Дуэйн Римел - Орган

Орган

Duane Rimel: The Organ

     Много месяцев я был прикован к постели — это были месяцы мучительной боли, лихорадки и необычных снов о вращающихся сферах, сопровождаемых тяжелым скрежетом могучих колес. Затем последовал утомительный период выздоровления, и его мне было не менее трудно перенести, потому что оставшихся сил едва хватало, чтобы перевернуться в постели. И все это время одна мысль преобладала в моей голове — снова увидеть Диану. Ведь она тоже заболела еще до того, как я слег, и, как говорили, пребывала даже в худшем состоянии, чем я. Но мои слуги не хотели поведать мне о характере ее болезни, всегда уклонялись от ответа и о чем-то шептались каждый раз, когда я упоминал об этом. Поэтому я был лишен возможности увидеть ее прекрасное лицо; и решимость сократить период выздоровления неуклонно росла, возвысившись до масштабов всепоглощающей одержимости.
     Сегодня рано утром — еще до того, как кто-нибудь поднялся, — я проснулся с твердым намерением покинуть кровать и увидеть Диану. Но когда встал на ноги, тут же почувствовал сильную дурноту, и диван, служивший мне ложем так долго, закачался перед глазами. Некоторые предметы в комнате показались мне расположенными несколько ниже, чем прежде, как будто я неожиданно подрос во время болезни. Сделав первый осторожный шаг, я снова ощутил ужасную слабость своего состояния и был вынужден ухватиться за спинку стула. Но никто не услышал меня. Осторожно накинув на себя одежду, я снова встал; во второй раз это получилось с большей уверенностью и успехом. Врач предостерег меня от любых резких движений или волнения, поэтому я молча вышел из комнаты, стараясь не потревожить домочадцев, и вскоре добрался до входной двери. В этот момент я почувствовал прилив сил и смело вышел на крыльцо, мое желание увидеть Диану толкало меня вперед с непреодолимой силой.
     В этот ранний час на улицах никого не было, а густой туман окутывал многие до боли знакомые места, которых я так долго не мог лицезреть. Та же грязная серая дорожка тянулась мимо конюшни, а старый куст сирени на углу стоял голый и безжизненный, словно страж отчаяния. Парадные ворота были полностью вырваны, хотя раньше висели на одной ржавой петле. Пройдя в проем, я вздрогнул, осознав, что сегодня день отдохновения, и через несколько часов люди пойдут в церковь. И осознал, что должен поспешить к дому Дианы, пока там никого нет, ведь мое появление на улице могло их шокировать; сейчас мое тело сильно исхудало из-за болезни, а лицо стало совершенно бесцветным. Туман, несмотря на свою холодность и сырость, очень помогал мне, скрывая дрожащую походку.
     Дом Дианы находится неподалеку, — делая короткие передышки на ступеньках и у забора, я смог преодолеть это расстояние. Как же знакомо было это место! Сколько приятных воспоминаний вызвал во мне его вид! И все же казалось, что я проделал необычайно долгий путь сквозь туман, но, конечно же, он казался длиннее только из-за моего ослабленного состояния. Когда я подошел к входной двери, все вокруг выглядело пустынным и безлюдным. Я хорошо помнил, что когда-то вдоль тропинки росло множество деревьев и кустов, а теперь всего этого не стало. Но я твердо знал, что передо мной жилище Дианы, даже невзирая на густую пелену тумана; и понимал, что где-то здесь она лежит в кровати. Вот она удивится! В этот момент я вспомнил, что за прошедшую неделю выздоровления мои слуги очень мало говорили о Диане — настолько мало, что я даже забеспокоился. Но, стоя у ее двери этим утром, я знал, что она жива и ждет.
     И действительно, когда я толкнул тяжелую входную дверь и направился к ее спальне, меня снова охватило чувство уверенности, когда я услышал легкие шаги внутри. Но это не могла быть Диана, подумал я, иначе она пришла бы навестить меня. Надеясь, что этот звук не разбудит никого из ее семьи, я легонько постучал. Эхо от стука громко разнеслось по узкому коридору. Мое сердце чуть не разорвалось, пока я ждал, когда Диана откликнется на зов. Наконец дверь открылась, и она предстала передо мной в белоснежном одеянии. Но удивления не было на ее бледном лице — только приветливая улыбка, которая, хотя и порадовала мое сердце, была совсем не той, что я ожидал увидеть. Когда я спросил ее об этом, она объяснила, что тоже встала вопреки наказу врача и ждала моего появления. Это было странно, но в тот момент я был настолько переполнен радостью, что не счел нужным спросить, откуда она узнала о моем приходе.
     Я даже почувствовал легкую жалость, что не раздобыл по пути цветов в качестве подношения её бледной, неземной красоте. Но она не выразила недовольства, и мы по очереди стали задавать друг другу множество вопросов, поскольку были тайно помолвлены и планировали пожениться до конца года, хотя моя семья и не одобряла наше знакомство. Внезапно я вспомнил, что сегодня воскресенье; и когда сказал об этом Диане, в её глазах вспыхнул странный блеск — свет счастья, подумал я тогда, — но он меня неожиданно встревожил.
     По предложению Дианы мы решили посетить утреннюю службу: придя пораньше, мы провели бы несколько часов вместе и избежали обычной суеты, являющейся неотъемлемой частью воскресной программы. А так как она была полностью одета, мы сразу же отправились в приходскую церковь, я лишь накинул на ее стройные плечи свой плащ, чтобы защитить от влажного тумана.
     Пока мы шли бок о бок, я снова ощутил прилив сил и уже не чувствовал потребности в отдыхе, как было раньше. Когда же мы приблизились к величественному зданию с наклонной крышей и причудливой колокольней, Диана слегка вздрогнула, но не открыла мне причину своей дрожи, а я все списал на утренний холод. Когда мы начали подниматься по ступенькам, она снова вздрогнула, и я мельком увидел ее горло, — и это меня очень озадачило. На ее коже был заметен след — простой отпечаток перевернутого креста. Он отчетливо выделялся на ее белой коже, но я не успел задуматься об этом, так как церковные врата воздвиглись перед нами, и на мгновение полумрак скрыл нас друг от друга. В мрачном коридоре ее рука заметно похолодела в моей ладони, и я был бы очень рад, если бы поскорее пришел смотритель и разжег огонь, чтобы Диана не простудилась.
     Когда мы вошли в главный зал, она напряженно вцепилась в меня, ничего не говоря, а ее взгляд был прикован к огромному распятию над алтарем. Мы сели рядом на скамью в задней части церкви, откуда открывался хороший вид на все помещение. Внутри было прохладно, и мне пришлось посильнее укутать Диану плащом, чтобы она не дрожала.
     Сидя в тишине, я понял, что мои усилия стоили мне больше, чем я мог предположить, ибо на меня начала давить сильная слабость, а от изнеможения голова склонилась на грудь. Диана сидела молча, видимо, восхищаясь интерьером церкви: красивыми резными колоннами, цветными витражами и темной мебелью. Заметив ее пристальный взгляд, я спросил ее об этом и, к своему удивлению, узнал, что Диана никогда раньше не была в церкви. Это вызвало легкое беспокойство, и я вспомнил, что она действительно никогда не присутствовала на службе вместе со мной. Она была так чиста и непорочна, что эта мысль казалась не совсем уместной.
     Поддавшись усталости, я, должно быть, задремал, потому что помню, как внезапно услышал звуки органа: приглушенную, но завораживающе красивую мелодию, доносящуюся как будто из какой-то неизмеримой дали. Это был меланхоличный звук, вызывающий воспоминания о юности и о времени, когда я начал ухаживать за Дианой. Мелодия звучала то громче, то тише, преобразуясь в симфонию интенсивных вибраций, пока у меня не возникло ощущение, что музыка рождается прямо в зале. Ноты были неузнаваемы ни по тембру, ни по выразительности; и всё же я был уверен, что это звучал орган.
     Я подумал, что эта мелодия — вступительный гимн утренней службы, но не смог открыть глаза, чтобы убедиться в этом. Диана все еще находилась рядом со мной, и ее руки были почти ледяными. Вот она тихо вздохнула, и я понял, что случилось что-то ужасное. Подняв голову, я посмотрел на неё, но вместо страха, что ожидал увидеть, на её бледном лице проступило выражение покоя — непреходящей благодарности; и еще я услышал, как она прошептала, что музыка очистила ее душу. Почувствовав облегчение, я снова погрузился в полусонную кому, и вновь услышал орган, он затихал на время, пока она шептала свои слова. На этот раз музыка была великолепной и экстатически прекрасной, она погружала меня в глубокое состояние летаргии. Чем дольше я слушал, тем больше убеждался, что это совершенно неземной резонанс; и я не могу описать его иначе, он словно обволакивал саму душу парализующими и всепоглощающими объятиями. Последнее, что я помню, — мимолетный взгляд на горло Дианы и осознание, что перевернутый крест полностью исчез с ее бледной кожи. После этого, кажется, мы оба уснули.

     Сейчас уже вечер, и я снова в постели, — но совершенно при других обстоятельствах, чем когда встал сегодня утром. Меня заставили лечь, сказав, что причина в жуткой лихорадке, возникшей из-за сильного переутомления. Врач что-то от меня скрывает — и когда люди заходят в комнату, они смотрят на меня как-то странно, на их лицах даже заметна жалость! Когда я спросил, как оказался дома, мне ответили, что добрый священник привез меня в своей повозке. Они мало что говорят о Диане, но я слышал, как они шепчут ужасные вещи о ней, — что она никогда раньше не ходила в церковь, потому что писала в книге Люцифера. Боже! Если бы я только мог заступиться за неё...
     Меня обвиняют в страшном преступлении — я не стану упоминать это обвинение, но говорят, что сегодня рано утром я встал, пошел на кладбище возле церкви и совершил там ужасные вещи, от которых горячо открещиваюсь. Мне сказали, что Диана умерла три дня назад, что я взломал семейную гробницу и вынес ее тело в церковь еще до того, как кто-либо проснулся. Но я знаю, что поступил правильно, поскольку след на ее шее исчез, а душа ее стала свободной. Теперь я понимаю, почему она ждала меня, понимаю тот порыв, что заставил меня пробраться в ее обиталище.
     В вечерних сумерках меня успокаивает тот факт, что она улыбалась, когда я видел ее в последний раз, — улыбалась под звуки органа. И теперь я снова слышу эти завораживающие, волнующие ноты, словно доносящиеся издалека; и думаю, что знаю, почему они появились. Ведь орган играет ту же самую мелодию, что мы слышали сегодня утром в церкви, — ту самую мелодию, что вознесла ее душу на небеса.