Дочь Жакыпа

         Ночью Алтынай проснулась от громкого шума. С улицы доносилось испуганное ржание лошадей так, что всё внутри переворачивалось от страха. Она приподняла голову, в юрте было очень темно, пахло войлоком и кислым молоком, всматриваясь в темноту,  она разглядела старый сундук, обитый жестью, а дальше от него  на стене висели сёдла, пахнущие потом и кожей, а рядом у очага сидела мама, сложив руки на груди и что-то тихо шептала. Отца рядом нигде не было видно.
- Мама, - прошептала Алтынай.
- Что, доченька? – также не громко ответила ей мать.
- Где папа?
- Там.
За стеной юрты были слышны шаги мягкие, осторожные. Лошадь так не ступает, лошадь земле доверяет, идёт твёрже, а этот ступает так, будто пробует землю, прощупывает, и не копыто то было – лапа.
- Мама, - шепнула Алтынай одними губами. – Мама, волк там.
Мать не ответила, только рука её скользнула под войлок, туда, где старое копьё лежало, ещё дедовское. Ружьё дед не жаловал, говорил: железо убивает быстрей, чем надо, а копьё оно честное, оно зверю миг даёт, чтобы в глаза тебе посмотреть перед концом.
Алтынай села, поджав под себя голые ноги. В юрте всегда ночью холодно, войлок не держит тепло, когда огонь гаснет.
Шаги затихли. А потом издалека донесся  жалобный волчий вой. И не с одной стороны, сразу с трёх. Алтынай слышала, как  самый молодой жеребец Акбас  всхрапнул и  ударил копытом.
Алтынай подбежала к матери  прижалась, та  обняла её одной рукой, а в другой всё ещё держала копьё, Алтынай чувствовала, как бьётся  сердце у матери часто, часто, но не как у птицы испуганной, а как у лошади перед бегом.
- Не бойся, доченька, твой отец знает волков. Он с ними одной крови. Волк не тронет того, кто не боится.
Алтынай спросить хотела, откуда мама знает про это, да не успела. Со стороны табуна крик донёсся. Не  человеческий, не лошадиный, а  звериный тьму рвущий. А следом топот. Тысячи копыт разом в землю ударили, и земля загудела, застонала, будто живая.
Мать вскочила, выбежала из юрты. Алтынай за ней.
Ночь стояла звездная, да вот только  звёздам не было никакого  дела  до того, что внизу творится. А внизу, в чёрной степи, неслось, кружилось целое море лошадей. Мчались они прочь от серых теней, что сзади мелькали. А в самой гуще, на белом, как снег, Акбасе, отец летел. Не кричал, копьём не размахивал. Просто был там, среди них, и лошади чуяли это.
Волки отстали у самого горизонта. Слились и растворились в темноте, только раз донесся вой протяжный, злой, голодный и смолк.
Мать и дочь стояли, всматривались  в тёмную даль.
- Мама, а где папа?
- Вон!
От табуна отделился всадник. Он ехал  медленно, не торопясь. Значит, отец жив.
Уже когда все сидели в юрте, отец сказал:
- Одного жеребёнка загрызли, помнишь, Алтынай, серого, которого ты прошлой весной выкармливала из бутылки?
Помнила. Маленький был жеребёнок, ноги тонкие, тряслись, когда стоял.  Алтынай заплакала не от горя даже, а от всего сразу. От страха, от холода, от того что спать хочется. Отец подошёл, положил ей на голову свою  тяжёлую руку, пахнущую лошадьми:
- Не реви, мясо волкам тоже надо. У них вон, - он кивнул головой в сторону  степи – тоже свои детёныши есть, которые есть хотят.
Алтынай ещё сильнее заревела.
- Ну ладно, всё не плачь, спать иди – сказал  отец.
Алтынай легла, а уснуть долго не могла, всё прислушивалась к шёпоту родителей, о чём они там говорят.
- Надо завтра сниматься, трава тут плохая, да и волков много.
- А куда?
- К Азамату. Там озеро большое и трава сочная.
- Это так далеко.
- Ничего. Лошади дойдут.
- Доченьку жалко, привыкла она уже к этим местам.
- Ничего… и там привыкнет. Она у нас степная.
 Алтынай лежала в своей постели и думала: почему она степная? И кто такие - степные?
Она же просто Алтынай. Ну,дочка Жакыпа. Ну,  живёт в юрте, пьёт кумыс, лошадей любит. А вон у русских, которые летом приезжали на машине, дети в городе живут. У них там дома высокие, и вода из крана течёт. Они какие? Городские,  наверное.
А степные -  это как? Вспомнила, как мать сказала: «Он с ними  сам  как волк». Может, поэтому?
Может, отец – волк? Но он же человек. У него руки тёплые, он лепёшки ест, чай пьёт.
- Мам, - шепнула она в темноту. – А я степная?
Тишина.  Спят уже все. Алтынай повернулась на другой бок, закрыла глаза и представила степь. Большую,  до самого края. И себя в ней – маленькую, как тот серый  жеребёнок, которого волки съели. Жалко стало себя. И жеребёнка жалко. И волчат жалко.
И непонятно совсем, почему одно мясо ест другое, и всё так должно быть, и никто не виноват.
- Глупая я ещё, - сказала сама себе Алтынай. – Вырасту и пойму.