Псевдопроблема доказательства внешнего мира

I. Внешний мир не доказывается, он различается

Философы со стародавних времён задаются вопросом: существует ли внешний мир? Можно ли доказать, что то, что мы видим, ощущаем, слышим — действительно «вне» нас, а не просто наши представления? Эти сомнения родились не из опыта, а из абстрактного, метафизически нагруженного мышления — из чисто интеллектуального, игрового стремления поставить всё под сомнение: оторвать разум от тела, ощущений, от плотности среды, в которой он находится.

В нашем подходе этот вопрос отвергается как псевдопроблема.
Мы не начинаем с того, чтобы рационально «доказывать» внешний мир, мы начинаем с эмпирического и телесного различения. Всё, что имеет устойчивость, плотность, сопротивляется нам, не подчиняется нашей воле — уже различено как внешнее.

II. То, что не останавливается мыслью

Этот стол не исчезнет, если я о нём забуду.
Этот камень не потеряет свой вес, если я захочу.
Боль не уйдёт, если я просто перестану о ней думать.

Мы не можем по одному собственному желанию:
— Прекратить дождь или бурю, холод или зной
— Устранить боль, не устранив её внешнего источника
— Удерживать дыхание дольше возможного, ибо тело потребует воздуха
— Прекратить голод силой мысли — если не поешь, он всегда возвращается

То, что продолжает быть вопреки нашей воле и представлению, — и есть внешнее. Не как гипотеза, не как логическая конструкция, а как различение в опыте.

III. Ощущение как первичный способ различения внешнего

В телесной физике ощущение даёт нам первичную карту устойчивости мира. Мы не начинаем с понятий, категорий или форм мышления — мы начинаем с чувственного столкновения с внешним миром, с неустранимости его воздействия на тело и органы чувств.

Тёплое и холодное, влажное и сухое, гладкое и острое — различаются до всякой рационализации. Мы не анализируем, что такое дождь — мы прежде чувствуем его кожей. Мы не думаем, что земля твёрдая — если мы на неё падаем, то сразу же это чувствуем. Мы не выводим из разума голод — отсутствие питания непременно начинает угнетать тело.

Каждое ощущение — это соприкосновение с устойчивой средой. Через это и возникает различие между «я» и «не я», между внутренним и внешним, между нашей волей и сопротивлением ей.
Не случайно ребёнок различает мир не по понятиям, а по прикосновению: тёплая рука матери, холодный пол кухни, громкий звук на улице.

Мышление приходит позже, но уже внутри различённой среды. Поэтому ощущение — это основание эмпирического знания о мире.

IV. Почему невозможно мыслить внешний мир как гипотезу

Если сделать внешний мир гипотезой, то сама возможность опыта теряет устойчивость. Но без устойчивости среды невозможно ни ощущение, ни мышление, ни действие.

Чтобы усомниться в существовании мира, необходимо, чтобы что-то уже было от этого мира. Чтобы произнести вслух своё сомнение, должен быть язык — вибрации связок, воздух в лёгких, телесная опора. Чтобы думать, нужна температура тела, циркуляция крови, питание мозга. Всё это не выводимо из мысли, всё это предшествует ей и делает её возможной.

Сомнение о мире всегда происходит внутри этого же мира. Даже отрицание требует устойчивой среды — дыхания, языка, телесной опоры. Мир не отрицается — он различается даже в акте сомнения.

V. Эмпирическая данность: телесное различение вместо «рационального доказательства»

Вместо «рациональных доказательств» внешнего мира мы опираемся на эмпирическую и сенсуальную данность: плотность, устойчивость и сопротивление внешней среды. Это не абстрактная идея, это факт, который невозможно отменить мышлением.
Это логика телесного различения, а не спекулятивного вывода.
Мы не выводим внешний мир из формулы — мы натыкаемся на него своим телом.

Это и есть исходная сцена опыта: мир дан не как гипотеза, а как различие. Не как концепция и вывод из неё, а как столкновение. Всякое рассуждение, всякая мысль и даже всякое сомнение уже предполагают эту устойчивую среду, которая держит нас, сопротивляется нам, формирует наш опыт.

Поэтому вопрос о «доказательстве» внешнего мира — ложен, и является очередной философской псевдопроблемой. Он снимается тем, что сам акт сомнения, сама работа мысли, само дыхание и речь уже происходят внутри внешнего мира. Мы различаем его прежде всякой философии, прежде всякой логики, ещё до существования у нас абстрактного языка и понятийного аппарата.