Возвращение в равнину

Гортензии с причудливо изогнутыми стеблями, акация, скрученная в тугие колосья, и южные ветра, густые от морского аромата, — всё это будило в Элизабет щемящую тоску по дому дядюшки Трэвиса.
Вступив на родную землю, пшеничные колосья, тяжёлые от зрелости, тотчас обступили её, церемонно касаясь платья, а затем плотно обхватывая и щекоча голые щиколотки. Вся равнина была залита медовым, почти яростным светом; он искрился и переливался на каждом стебле, ослепительный и щедрый.
На краю поля, в самую гущу жатвы, сидел дядюшка Трэвис. Он жадно пил воду из глиняного кувшина, его широкие плечи поднимались и опускались в такт уставшему дыханию. Из-под поношенной ситцевой шляпы выбивались пряди седых, выжженных солнцем волос. Но борода его, к удивлению Элизабет, всё ещё хранила следы былого рыжего огня: упрямые медные нити ярко выделялись среди седины, будто последние угольки в потухающем костре.
Медленно привстав, он сгорбился и наклонился, начиная собирать пшеничные колосья, делая из них маленькие букеты и откладывая в сторону.
Элизабет побежала к нему, крича во весь голос:
— Дядя! Дядя, я вернулась! Ах, мой дядюшка, как же я скучала!
Старик, услышав голос, поднялся. Увидев племянницу, он схватился за голову и, упав на колени, начал громко плакать.
— Неужели это ты? Ты приехала, Эли… — всхлипывая, кричал он.
Упав на колени рядом с дядей, Элизабет начала плакать, крепко обнимая старика, который воспитал её как родную.
— Я вернулась, дядюшка, навсегда. Больше я никогда не уеду. Не плачь, дядя. Мне так жаль, что всё это время я не могла быть рядом… Если бы я только знала…
Поднявшись с колен, девушка взяла пожилого мужчину за руку. Его ладонь была шершавой, тёплой, словно впитавшей в себя весь этот медовый свет равнины. Она чувствовала, как дрожь медленно отступает, уступая место усталому спокойствию.
— Пойдём, — тихо сказала Элизабет. — Солнце слишком яркое для слёз.
Дядюшка Трэвис кивнул, не сразу находя в себе силы подняться. Казалось, годы одиночества осели в его спине тяжёлым грузом. Но с каждым шагом, сделанным рядом с ней, он будто распрямлялся, и пшеница расступалась перед ними, шурша и перешёптываясь, как старые свидетели их боли.
— Какая ты стала красавица, — произнёс он, приобнимая её за плечи. — Твои волосы переплетаются с пшеничными колосьями.
Она мягко улыбнулась, опустив голову, и молча шла по широким полям к дому, в котором выросла. От дома осталась только одна комната. Не было больше гортензий, красующихся в зелёных листьях, алых роз, аромат которых ей так нравился. Лишь небольшая комната, окружённая пылью и сажей.
Закрыв рот рукой, девушка начала осматривать всё вокруг. Жена Трэвиса и сын уехали в Лондон после пожара, который случился из-за свечи, оставленной Маленой, женой Трэвиса.
— Ты… ты живёшь здесь? — прошептала Элизабет.
— Да, мне негде больше жить. Осталось только пшеничное поле, да и покупателей нет, — вздохнул он.
Девушка присела возле дома. Она вспоминала, как в возрасте десяти лет дядя забрал её из приюта после смерти родителей и был к ней добр, но тётя Малена и кузен Артур, напротив, были жестоки. Несмотря на это, она сожалела о том, что они уехали в Лондон, бросив дядю.
«Дрянная девчонка, я отрежу тебе волосы, если ещё раз обидишь моего сына!»
«Не ешь это, не видишь — это для Артура!»
«Ах ты неблагодарная, я вырву тебе все волосы!» — голос тёти звучал в голове.
Она смотрела в упор на дядю, пытаясь что-то сказать, но не находила слов. Протянув ей руку, он повёл её в оставшуюся часть дома. Закинув дрова в печь, он поставил медный чайник и вытащил банку с мёдом — остатки на дне, и полу гнилое яблоко.
— Прости, мне больше нечем тебя угостить.
— Нет больше гортензий, они ведь были так красивы, — вздохнул робеющий старик.
Осмотрев комнату, Элизабет стало стыдно, что она так долго была вдали.
Потолок почернел, будто покрылся въевшейся сажей. Стены были в маленьких дырочках, через которые пробивались солнечные лучи, образуя сетчатую паутинку. Медный кувшин стоял на полуразрушенном подоконнике, рядом лежал черствый хлеб, усыпанный солью и чесноком. Тонкий матрас с торчащими чёрными нитями был чистым, несмотря на запах гари. От него исходил аромат лавандового мыла, заставивший Элизабет улыбнуться, но её тонкие губы лишь искривились.
Гранёный стакан, вымытый до блеска, стал для девушки толчком вперёд. Она должна помочь дяде. Но, устав после поезда, её ноющие ноги не хотели никуда идти.
Увидев из окошка мальчишек, которые гонялись за бабочками, она тонкой белокожей рукой поманила их, свистнув.
— Элизабет, ты уже взрослая девушка, не нужно так свистеть, — прохрипел пожилой мужчина, улыбаясь глазами.
Захохотав, Элизабет похлопала дядю по плечу и сжала его руку, словно говоря: теперь всё можно, мы справимся.
Мальчишки с интересом смотрели на хорошо одетую светловолосую девушку. Кожа её была бледной, лишённой загара, и на лице каждая вена отчётливо виднелась, иногда пульсируя, словно живая. Глаза были зелёные, как у дяди Трэвиса, круглые, как монеты.
— Быстрее, бегите сюда! — низкий голос Бет смутил мальчишек.
Склонив головы, они стали всматриваться в окошко разрушенной комнаты. Глаза у них округлились, губы разомкнулись.
— Трэвис живёт тут, — сказал коротко стриженный мальчишка, жуя стебель травы.
— Дядюшка Трэвис, — подчеркнула девушка. — А теперь я дам вам монеты, и вы купите пару яиц и хлеб. Договорились?
Кивнув, они с радостью в глазах умчались.
— Только не ржаной хлеб! — крикнула девушка, заставляя соседей выглядывать в окна.
Окна у соседей были похожи, разделённые на маленькие квадратики, с железными решётками и ситцевыми шторами. У входных дверей висели фонари с тусклым жёлтым светом, горевшие даже днём.
Сосед Фрэнк со странной фамилией Чочи ходил вокруг дома, убирая камешки и подметая дворик, периодически сплёвывая пыль. Воздух гнал её маленькими вихрями, заставляя мужчину мести снова. Отчаявшись, он пошёл в другую сторону и вернулся с кроликом, держа его за уши. У зверька запали глаза, то ли от боли, то ли от натяжения.
— Фрэнк, что ты делаешь? Нельзя так с кроликами!
Увидев её, мужчина отпустил животное и, прикрыв ладонью глаза от солнца, посмотрел на неё.
— Бет? Элизабет, ты? — его голос донёсся до дома.
— Да, Фрэнк, — махая рукой и улыбаясь, ответила она.
Из дома выбежали два мальчика-близнеца, одетые одинаково, с острыми носами и маленькими глазами. Они хитро смотрели на девушку, иногда наклоняя головы набок.
Отдёрнув занавеску, вышла молодая женщина с пучком на голове и в оранжевом платье. Фрэнк двинулся к Элизабет, и вместе с ним женщина.
— Милый, кто это? — протяжно спросила она с немецким акцентом.
— Это Элизабет, кузина Артура. Мама часто присматривала за ней, и она была нашим гостем долгие годы, — ответил Фрэнк.
Женщина протянула руку, покрытую коричневыми пятнами от солнца.
— Я Джулиана, — сказала она, раздувая крылья носа при каждом слове.
— Элизабет, — ответила девушка, крепко сжав ладонь, и обратилась к Фрэнку:
— Как поживаешь? Когда я уезжала, ты был ещё молодым парнем, а теперь у тебя семья. Я рада за тебя.
— Милый, дети голодны, пойдем уже, — сказала Джулиана, прижимаясь к его бедру. Её ноздри раздувались, словно она играла на волынке.
— Всё хорошо, Бет, — проговорил Фрэнк, почесав затылок. — Мои мальчики — Генри и Ганс.
Мальчики кривлялись, показывая языки и крутя пальцами у носа.
Лицо Фрэнка быстро сморщилось, губы осели, нос словно стал больше.
— Дети так голодны, дорогой, пойдем. Они не сядут за стол без тебя и пока ты не прочитаешь молитву, — сказала Джулиана, кусая губы.
Элизабет заметила у неё возле носа большую родинку с мелкими волосками.
— Ты оставил моего дядю в таком состоянии, Фрэнк. Очень жаль, что он не ел нормальной пищи столько дней.
— Милый, ну же… — тянула мужа Джулиана.
Элизабет не выдержала, громко фыркнула и, сказав, что Фрэнк скоро сядет с ней за стол, ушла в дом, бросив на соседа разочарованный взгляд.
— Какая неприятная женщина, — сказал дядя под громкие шаги Элизабет.
Мальчишки уже бегали с хлебом, завёрнутым в газету, и полудюжиной яиц.
— Мы купили самые свежие яйца и ржаной хлеб! — кричали они хором.
— Но я же сказала — только не ржаной! — закатив глаза, Элизабет взяла у них покупки.
— Твоя мама тоже любила обжаренный хлеб в яйце, — сказал Трэвис. — О чём вы говорили с Фрэнком?
— Скажи, дядюшка Трэвис, почему никто из соседей не помог тебе? Ты отказывался от помощи? — спросила Элизабет.
Запах жареного хлеба заставил его согнуться от голода. Он молчал.
И тогда Элизабет поняла: теперь всё будет иначе.
На следующий день она обошла соседей. Говорила просто, без упрёков, без крика. И люди начали приходить. Один принёс доски, другой — гвозди, третий — старую печную решётку.
Через несколько недель на месте обгоревших стен стоял новый маленький дом. Перед крыльцом снова зацвели гортензии.
Элизабет осталась.
Она стала учительницей в деревне, учила детей читать, писать и слушать ветер в пшеничных полях.
А по вечерам дядюшка Трэвис ставил на стол чайник с мёдом и говорил:
— Видишь, Эли, дом — это не стены. Дом — это когда тебя ждут.
И Элизабет больше не чувствовала тоски. Только тёплый свет, такой же медовый, как равнина вокруг их дома.