друг, Сергей Порфирьевич Волошин, мы дружили с ним всю жизнь до самой его смерти. Как-то в конце сентября – начале октября на танцах в клубе-бараке завода «Янтарь» он познакомил меня с девушкой на вид 25–26 лет. Девушку звали Ефросинья. Мы познакомились и весь вечер провели вместе. От неё я узнал, что она родом из г. Иванова, после окончания техникума была направлена на работу в Кёнигсберг. Трудилась она на заводе «Янтарь».  После танцев я проводил её до проходной завода. Так, ещё сам того не зная, я встретил свою будущую жену Фролову Ефросинью Васильевну. Мы стали встречаться. В это время у меня была ещё одна девушка, с которой у нас были очень близкие отношения (я писал о ней выше – Маша Гуреева, она работала в столовой). Так шло время, дружил я с обеими и ни на одной из них жениться не собирался. Маше, правда, по пьянке пообещал, но потом отказался.
И вот в один прекрасный момент меня вызывает начальник оперативного отдела подполковник Лукьянченко. В кабинете он с порога начал ругать меня за службу, и всё по каким-то мелочам, на которые все раньше закрывали глаза, а тут он не на шутку разошёлся. Я ему пытаюсь объяснить, а он не слушает и продолжает меня ругать. А в конце вдруг и говорит: «И ещё, Сычёв, прекращай болтаться по бабам, развёл гарем! Ты же коммунист, советский офицер! Короче, прекращай ****ство, или всё для тебя плохо закончится!». Вышел я от него озадаченный. То ли Машкиных рук дело, то ли действительно так далеко зашло, было не ясно. Но я решил, что с холостяцкой жизнью и вправду нужно заканчивать. Первая мысль была – взять невесту из Шеломов, там было много девушек, которых я знал, и из них можно было выбрать подходящую кандидатуру. Но этот вариант быстро отпал, так как все они во время войны находились на оккупированной территории. А жениться на такой мне было нельзя. Думал я, думал и решил жениться на Ефросинье. Я сделал ей предложение, она удивилась. Было видно, что она на это и не рассчитывала, но согласилась. Несколько раз мы ходили в ЗАГС, но по каким-то причинам не могли зарегистрироваться. Наконец, 5 ноября 1947 года мы стали мужем и женой.
Первые пять месяцев жили нормально, а потом она как «выкинет» что-нибудь! Если честно, я даже разочаровался, вот, думаю, дурак! Выбирал, выбирал – и выбрал! Но назад пути уже не было. Жена забеременела, а допустить, чтобы второй ребёнок жил без отца, я уже не мог. Пятого сентября 1948 года у нас родился сын Юра. В декабре 1948-го к нам приехал мой отец, вместе мы отпраздновали Новый год. От отца я узнал, что теперь и ему с моей мачехой жизни нет. Через месяц он уехал, а через два приехал обратно, бросив жену с дочкой Ниной, и остался в Калининграде уже навсегда.
Семейная жизнь омрачалась паталогической ревностью жены. Она ревновала меня к каждому столбу, и это всё сопровождалось ссорами и скандалами. Ладно, если бы я продолжал вести разгульный образ жизни, но нет, всё это было беспочвенно! После Багратионовской школы я стал политработником и уже понимал, что всё, я должен быть примером, и не мог позволить себе в этом плане лишнего. Однажды жена довела меня до такого состояния, что я хотел наложить на себя руки, удержали дети, их к тому времени было у нас уже двое…

Но вернёмся к отцу. Я обязан рассказать о нём более подробно.
Как я уже писал, мой отец, Сычёв Григорий Афанасьевич, родился в селе Шеломы 7 декабря 1889 г. (умер 19 марта 1986 года на 97-м году жизни, в г. Калининграде). В 1897 г., восьмилетним, пошёл в школу, которая появилась в Шеломах только 1895 году. Она была деревянная на высоком кирпичном фундаменте, в 1985 году она ещё стояла. Хотя примерно в 1905–1907 гг. в Шеломах была построена новая школа. До этого учили церковной грамоте, учебниками были церковные книги. Отец окончил три класса, учился хорошо, его заприметил местный пан и предложил родителям отдать парня ему в имение, прислуживать «мальчиком». Его отцу Афанасию пан предложил за это плату – 20 рублей в год. Тот согласился, и пан забрал его сына Григория в имение. Кроме Григория, «мальчиком» пан взял ещё одного мальчишку, тоже из Шеломов. В имении их помыли, постригли, переодели в новые костюмы и разделили обязанности. Моему будущему отцу выпало быть фактически слугой у пана. Он работал в доме и выполнял различные поручения, подавал одежду, обувь, книги и другие мелочи. А другой мальчик помогал на кухне. Прошёл год, пан был доволен Григорием, делал ему подарки на праздники, подарил рубашку и брюки, иногда давал деньги. Имение помещика располагалось в пяти километрах от Шеломов, в Бобовичах. Со слов отца, пан был очень хорошим и умным человеком, много читал, имел большую библиотеку, которую постоянно пополнял новыми книгами.
И вот однажды пан читал новую книгу и разрезал в ней страницы специальным ножичком. Отец сидел рядом и тоже читал книгу, которую дал ему пан. Тут доложили, что к пану приехал сосед, пан попросил отца сходить встретить гостя и привести к нему. Затем пан приказал отцу сбегать на кухню и передать, чтобы принесли вина и закуску. Спустя какое-то время гость уехал, всё прибрали, пан пошёл к себе в комнату читать книгу и на привычном месте не обнаружил книжного ножа. Поискав немного, пан спросил у отца: «Гришка, где нож?». Отец ответил, что не знает. Тогда барин разозлился и сказал отцу, что кроме него в комнате никого не было, и нож взять никто не мог. Позвал управляющего и приказал отца сечь розгами, пока тот не скажет, куда он  дел нож. На конюшне отца высекли так, что он не мог ходить. Его отнесли в баню и бросили на лавку. А в это время пан нашёл нож где-то у себя в комнате. Вызвали врача, отца перенесли в дом, положили в кровать и лечили рубцы две недели. На третью неделю отец начал ходить. Барин попросил у него прощения, сказал, что когда он поправится, купит ему новый костюм и шапку. Но как только отец встал на ноги, он попросил управляющего отвезти его домой. Так и случилось. Отец приехал домой и рассказал всё моему деду Афанасию. Через день к деду приехал пан. Уж как они там разбирались с паном, я не знаю, но отец больше в имение не поехал. Ему было тогда 13 лет.
В школу отец больше не пошёл, а помогал деду Афанасию по хозяйству.
В апреле 1905 года, в 16 лет, отец поехал к братьям в Москву, работать на стройке, так там и работал с перерывами вплоть до 1941 года. Знаю точно, что он участвовал в строительстве Центрального телеграфа в Москве. Так что, если вы будете в Москве на ул. Горького, знайте , что в этом здании есть кирпичи вложенные в стену моим отцом и его братьями – Марком, Назаром, Леоном и Павлом.
В 1905 году Российская империя проиграла войну Японии, и в Москве вспыхнули революционные события. Рабочий класс восстал против царя и его продажных генералов. Отец с братьями принял активное участие в этих событиях. Отрядом, в котором они действовали против власти, командовал известный революционер Ухтинский. Отряд сражался с казаками на баррикадах, которые стояли на Красной Пресне. Когда казакам, в основном состоящим из ингушей и чеченцев, на помощь из Петербурга царь двинул войска, штаб восстания принял решение в целях сохранения людей и оружия прекратить беспорядки. Ночью отряд, в котором были братья Сычёвы, скрытно уехал из Москвы на специально поданном для этого поезде. Отъехав от Москвы  на 100–150 км, оружие забили в ящики и спрятали в лесу. Не доезжая Брянска, остановили эшелон, Ухтинский провёл митинг и распустил всех по домам. Братья вернулись домой по понятным причинам без денег, но заработанные деньги им вернули позже.
В октябре 1905 года в стране опять пошли волнения. Только теперь беспорядки начались и в Новозыбкове. На революционной волне в городе вспыхнули еврейские погромы. Черносотенцы, да и просто лихие люди, грабили город и убивали евреев. Все еврейские магазины и дома были разрушены и сожжены. До погромов численность еврейского населения города составляла 20–30 процентов. Погромы закончились только через трое суток, когда в город вошли казаки генерала Рудова, только тогда удалось восстановить порядок. Рудов обратился к населению с призывом добровольно вернуть уцелевшим евреям награбленное, параллельно велось расследование совершённых преступлений. По всему городу прошла лавина арестов и обысков. Виновных наказывали на месте: кого секли розгами, а кого расстреливали. Об этом ужасе не писали в газетах, и вообще предпочитали не распространяться. Только в период оккупации об этом стало можно открыто говорить.
В 1906 году, когда всё более-менее успокоилось, братья опять вернулись в Москву. Работали на Ходынском поле, Драгомировской заставе и других частях Москвы. В 1907 году пришёл из армии брат Назар, женился. Следом женился Марк. Братья с семьями стали жить отдельно. У отца работы по хозяйству прибавилось.
Осенью 1909 года отца призвали в царскую армию. Служил он на Дальнем Востоке, на Монгольской границе, в городе Троицко-Савске, в 20-м Сибирском полку в десятой роте. Как водится в нашей семье, Сычёвых в армии замечают, заметили и отца, отправили на учёбу в школу младших унтер-офицеров. Учился год. Со слов отца, это было непросто, но он справился. После окончания школы два года он служил старшим инструктором по подготовке молодых солдат.
В 1912 году Монголия перешла под подданство Российской империи, а до этого она была под властью Китая. Россия ввела свои войска в Монголию, туда же отправили отца. Он прослужил в Монголии около года, затем вернулся в свой полк. Был 1913 год. Наступил 1914-й – шёл последний, пятый год службы отца в армии. Он за пять лет ни разу не был дома и мечтал о том, как осенью после демобилизации вернётся домой. Но солдат предполагает, а бог располагает. Первого августа 1914 года началась Первая мировая война. О демобилизации пришлось забыть.
В октябре 1914 года отца вместе с полковником Басовым и ещё восемью офицерами командируют в Москву, для решения вопроса с обеспечением полка амуницией, провиантом, вооружением и боеприпасами. На это дело они везли с собой огромные по тем временам деньги в очень большой сумке. Один офицер подбивал отца завладеть этими деньгами и сбежать в Монголию, но отец отказался и его убедил, что эта идея ни к чему хорошему не приведёт, воспользоваться деньгами вряд ли удастся.
 В Москве отец поехал к братьям, которые жили на квартире на Малой Царицынской улице. Братья Назар, Марк, Павел и Леон с трудом узнали его, ведь прошло пять лет! В Москве отец в делах и заботах провёл две недели. В это время его полк уже подъезжал к Москве. Эшелон прибыл на Старосельский вокзал. В него быстро загрузили всё, что приобрели и получили Басов с командой, и поезд поехал в сторону фронта. В Гродненской губернии поезд остановили на станции Черемхово. Там полк прошёл боевое слаживание, всем раздали оружие, амуницию, отца назначили командиром взвода. Затем сели в вагоны и поехали в сторону Варшавы. Проехали Варшаву, и тут поезд попал под обстрел немцев, эшелон встал, солдаты стали выпрыгивать из вагонов и с ходу вступать в бой. Началось встречное сражение, но, несмотря на то, что немцы застали русских врасплох, последним удалось отогнать их от поезда. Взвод под командованием отца отличился в этом бою. Отец получил ранение в ногу, однако не покинул поле боя, а продолжил руководить солдатами и вести бой. За этот бой он получил Георгиевский крест четвертой степени. Потом, после госпиталя, отец опять попал на фронт, где второй раз был ранен, но уже в окопах. Рядом разорвался снаряд большой мощности, отца сильно контузило, он потерял сознание, и его засыпало землёй. Сколько так пролежал, он не помнит, его нашла похоронная команда по сапогу, который торчал в разбитом окопе из земли. Его вытащили и обнаружили, что он живой. Лечили его в госпитале в Варшаве.
Из Варшавы в санитарном поезде отца повезли в Петроград, но по дороге его и так тяжёлое состояние ухудшилось, и его сняли с поезда в г. Вольске, там он пролежал в госпитале три месяца. Как только отец встал на ноги, его отправили на шесть месяцев долечиваться домой к уездному врачу. Прибыл он домой с сопровождающим, чуть живой, совсем глухой. Но его мать с отцом и этому были рады.
Это было весной. Постепенно он стал восстанавливаться, приходить в себя. К концу лета стал слышать. Осенью отца вызвали на медицинскую комиссию в Новозыбков, признали годным к службе и опять отправили на фронт. Попал в свою роту, воевал в Восточной Пруссии под Тапиау (Гвардейск). Потом немцы начали наступление и погнали русскую армию на восток. Отец отступал до Гродно, где на заранее подготовленной линии обороны наступление немцев удалось остановить. Там отец опять был ранен, пролежал в  госпитале месяц и был направлен в запасной 52-й полк в Полоцк, из Полоцка в Ржев, там пробыли восемь месяцев. Жили сначала на квартирах, а потом построили деревянные казармы. Отец с четырьмя товарищами жил у какого-то купца. Многие солдаты и офицеры полка во время постоя женились.
В это время в стране началась революция. В марте 1917 года, отцу поручили сопроводить группу солдат в Петроград. Когда он ехал обратно, на станции в г. Пскове поезд остановили. Перрон был оцеплен революционными солдатами с красными бантами. Поезда не пропускали. Отец вышел на перрон прогуляться и увидел, что на первом пути стоит царский поезд. От солдат он узнал, что царь отрёкся от престола. На перроне было много народу, все ликовали. И вдруг царский поезд тронулся и поехал, отец увидел Николая Второго, который стоял в вагоне и смотрел на собравшуюся толпу. Отец всю жизнь гордился тем, что видел царя вживую, и при случае всегда это рассказывал.
Когда отец приехал в Ржев, в полку уже началось брожение, шли бесконечные митинги, на которых призывали к миру и окончанию войны. Но, несмотря на это, полк подчинился приказу и поехал на фронт. В сентябре 1917 года 52-й запасной полк прибыл под Белую Дубраву. Но войска уже не хотели воевать, самое интересное, со слов отца, революционному разложению подверглась и немецкая армия. В Германии был свергнут кайзер. Немцы тоже воевать не хотели. Началось братание немецких солдат с русскими, и старослужащих солдат стали демобилизовать.
Отец к этому времени отслужил восемь лет, и его демобилизовали. Он вернулся в село. 25 октября 1917 года власть в стране взяли большевики. В феврале 1918 года, немцы начали новое наступление и вошли в Шеломы и Новозыбков.
Отец с братом Павлом вступили в Красную Армию. Воевали в полку Щорса. Домой отцу с братом удалось вернуться только в ноябре-декабре 1918 года. Почти сразу, одновременно, женились, отец взял в жёны девушку Шуру, а Павел – Полю. Оба стали жить у отца в пристройке.
Моего деда по материнской линии звали Долгов Сидор Андреевич, а бабушку Долгова Агафья (?) Ивановна.
В стране началась Гражданская война, братьев опять призвали в армию. Воевали они на Южном фронте. Отец снова был ранен: осколки попали в ногу, перебив сухожилие. Лечился в госпитале в Москве. Эти осколки ему удалили только в начале 60-х годов.
После госпиталя он поехал домой, к жене. 23 сентября 1919 года родился я. В 1921 году родился Ефим, в 1923 году – Даниил (Дима), в 1925 году родился Ваня, потом – Поля, Деня и Иосип. Мать к своим 39 годам родила семь детей, после родов Иосипа умерла в декабре 30 года.
Себя я помню с 1924 года, помню, как пас гусей, как бегал с телёнком по улице, держа его за хвост. Помню, как строили наш первый дом, как плотники сидели на досках и играли в карты. Помню, как в доме клали печь, как мне разрешили на неё залезть. У наших соседей бешенством заболела собака, она была большая, чёрная. Собака стала бегать по селу и всех кусать. Получилось так, что все разбежались и попрятались кто куда, а мне деться было некуда, и собака погналась за мной. Я бежал по улице что было сил, а она, догнав меня, пробежала мимо и меня не тронула. Но я так испугался, что начал заикаться. Это со временем прошло. А собаку потом убили.
В 1928 году на моих глазах умер мой любимый дед Афанасий.



                Глава шестая

                НА САМОМ ЗАПАДЕ РОССИИ

Началась служба на новом месте. Сто шестой отдельный батальон, в котором мне предстояло служить, формировался из числа офицеров, сержантов и солдат, прибывающих из всех частей нашей страны. Как часто это бывает при формировании новых подразделений, прибывали, в основном, не очень-то дисциплинированные солдаты и сержанты, так как в первую очередь командиры на местах избавлялись именно от таких.
Из Харьковского пограничного училища нас прибыло восемь человек. Все старшины. Я, Шпарев, Гарулько, Гулин, Волошин, Середа Николай – всех сейчас не помню. Мы, естественно, быстро сдружились. Поселили нас на Шпандине – это пригород Кёнигсберга, в трёхэтажном доме, в разных квартирах. В одной из квартир я занял двенадцатиметровую комнату. Во второй, маленькой, девятиметровой комнате, в этой же квартире, жил лейтенант с женой, а в третьей, большой, двадцатиметровой, жили три медсестры: две Клавы и Катя. Жили мы весело и дружно, делились друг с другом всем, чем было только можно. Мне выдали постельное белье и материал на пошив формы. Первую офицерскую форму шил мне портной-немец, который жил рядом в бараке. Немцы тогда ещё жили в городе, повсюду бегали немецкие дети, было много немецких женщин и стариков.
Двадцать седьмого февраля 1946 года я был назначен командиром взвода в третью роту. Батальон наш располагался возле завода «Янтарь», на территории бывшего лагеря для советских военнопленных. Длинные бараки для узников были сделаны из досок «на скорую руку», и оттого насквозь продувались. В каждом бараке по центру стояли две металлические печи, которые горели круглыми сутками. Зима была холодная, и солдаты ночами больше проводили времени у печек, чем спали в кроватях.
Батальон был сформирован для охраны судостроительного завода. Тогда у него был просто номер, восемьсот двадцать. Потом ему дали имя, и он стал называться Судостроительный завод «Янтарь». Охрана была разделена на три или четыре сектора, сейчас точно не помню. Наша рота охраняла заводское управление (оно было частично разрушено), пирс и весь периметр завода по забору. Помещение караула отапливалось такой же железной печью, как и бараки.
Как я говорил выше, зима 1946 года выдалась очень холодной. Немцы говорили, что русские привезли с собой морозы. Но мне было не привыкать, я и солдаты быстро обживались на новом месте. Как потом оказалось, в день прибытия в Кёнигсберг, 27 февраля 1946 года, приказом Министра НКВД СССР мне было присвоено офицерское звание «младший лейтенант», и в этот же день, приказом меня назначили командиром третьей роты 106-го батальона внутренних войск по охране особо важных предприятий промышленности СССР.  Но я об этом тогда ещё ничего не знал. А узнал вот как.
В один из дней нас внезапно собрали на совещание к командиру части и зачитали приказ. Тут же нам вручили долгожданные офицерские погоны. Радости нашей не было предела! Объявили перерыв. Мы тут же, за время перерыва, заменили сержантские погоны на офицерские, а сержантские убрали в карманы, оставив их себе на память. Как мы потом посчитали, звание нам присвоили только через четыре месяца после окончания училища, когда мы уже находились в войсках. Почему так долго тянули, неизвестно. Оказалось, нам крупно повезло. Потом выяснилось, что некоторым ребятам, с которыми я учился, офицерские погоны не вручили и вовсе. Однажды, спустя много лет, я случайно встретил товарища из училища, и он мне сообщил, что его, как и меня, после училища распределили в какую-то часть в г. Березняки, а спустя несколько месяцев демобилизовали без присвоения офицерского звания. Он очень сожалел, что так и не стал офицером. Причины этого понятны. Закончилась война, началась массовая демобилизация, и страна не нуждалась в таком количестве офицеров. Нам тогда просто повезло.
Но вернёмся к службе. Командиром 106-го батальона был подполковник Шкар. Его заместителем по политической части – майор Миронов, начальником штаба – майор Пашков. Он был моим земляком, из Новозыбкова. У него было двое детей – сын и дочь, оба немые.
Только организовали службу, и через месяц у меня первое ЧП. Солдат, находясь в карауле, ходил вдоль пирса и нашёл гранату. Выкрутил из неё запал и стал его разбирать. Произошёл взрыв. Он сообщил мне по телефону, что ранен. Я прибегаю, вижу – стоит и держит одну руку в пилотке, а из неё течёт кровь. Глянул – а у него кисти на руке нет. Оказал первую помощь. Он уехал в госпиталь, а я получил выговор за беспорядок в карауле. Через месяц этот солдат вернулся в часть, его комиссовали и отправили домой. Дней через двадцать, на этом же посту, находясь в карауле, другой бестолковый солдат также находит гранату, только, наученный горьким опытом, в руки её не взял, а начал играть ей в футбол. Опять взрыв. Ему отрывает ступню на ноге. Он, через госпиталь, поехал домой, а я получаю уже строгий выговор. Вот так я начал службу на новом месте, за месяц два ЧП! Но меня спасло то, что аналогичные происшествия были не только у меня, а и в других ротах. Иначе меня бы, как нерадивого офицера, выгнали со службы. Территория завода, несмотря на то, что там поработали сапёры, была буквально нашпигована взрывоопасными предметами. С солдатами постоянно проводились занятия, каждый такой случай разбирали отдельно, но дураков, как говорится, хватало, и подобные ЧП продолжали иметь место.
На заводе, кроме нас, в одном из бараков жили моряки. Они жили и на военных кораблях, стоявших в ремонте на заводе. И вот между нашими солдатами и моряками началась борьба за сферы влияния. В основном, были мелкие потасовки, но однажды моряки выждали момент, когда одна часть солдат находилась в карауле, а другая пошла их менять, напали на бараки с солдатами и сильно их побили. Когда наши солдаты вернулись со смены и узнали о случившемся, не раздумывая, с оружием бросились к морскому бараку мстить за своих товарищей. Часть солдат окружила барак, а другая ворвалась в него и началось настоящие побоище со стрельбой. Слава богу, стреляли только для острастки, в потолок.  Моряков внутри было человек 200–250, и наших не меньше. Матросов били, чем попало: руками, ногами, прикладами винтовок и автоматов, вымещая всю злость, накопившуюся за долгие месяцы противостояния. Тех, кто пытался бежать, выпрыгивая из окон на улицу, ловили и тоже били. В общем, досталось морякам здорово. Когда потом солдат и матросов удалось успокоить, мы их всех вместе выстроили на плацу. Это было ужасное зрелище. Уцелевших в морском строю почти не было. Лица их были сильно разбиты. Нашим тоже досталось, но не так сильно, как морякам. Раненым на месте оказали помощь. Через несколько дней в клубе завода состоялся суд. Семеро моряков, зачинщиков драки, получили от восьми до десяти лет лишения свободы.  После этого случая, моряки на заводе стали бояться наших солдат и относились к ним с уважением. Многие даже подружились и вместе ходили в увольнение в город. Но разборки не прекратились. За короткий период времени, на заводе кто-то зарезал троих матросов. Следствие так и не разобралось, кто это сделал. Потом уже, в конце семидесятых годов, я встретил солдата, который в то время служил у нас старшим писарем, он был выпивший, поднял эту тему и признался мне, что этих моряков он убил вместе со своим другом из чувства мести за ту самую массовую драку. С его слов, от этих людей ему тогда сильно досталось. Я не стал вдаваться в подробности, мы распрощались, и я его больше никогда не видел.
Так прошёл март, наступил апрель 1946 года. Послевоенная жизнь стала брать своё. Рядом с нашим домом располагалась небольшая заасфальтированная площадка, на которой по вечерам собиралась немецкая молодёжь и танцевала под аккордеон или шарманку. Среди всех выделялась одна немка, которая хорошо играла на аккордеоне и немного говорила по-русски. Нас, молодых офицеров, они тоже приглашали на танцы. И мы иногда, пользуясь приглашением, приходили и танцевали с немками. Но близких отношений не заводили. Нас строго предупреждали, что могут быть различные провокации и с немцами лучше не связываться. И мы держали дистанцию и «ухо востро». Приходили по пять-шесть человек и так же вместе уходили. Бывало, только придёшь домой, а в дверь уже стучат. Открываешь, а там стоят либо немецкие дети, либо немецкая женщина и просят хлеба. Проблем с продуктами у меня не было, и я всегда в таких случаях их чем-нибудь угощал. Между собой на общей кухне мы, русские, жили весело, устраивали вечерние чаепития, много шутили, смеялись. Однажды, во время одной из таких посиделок, Клаве тайком в чай насыпали две ложки соли, а она шутку не оценила. Расплакалась. Пришлось её успокаивать. А так жили дружно, лепили пельмени, ради шутки вкладывали в них монету или бинт. И тот, кому такой пельмень попадётся, должен был кого-то определённого поцеловать. Так и жили, водку почти не пили, только по праздникам.
В апреле 1946 года в нашем районе Кёнигсберга появились первые переселенцы из СССР. Это была, в основном, молодёжь из Саратовской и Смоленской областей. Они занимали разбитые дома и квартиры. Более-менее хорошие к тому времени помещения занимали военные и члены их семей. Но переселенцы не унывали, настроение у всех было приподнятое, люди работали и отдыхали как могли, пели песни, устраивали танцы. Им, как и нам, выдавали паек, на который сносно можно было жить. С их слов, по сравнению с Россией, жизнь в Кёнигсберге после войны для них была сказкой. Просто так попасть в город было невозможно, переселенцев завозили по специальному оргнабору. Въезд осуществлялся только по пропускам. Переселенцами заселяли не только город, но и областные районы, в которых создавались колхозы и совхозы. Как я уже писал выше, в это время я жил в посёлке Шпандин, на окраине Кёнигсберга. Посёлок состоял из 7–8 трёхэтажных домов и отдельно стоящих особняков, в которых до войны жили рабочие и инженеры судостроительного завода «Шехау». Первое мая 1946 года мы праздновали вместе с немцами. Это, в основном, были немецкие женщины и дети. Устроили танцы в местном парке под гармонь. Как всегда, на гармони играла немка Рита. Мы танцевали с немками, но не более, а вот гражданские парни-переселенцы, наоборот, заводили с немками тесные связи и даже жили с ними гражданским браком. Немка Рита тоже жила с бывшим советским военнопленным, которого оставили работать на заводе. 9 мая 1945 года мне запомнился особо. Я его провёл с замечательной девушкой из Саратовской области. Она только приехала по вербовке на завод. Гуляли мы с ней два вечера. Потом она познакомила меня со своей подругой Лидой. Лида была цыганкой, я потом переключился на неё и с ней встречался всё лето, но она оказалась непостоянной, загуляла с одним офицером. Я, как узнал, сразу все отношения с ней прекратил.
Но вернёмся к праздникам. 1–2 мая, пока народ гулял, в посёлке было обворовано около 15-ти квартир, а к 9 мая число квартирных краж увеличилось до тридцати. Сделать это было довольно просто, многие дома и квартиры, как ни странно сейчас это звучит, не имели дверей, а там, где были, они не закрывались. Брать у людей было почти нечего, оттого люди особо не обращали на это внимания. Хватало других хлопот. Но всё равно воры находили что взять, и приятного было мало. Администрация завода срочно приняла меры и для предотвращения краж и улучшения жилищных условий рабочих, вставила в квартиры двери вместе с замками, кражи прекратились.
Немецкие женщины наравне с русскими работали на заводе и получали такой же паёк. Но у них были дети, им пайка на всю семью не хватало, и они был вынуждены подрабатывать. Ходили по квартирам, в основном, где жили военные, и предлагали постирать, убрать квартиру или что-нибудь починить. Одна немка стирала мне бельё. Я не знал, где она живёт, но она всегда приходила ко мне в одно и то же время, забирала узелок с грязным бельём, а на следующий день приносила чистое. Я ей давал за это немного продуктов.
 Однажды в квартиру пришла молодая немка и попросила у меня хлеба. Она хорошо говорила по-русски и была очень симпатичной. Я пригласил её в комнату попить чаю. Из разговора я узнал, что у неё есть мать, малолетние брат и сестра. С её слов, ей было 23 года, и она была замужем всего две недели. Муж был немецким офицером и погиб на Восточном фронте. Я дал ей хлеба и сахара. Она тут же разделась догола и легла на кровать. «Давай, – говорит, – фик-фик, не бойся, я чистая». Я отказался. Она встала, оделась, обняла меня и заплакала. С этой немкой впоследствии у меня завязались близкие отношения. Мы с ней встречались тайком, чтобы никто не видел. Она была доброй, умной девушкой, со вкусом одевалась, была аккуратной и очень чистоплотной. Если бы не запрет, я бы на ней женился, но продолжать отношения было нельзя, и мы расстались.
 Потом у меня произошла ещё одна интересная встреча. Как-то я пришёл со службы домой на обед и лёг немного отдохнуть. Слышу – зазвонил звонок. Я поднялся, открыл дверь, смотрю – стоит немка, женщина намного старше меня. Я спросил, что ей нужно, она на чистом русском языке попросилась войти. Я впустил её в квартиру, достал хлеб с маслом, сделал несколько бутербродов. За чаем я спросил её, откуда она так хорошо знает русский язык? Она сказала, что она – русская, родилась в России, под Тулой. После революции её отец, помещик, четырнадцатилетней девушкой вывез её в Германию. В Кёнигсберге они живут с 1921 года. Она вышла замуж за немецкого офицера. До войны она владела швейной мастерской, в которой работали восемь швей. В общем, с мужем они жили хорошо. Потом мужа отправили на фронт, и он воевал в России. Со своей частью муж дошёл до Тулы. А когда приехал домой в отпуск, решил сделать ей подарок и свозил её на две недели в родное село, в Россию, где она родилась и жила до 14 лет. Это для неё было грандиозное событие! В селе её никто не узнал, кроме одной женщины, которая работала у них по хозяйству и часто бывала в их доме. К слову сказать, их дом оказался целым, и в нём располагался сельсовет. Путешествие в Россию оставило неизгладимый след в её памяти. Вскоре её муж майор погиб, а она осталась одна с дочками 15-ти и 17-ти лет. С этой женщиной я дружил до августа 1948 года, несмотря на большую разницу в возрасте: мне было 28, а ей – 41 год. Общались мы до того момента, пока её и дочерей не отправили в Западную Германию. Она взяла у меня мой адрес и обещала написать письмо. Но я от неё ни одного письма не получил. Что с ней, как сложилась её дальнейшая судьба, мне неизвестно.
В начале весны 1946 года нас отправили собирать тела убитых солдат и офицеров, погибших при штурме Кёнигсберга в апреле 1945 года. Трупы собирали в районе завода «Янтарь», от Калининградского залива и до дороги Кёнигсберг – Хайлигенбайль (ныне город Мамоново). Там же, в поле, трупы укладывали в гробы и свозили в братскую могилу у завода «Янтарь». 
Осенью 1946 года началась демобилизация солдат из нашего батальона 1919, 1920 и 1921 годов рождения. У солдат была большая радость, ведь многие из них прослужили по шесть-семь лет, и всё это им осточертело. Но что их, с другой стороны, ждало дома? Разруха и голод. И всё равно все стремились домой.
День 16 октября 1946 года врезался в мою память на всю жизнь. Мы готовились к предстоящей инспекторской проверке, и весь наш батальон был выведен на стрельбище, в район нынешнего посёлка Прибрежный. Помню, день был очень плохой: шёл мокрый снег с дождём. Стрельбище располагалось в песчаном карьере недалеко от залива. На верху карьера, как сейчас помню, немцы копали картошку. Сначала отстрелялась первая, а затем и вторая рота.  Отстрелявшись, они убыли в расположение батальона. Я остался за старшего, и к стрельбе приступила моя третья рота. Солдаты стреляли по очереди, те, кто уже отстрелялся, и те, что ждали своей очереди, пекли картошку и грелись у костров, которые солдаты развели ещё утром. Было примерно три часа дня, отстрелявшиеся терпеливо ждали последних двух солдат, которые готовились к стрельбе. Я стоял рядом с ними. Вдруг раздался сильный взрыв. Повернув голову, я увидел страшную картину. Одного из костров как небывало, солдаты, которые только что возились с ним рядом, в ужасе разбегаются в разные стороны, перепрыгивая через своих товарищей, лежащих на земле. Я подбежал к одному солдату, который сидел на коленях, уткнувшись лицом в землю. Развернув его, я увидел, что он находится без сознания, а в переносице у него зияет кровоточащая рана. Все быстро пришли в себя и начали оказывать пострадавшим медицинскую помощь. Раненых оказалось 17 человек. Двое тяжело, трое средне, а остальные легко ранены. Всех, кто не мог идти, погрузили на подводы с лошадьми и отправили в госпиталь. На следующий день двое тяжелораненых умерли. Что послужило причиной взрыва, так и не выяснили. Было две версии случившегося – либо неудачно выбрано место для костра, его разложили над снарядом, который лежал в земле, и он в итоге от длительного нагрева взорвался, либо кто-то из солдат намеренно или по глупости что-то взрывоопасное кинул в костёр. До конца разбираться не стали, решили – как старшего показательно наказать меня, объявив выговор по партийной линии. Наказание – хуже не придумаешь. Этот выговор, как потом оказалось, сильно изменит мою судьбу.
Конец 1946 года преподнёс мне кучу неприятных переживаний, но были и положительные моменты. В ноябре 1946 года мне дали первый отпуск. Я планировал съездить в Новозыбков, а потом в Ижевск за Лидой и нашей дочкой Валей, и привезти их в Кёнигсберг, там жениться и, наконец, создать крепкую семью. Валя родилась 20 октября 1945 года. Я о ней подробно не писал и не говорил раньше, но видно пришло время: она всегда живёт в моей душе, и я всегда помню о ней. 
С Лидой я познакомился в 1943 году, она 1924 года рождения. Я с ней познакомился на одном из вечеров и был не первым мужчиной в её жизни. Я часто бывал у них дома. Она жила с матерью, сестрой Валей и братом Володей. Семья мне её очень нравилась, мы сразу подружились. Трогательным было наше расставание: провожать меня к новому месту службы пришли её родственники и мои знакомые, в том числе и девушки. Ведь я всегда придерживался правила: любишь одну, но в припасе всегда имей другую. Так что у меня другие девушки тоже были, и хочу сказать, что неплохие, но именно с Лидой я планировал связать свою жизнь.
В общем, в конце ноября или в начале декабря я приехал в Новозыбков в отпуск. Меня никто не встречал, так как я заранее решил свалиться, как снег на голову. Домой пришёл примерно в 12 часов дня. Меня радушно встретили, мачеха накрыла на стол. На удивление вела она себя со мной приветливо.  Вечером вся молодёжь собралась у Коровиных. Оказалось, что мои сверстники, которые не погибли на войне, были либо инвалидами, либо залечивали раны после ранения и были не в очень хорошей форме. И я почувствовал, что пользуюсь большим успехом у девушек. Хозяйка дома сразу стала сватать меня со своей дочерью Нюрой. Нюра была хорошая девушка, но даже если бы я захотел на ней жениться, то со свадьбой у меня могли быть большие проблемы, так как нам категорически запрещали жениться на девушках, которые были в оккупации. Домой я пришёл под утро, отец к этому времени собрался уже идти меня искать. Позавтракав, мы с ним поехали в Шеломы, я был в форме младшего лейтенанта. По дороге зашли на рынок. Там купили три бутылки водки, закуски и женщинам подарки. Кому платок, кому косынку – так, чтобы никого не обидеть. В Шеломах мы оказались где-то после обеда, и пошли сначала к дяде Абросиму. Там уже знали, что я приехал, и готовились к встрече. Не успел я переступить порог дома, как вся семья Абросима кинулась ко мне в объятия. Дома были все: Абросим, его жена Анюта, бабушка Дарья и их дети Шура, Феня и Дуся. Затем пришли и другие наши родственники. И тут пошла гулянка. Каждый пришёл с бутылкой водки, а Лазарь принёс их штук пять. К 12 часам ночи стали потихоньку расходиться. Сначала пошли провожать Лазаря, там, естественно, зашли в дом, опять бутылка, потом к Леону, и там выпили, к Абросиму возвращались, уже распевая песни. Спать легли под утро. Утром встали, опохмелились, Абросим пошёл в колхоз на работу, а мы с отцом опять по родственникам. После, захватив с собой Леона, отправились домой в Новозыбков. Вечером в дом пришли мои товарищи, и всё повторилось снова: опять накрыли стол, и полилась рекой водка. Бабушка Марфа была, как всегда, гостеприимна, и мачеха Феня Еремеевна старалась от неё не отставать. Дом в тот вечер был наполнен любовью, и все в нем были счастливы. За столом жена брата Димы, Настя, уговорила меня отвезти её к Диме в Днепродзержинск. Дима там всё ещё служил в армии, и его никак не демобилизовывали, хотя после войны прошло уже полтора года. У меня был билет Кёнигсберг – Москва – Ижевск. По нему я прибыл в Новозыбков. По этому билету я с Настей поехал ещё и в Днепродзержинск. Там мы быстро нашли воинскую часть, где служил Дима, и рядом сняли комнату в каком-то подвале. Утром пошли на приём к командиру части. Там разыграли сцену, что я, мол, женюсь, Настя – моя невеста, и я прошу отпустить брата в небольшой отпуск на мою свадьбу. Командир части пошёл нам навстречу и дал Диме отпуск. И вот мы счастливые побежали на вокзал. А билетов на ближайшие поезда нет. Надо было что-то делать. Я пошёл к поездам осмотреться, и на перроне у поезда познакомился с двумя девушками. Одну звали Надя, вторую Зоя. Мы разговорились, и было видно, что Зоя очень мной заинтересовалась. Девушки рассказали, что они цирковые артистки и едут в Гомель на гастроли вместе с цирком. Это была большая удача! Я попросил их устроить нас в свой вагон и взять с собой до Гомеля. Они согласились и побежали в поезд с кем-то решать этот вопрос. Затем вернулись и сказали, что всё в порядке, мы можем с ними ехать. Втроём мы сели в вагон и сутки ехали с цирковыми артистами, а через двое мы были уже в Новозыбкове. Зою, цирковую наездницу, я больше никогда не видел. Настя, жена Димы, была в восторге от наших приключений. Особенно её впечатлило моё умение договариваться с людьми и находить выход из, казалось бы, безвыходных ситуаций. Настя при первой же возможности рассказывала всем про поездку и про то, как со мной легко было преодолевать трудности. В общем, подняла мой авторитет среди знакомых и родственников до небес.
Мой отпуск подходил к концу, и на Ижевск у меня уже не было времени. Оставшихся дней отпуска хватало только на то, чтобы вернуться вовремя в Кёнигсберг. В Ижевск я так и не приехал. Там это восприняли как предательство, и моя связь с Лидой прервалась. Впоследствии Дима приревновал Настю к товарищу, и они тоже разбежались, мои труды оказались напрасными.
В Кёнигсберг из отпуска я приехал под самый Новый год. У всех праздничное настроение, а у меня на душе кошки скребут. Новый 1947 год встречал среди товарищей офицеров в клубе части. Все были с жёнами и девушками, а я был один, и мне никого не хотелось видеть. После Нового года я продолжал исполнять обязанности командира взвода. Стояла лютая снежная зима. Солдаты продолжали жить в бараках. Условия жизни были суровые, но службу несли. Продолжалась демобилизация. Поползли слухи, что она коснётся офицеров нашей части. Примерно 20 февраля 1947 года меня и ещё нескольких офицеров вызвали в штаб. Я почувствовал, что это конец, так как понимал, что из-за взрыва на стрельбище демобилизация, если она будет, меня коснётся в первую очередь. Так оно и вышло. В штабе мне и ещё нескольким офицерам объявили, что нас решили демобилизовать. За личными делами нужно было ехать в город Вильнюс. Там находился штаб нашей 18-й дивизии. За мной увязалась фельдшер Клава, которую постигла та же беда, что и меня. В штабе, в Литве, нам выдали на руки личные дела. Кадровик, видимо, заметив нашу растерянность, посоветовал нам обратиться в МГБ Литвы. Сказал, что слышал о том, что им как раз требуются офицеры. 
МГБ Литвы располагалось в Вильнюсе на ул. Костюшко, д.15. Выбора у нас не было, и мы поехали туда. Там мне предложили должность заместителя командира дивизиона по политической части в исправительно-трудовом лагере в г. Клайпеде, а Клаве в том же лагере какую-то должность в санчасти. Вариант мне показался не самый удачный, Клава, видимо, посчитала так же. Мы попросили время подумать. Думать мы пошли в ближайшую столовую. Взяли обед и бутылку водки. За обедом стали прикидывать все за и против. Я знал, что творилось в Литве после войны. Лесные братья, активное сопротивление Советской власти, и связанные с этим все остальные прелести жизни нас особо не радовали. В лагерях, как я понимал, из-за такой обстановки порядка тоже не могло быть. Мы решили, что остаться служить в Литве выйдет себе дороже, и решили отказаться. Вновь пошли на Костюшко, 15. В отделе кадров я сообщил о своём решении не идти к ним на службу и попросил вернуть мне моё личное дело. Мне предложили подождать 15 минут. После пригласили к какому-то полковнику, и тот стал уговаривать меня остаться. Но я отказался. Отказалась и Клава. Мы забрали свои личные дела и уехали обратно в Кёнигсберг. По приезде домой получили расчёт – три денежных оклада – и стали думать, что делать дальше. Клава за это время сильно ко мне привязалась и прилипла, как банный лист. Мы везде ходили с ней вместе, она – ст. лейтенант, я – младший лейтенант. Девушка она была смазливая и не глупая, но совсем не подходила для семейной жизни. Была маминой дочкой и по хозяйству ничего не умела делать. Меня, деревенского парня, это в корне не устраивало, и как кандидатку в жёны я её не рассматривал. Да и не до этого было. Мне нужно было в срочном порядке принимать решение, что делать дальше. Ехать в Новозыбков и менять на него Кёнигсберг я не хотел. Это было всё равно, что менять хороший костюм на драный халат. Идти работать на гражданку я тоже не хотел. По примеру Вильнюса, решили с Клавой обратиться в Управление МГБ в Кёнигсберге.  Пришли туда в кадры. Нас там принял майор милиции Серебряков и предложил работу в милиции.  Идти просто в милицию мне не хотелось. Я сказал кадровику, что в армии охранял объекты государственной важности, и спросил, не мог бы он устроить меня по моему профилю? Кадровик куда-то позвонил и затем предложил мне должность командира взвода охраны вновь создаваемого в Кёнигсберге исправительно-трудового лагеря. Недолго думая, я согласился. Клаву пристроили фельдшером в это же ведомство, в Домнау (ныне посёлок Домново).  Лагерь, в котором мне предстояло служить, создавали в Кёнигсберге на базе бывшего лагеря для советских военнопленных. Его основой было здание, где сейчас располагается школа № 21. Лагерь только создавался, и в первое время у меня даже не было личного состава. Мне дали жильё на ул. Бассейной, и мы жили вместе с Клавой в этой квартире как муж и жена, пока учились на различных курсах по переподготовке. 
Примерно через месяц укомплектовали штат лагеря, завезли первых осуждённых в количестве 700 человек, и лагерь заработал. Клава уехала в Домново. Осуждённые из нашего лагеря работали на вагонном заводе, который и сейчас есть в Калининграде. Из квартиры, для удобства, я переехал в комнату в мансарде дома, который располагался на территории лагеря, и окунулся в новую для меня службу. Лагерь по периметру был обтянут двумя нитками колючей проволоки с трёхметровой полосой, называемой «предзонником». Никаких заборов и сигнализаций не было. Мне постоянно приходилось во всё вникать: в тюремные порядки, законы и систему охраны. Но основная моя работа заключалась в организации караульной службы и контроле за её несением на постах. Свободного времени почти не было, я перестал ходить в кино, знакомств среди местного населения в новом для меня районе города не заводил. Всё свободное время я проводил на службе. В столовой познакомился с поварихой Дусей, и она мне стала вместо жены. Она жила у меня, вечером на кухне готовила для нас двоих ужин, мы вместе ужинали, иногда выпивали по сто грамм водки и ложились спать. В пять часов утра она поднималась и шла в столовую готовить на всю зону завтрак. Комнату нам убирала уборщица, стиркой занимался старшина, Дуся готовила, от домашних хлопот я был избавлен полностью. Почти каждый день я ходил в баню. В общем, жил, как барин.
 К середине лета я освоился в новой должности. Из офицеров охраны я был один, в моем подчинении находилось около ста человек личного состава. Заместителем у меня был старшина Булчанов, и ещё было шестеро сержантов. А в штабе лагеря – начальник, два его зама и ещё три-пять офицеров, точно уже не помню. Коллектив сложился дружный, работали без конфликтов. Но первое ЧП не заставило себя долго ждать.
В один из воскресных дней несколько моих солдат в увольнении пошли в кино в кинотеатр «Победа». Там их сильно побили пьяные моряки. Один из солдат прибежал в расположение и попросил помощи. Мои похватали винтовки и кинулись на выручку. Я как узнал, побежал вслед за ними. У кинотеатра уже шла стрельба, я выскочил из-за угла и нарвался на трёх моряков, один сразу же ударом сбил меня на землю, и они начали пинать меня ногами. Я вынул пистолет и выстрелил, моряки разбежались. Тут же подъехал патруль из комендатуры. Вместе с моряками для разбора в комендатуру забрали и десять моих солдат, тех, у кого было оружие. С оставшимися мы пошли в расположение нашего батальона. По дороге мои солдаты поймали трёх моряков. В них я опознал тех, кто меня бил. Решили их не сдавать в комендатуру, а устроить самосуд. Крепко их побили, но они остались довольны тем, что дело обошлось только побоями. Утром я поехал выручать своих солдат к коменданту города, генерал-майору Васильеву. Васильев принял меня в кабинете, выслушал и спросил, кто мы такие и откуда?  Я ему всё объяснил. Хорошо, что мои солдаты все были трезвые, а задержанные моряки пьяные. Выслушав меня, комендант принял нашу сторону и приказал выпустить моих солдат и отдать оружие. Моряков, кстати сказать, потом тоже выпустили, и мои солдаты с ними потом подружились. Они оказались нашими соседями из гарнизона, форта № 6, который располагался за кладбищем.
Примерно в июле 1947 года случилось новое ЧП. С вагонного завода во время работы сбежал осуждённый. Уличив момент, он залез под капот директорской машины, и когда директор поехал на обед, выбрался с ним за пределы предприятия. Контролёр на проходной, проявив халатность, плохо осмотрел автомобиль, «купившись» на то, что машина директора завода Горбунова. Когда директор подъехал к дому и остановился, то с удивлением увидел, как из-под капота его машины вылез человек и скрылся в ближайшей подворотне. Водитель быстро вернулся на завод и сообщил о случившемся. Тут же сыграли тревогу и не досчитались одного зека. Принятыми мерами розыска на второй день он был задержан.
Так прошло лето 1947 года. У меня появились деловые связи на вагонном заводе. Я часто встречался с директором завода и его заместителями, у меня с ними сложились хорошие отношения. С друзьями я встречался редко. Совершенно не было времени. Сожительствовать продолжал с поварихой Дусей, но она от меня съехала к себе на квартиру в район, где теперь расположен спорткомплекс «Юность». Служба шла своим чередом. Я и солдаты освоились на новом месте, улучшилось снабжение, и техническое, и материальное. У меня скопилась приличная сумма денег. В служебных заботах минула и осень.
Пришла весна 1948 года. Руководство лагеря договорилось о взаимопомощи с предприятием по рыбообработке. У них был цех по обработке рыбы в немецкой кирхе, расположенной на нынешней улице Октябрьской, сейчас там находится православная церковь. В этот цех почти три месяца я водил на работу осуждённых женщин, 30–35 человек. За работу нам платили рыбой для лагерной столовой, ну и мне, отдельно в руки, каждый день доставалось несколько килограмм отборной трески. Жить стало веселей, я эту свежую рыбу ел с большим удовольствием, она была хорошей прибавкой к пайку.
Клаву, которая в Домново тоже служила в лагере, я не забывал. Мы встречались два-три раза в месяц. Но о женитьбе и речи не было, да и она пообтёрлась и стала мне говорить, что замуж выйдет только за генерала. Всерьёз я её слова не воспринимал. И вот как-то раз прихожу домой со службы, а у меня дома гости – Клава и генерал! Я опешил. Познакомились, проговорили минут пятнадцать, я успокоился, он дал мне 200 рублей и попросил купить водки и хороших продуктов, отметить, так сказать, встречу. Я сходил в магазин, принёс две бутылки коньяку, бутылку водки, закуску. Дома у меня были рыба, огурцы и помидоры. Клава накрыла нам шикарный стол. Мы выпили бутылку коньяку, и я ушёл гулять, оставив Клаву с генералом наедине. Домой вернулся часа через три. Генерала не было, а Клава спала в кровати. Я выпил бутылку водки и тоже лёг спать. Спал так крепко, что не услышал, как Клава залезла ко мне в койку, так что проснулся я уже рядом с ней. Больше этого генерала я не видел, а с Клавой мы так же иногда продолжали встречаться на моей территории. И вот однажды она приехала ко мне с вещами и сказала, что она уволилась и теперь хочет жить со мной как муж и жена. Меня, естественно, такой поворот в отношениях не устраивал. Пошёл в кадры и там узнал, что она не уволилась, а её уволили за сожительство с осуждённым санитаром, который работал в её санчасти. Это был для меня хороший повод навсегда избавиться от неё. Я пришёл домой, собрал её вещи и отвёз Клаву на вокзал, там посадил в поезд и отправил на родину, в г. Ногинск. С тех пор Клаву я не видел и не получил от неё ни одного письма. Так закончилась наша дружба, которая длилась полтора года.
Ну, а служба продолжалась. Отдельный взвод охраны лагеря преобразовали в дивизион. Командиром дивизиона назначили Нагорного Афанасия Давыдовича, а меня – его заместителем по политической части. Дивизион состоял из пяти взводов и штаба. Одного личного состава стало 450 человек. Все эти изменения были связаны с увеличением количества осуждённых в лагере. У меня появились другие функции. Несмотря на то, что личный состав был из уроженцев почти всех республик СССР, жили мы дружно. Никаких стычек на межнациональной почве не было. Все старались помочь друг другу и помогали не на словах, а на деле.  Был такой случай. Солдат в карауле застрелил осуждённого. Следствие установило, что он действовал неправомерно. Дело передали в суд, и его осудили на два года. Несмотря на это, мы сделали так, что этот солдат ни одного дня не провёл ни в тюрьме, ни в лагере. Отбывая срок, он жил в солдатском бараке и ходил в солдатскую столовую. А после отбытия срока уехал домой.
Каждый выходной в столовой для офицеров мы накрывали столы, была музыка, танцы. Также ходили в театр и кино, выезжали на природу и на море.  Культурно-массовая работа была поставлена «на отлично». А вот промахи в службе были. Случались побеги – как одиночные, так и групповые. С концами удрать не удавалось никому. Обычно всех отлавливали максимум за месяц. Но при этом приходилось много работать, так как у сбежавшего одна дорога, а у тех, кто его ловит, дорог этих целых 360!  Самый массовый побег был в составе тринадцати человек. Их всех переловили в течение четырёх дней. Был ещё такой интересный случай. К нам привезли лётчика – осуждённого и разжалованного Героя Советского Союза. За что его судили, я не помню. Через несколько дней он сбежал. От одного из осуждённых мы узнали, что он хочет угнать свой самолёт и улететь на нём за границу. Служил он на аэродроме в Чкаловске. Там у самолёта организовали засаду, в которую он и попал.
Короче говоря, приключений было много. Служба была интересной и одновременно очень опасной. Народ сидел у нас разношёрстный. Как я писал выше – генералы, офицеры, солдаты, воры и убийцы, просто несчастные люди, которых осудили за неосторожно сказанное слово. Покритиковал Советскую власть или сравнил уровень жизни в СССР и на Западе не в нашу пользу – за это в то время люди получали реальные сроки заключения, и немалые. Статья 58-10, по которой обычно давали 10 лет. В нашем лагере по этой статье сидела половина осуждённых, если не больше. В основном, это были военные всех мастей: от генерала до солдата. Всем было тяжело – и им, и нам. Приходилось лавировать, нельзя было всех грести под одну гребёнку – и матёрых уголовников, и простых, несчастных людей, которые, по воле судьбы, случайно оказались за решёткой. Таким мы сочувствовали и старались помочь, чем могли, всегда шли им навстречу. Другое дело, матёрые уголовники: к этим пощады не было, для особо рьяных отвели отдельный барак и держали их там под усиленной охраной. Но всё равно были конфликты и бунты между уголовниками-«блатными», теми, кто был осуждён за уголовные преступления и «мужиками», в основном, осуждёнными за преступления против государственного строя. Волнения возникали из-за того, что первые всегда хотели жить за счёт вторых и при этом, естественно, ничего не делать. Однажды «блатные» в очередной раз отняли у одного осуждённого посылку. Тот пожаловался оперуполномоченному Ложкину, а Ложкин никаких мер не принял, попытался спустить всё на тормозах. Естественно, «мужикам» это не понравилось, и они решили учинить самосуд. Ночью «мужики» устроили «блатным» «Варфоломеевскую ночь». Я в тот день ушёл со службы примерно в 23.00, и не успел дойти до дома, как за мной уже приехала машина. Вся администрация собралась за периметром лагеря, а внутри его бушевал бунт. От дежурной смены мы узнали, в чём дело, и вошли внутрь. По территории метались разъярённые люди, кто с палками, кто с кирпичами. «Блатных» били и на улице, и в бараках. Я вбежал в один из них, там шла настоящая бойня. Я что-то крикнул, меня тут же подхватили на руки и буквально выкинули на улицу со словами, чтобы я немедленно убирался отсюда. На шинели я не досчитался двух пуговиц.
Стало ясно, что своими силами мы зону не успокоим, было принято решение запросить помощь у УВД. К утру силами милиции и пожарных удалось навести порядок в лагере. Среди «мужиков» пострадавших почти не было, а вот «блатным» досталось очень сильно. Девятнадцать человек были госпитализированы в тяжёлом состоянии, им в больнице пришлось выставлять охрану. После бунта в зоне стало тихо. Часть «блатных» стала ходить на работу, а другая уехала в тюрьму, и впоследствии им увеличили сроки заключения.
 Не меньше хлопот доставляла и женская зона. Там иерархия среди осуждённых была примерно такая же, как в мужском лагере. Тоже уголовницы, и основная часть – случайные женщины, попавшие в лагерь за длинный язык или по злому навету. Однажды женщин с женской зоны отправили на завод разгружать баржу с углём. Охраняли их два солдата и начальник конвоя. Начальник был на берегу, а солдаты расположились на носу и корме баржи. День был хороший, светило солнце, и солдат по фамилии Рагульский уснул на корме. Две женщины его разоружили, взяли его винтовку, разбудили и приказали снять штаны. Рагульский отказался. Тогда одна из женщин направила на него оружие и дослала патрон в патронник. Он испугался и снял штаны. Подошли другие женщины и, ради смеха, вымазали Рагульскому смолой зад, гениталии и ноги. Работа, естественно, остановилась. Начальник караула навести порядок не смог. Позвонил и позвал на помощь меня. Я был очень зол, но, когда приехал на место и увидел Рагульского, не смог сдержать смех. Забрал у осуждённой винтовку, Рагульского отправил в баню, а потом на гауптвахту. Женщин наказывать не стал, провёл работу, объяснил, что в следующий раз разговор будет короткий – суд и новый срок.
У баб, видно, к Рагульскому были свои счёты. Впоследствии Рагульский был пойман за организацию побега троих осуждённых. Делал он это, естественно, за деньги. За пять тысяч рублей, находясь в карауле на вышке, он должен был «не заметить», как они совершают побег. Мы узнали об этом и организовали засаду. Ночью троица подошла к предзоннику, Рагульский скинул им верёвку, они привязали к ней пачку денег, он поднял, положил их в карман и пропустил осуждённых, как и договаривались. Те, сделав лаз в заборе, были сразу же схвачены за периметром лагеря. Самое смешное, что зеки Рагульскому вместо денег подсунули «куклу»: из обещанных пяти тысяч настоящими были только две пятёрки, лежащие сверху и снизу пачки, остальное – резаная бумага. Естественно, был суд, беглецам добавили несколько лет за побег, да и Рагульского лишили свободы.
Вернёмся к женщинам. Работать с ними было сложно. Они постоянно приставали к солдатам и требовали мужской ласки везде, где это было возможно. Редко какой солдат мог устоять. Например, на заводе было подсобное хозяйство. Каждый день из лагеря на работу туда водили женщин. За питьевой водой нужно было ходить на родник, который находился рядом с хозяйством, у речки. Естественно, женщину на родник сопровождал солдат. Ну, а она наберёт воды и говорит: пока «палку» не поставишь, никуда не пойду. Дело молодое, как говорится, и солдаты шли навстречу. Потом они приносят ведро, а бабы его тут же выливают, и идёт следующая. Так и ходят целый день. Меняются и осуждённые, и конвоиры. А вечером стукачки докладывают оперативникам о безобразии. Начинаются разборки, и так до бесконечности. Как я уставал от всего этого, но поделать было ничего нельзя. И солдата особо не накажешь, ведь за руку его никто не поймал, и бабам в радость. Начнёшь прижимать – солдаты отказываются в такие места их на работу водить. Мол, опять будет наговор, а меня «на губу» ни за что! Я-то знаю, что дыма без огня не бывает. Одним словом, приходилось находить золотую середину.
В конце августа 1948 года меня направили на курсы повышения квалификации политработников при пограничном училище в г. Багратионовск. Там собрали тогда офицеров со всего Советского Союза. От нашего управления было два человека – я и Сушков Саша. На курсах мы находились с 1 сентября по 11июля 1949 года. Почти год я учился и, можно сказать, отдыхал от службы. Жили в казармах, в училище вместе с курсантами нас было около 1200 человек. На выходные приезжал домой, если не выпадало нарядов. Курсы окончил почти на «отлично». Впоследствии это училище переехало в г. Орёл и стало училищем КГБ СССР.
В январе 1948 года мне предложили новую должность и назначили командиром взвода охраны в пересыльную тюрьму ИТК- 5. Опять новый коллектив. Начальником тюрьмы был капитан Шабанов. Тут, конечно, мне уже было проще, я быстро влился в новый коллектив. Моим заместителем стал старшина Громов. Мне дали новую комнату в двухкомнатной квартире. Дом был расположен в трёхстах метрах от нового места службы.  В соседней комнате жила Наташа Михайлова, которая работала в тюрьме медсестрой. Тюрьма досталась нам от немцев. В Кёнигсберге в ней содержали политических заключённых, и в народе немцы называли её «политической тюрьмой».  Она вмещала до 1000 человек, и в ней содержали военных, гражданских переселенцев и немцев. Она была частично разрушена, но часть здания, с сотней камер уцелела, их и использовали по назначению. В тюрьме сохранились пыточная камера и помещение для исполнения смертных приговоров через расстрел. Стены в этом помещении были обшиты войлоком толщиной 15–20 см, а в полу был люк, в который сбрасывали тела казнённых.  Удивил и немецкий карцер в подвале. Это была огромная клетка из металлических прутьев, поделённая на пятнадцать частей. В каждой клетке стоял бетонный подиум, который служил кроватью. В центре помещения, где стояла большая общая клетка, был стол, за которым сидел надзиратель, в обязанности которого входило наблюдение за штрафниками.
Здание тюрьмы и сейчас стоит на ул. Библиотечной, там располагается «ЗапСельЭнерго».
Когда я пошёл в первый свой обход по тюрьме, я стал интересоваться всем. Ведь у меня это был первый опыт, тюремных порядков я тогда не знал. Но сразу отметил, что в камерах, где сидели воры и уголовники, было чисто и свежо, а сидело там по пять-шесть человек. Перед входом в камеру они обычно клали штаны, о которые вошедший должен был вытереть ноги. Когда в первый раз я зашёл в такую камеру, арестанты вежливо заставили меня это сделать. У «мужиков»-арестантов, которые не жили по воровским понятиям, – обычно это были люди, осуждённые за воинские преступления, бытовуху, ДТП, и всё в этом роде, – в камерах было грязно. У русских женщин было чисто, а вот у немок была такая грязь и вонь, что дышать было тяжело. 
Однажды воры разобрали стену в камере и вылезли на крышу. Хорошо, часовой их вовремя заметил, это был молодой парень, фронтовик, он открыл стрельбу из автомата, положил их на крышу и поднял тревогу. Беглецов задержали, по одному спустили вниз и посадили в карцер.
Как-то иду по коридору тюрьмы, слышу сзади окрик: «Гражданин лейтенант!». Повернулся, смотрю – на меня бежит арестант с бритвой в руке.  У меня в рукаве шинели на резинке был пистолет. На ремне всегда висела пустая кобура. Я дёрнул кистью руки, и пистолет оказался у меня в руке. Человек остановился, я навёл на него ствол. Приказал бросить бритву и лечь на пол. Он не отреагировал, и я выстрелил в пол. Он сразу бросил бритву и лёг. Его задержали и потом осудили. Две недели он пролежал в карцере, не мог встать, так сильно ему досталось от наряда при задержании. Запомнил это, наверно, на всю жизнь. Три недели из пищи у него было в день 300 грамм хлеба и три кружки воды. Таковы были нравы в то время: или мы их, или они нас.
Обитателей тюрьмы привлекали к восстановлению стадиона «Балтика». Как известно, стадион построили немцы, наши его восстановили и переименовали. Футбольное поле было покрыто воронками от бомб и снарядов.  Трибуны были разрушены, всюду битый кирпич вперемешку с бетоном и строительным мусором. Кто-то наверху решил провести эту работу руками осуждённых. В начале апреля вызвали меня в Управление к генералу Дёмину. У него было назначено совещание, на котором мне и другим товарищам было поручено силами осуждённых привести в порядок стадион и открыть его к Первому мая 1948 года. Стадиону уже дали первое название – «Динамо». Шабанову для проведения работ поручили выделить 100 человек, а начальником конвоя назначили меня. Каждый день мы водили туда на работы по сто – сто двадцать человек, в зависимости от заявки. Я был начальником конвоя, и никогда никаких происшествий ни во время конвоирования, ни во время проведения работ не было.
И тут на тебе, в один из дней, вечером, на стадионе, в строю не оказалось двадцатидвухлетней Зои Шевченко. Задержать её удалось только спустя три месяца. Мне опять влепили выговор, а ей добавили к сроку три года…

На этом мемуары деда обрываются. То ли он потерял к написанию интерес, то ли часть их была утрачена, теперь уже не установить. Но даже в таком неоконченном виде, они представляют для нас его родственников, огромный интерес. Может быть, когда ни будь, кто-то из потомков Сычева Куприяна Григорьевича захочет продолжить начатое им дело и продолжит эту повесть. 

                СОДЕРЖАНИЕ

Предисловие………………………………………..3

Глава первая
Дом в середине села……………………………….4

Глава вторая
Прости меня, мама………………………………..25

Глава третья
Мужали в труде…………………………………..31

Глава четвёртая
Армейская служба моя…………………………..53

Глава пятая
Поворот на 180 градусов………………………..77

Глава шестая
На самом западе России………………………..93