В пригородах Мельбурна

В пригородах Мельбурна живут люди со всего света. Греки. Итальянцы. Турки. Сербы. Они привезли с собой в Австралию не только чемоданы, выцветшие фотографии и надежды, но и старую, как мир, тоску по родной земле, которая со временем переродилась в злость – острую, будто осколок стекла. Люди ругались из-за парковочных мест, из-за громкой музыки за стеной, из-за дерева, чьи ветки заглядывали в чужой сад. И оставляли друг другу записки – на подоконниках, на капотах машин, прижатые дворником к стеклу. Клочки бумаги, испещрённые кривым, торопливым почерком.
С высоты деревьев на людей смотрели птицы. Они были чёрно-белые, с важным, почти надменным взглядом жёлтых глаз. Им нужен был материал для гнёзд. Мягкий, но прочный.
Однажды самец нашёл на асфальте смятую бумажку, трепетавшую на ветру у колеса старого «Холдена». Он подцепил её острым клювом и отнёс в крону дерева.
Самка, сидевшая на гнезде, приняла подарок и вплела бумажку в боковину. Слова смотрели наружу, чёрные знаки на белом поле: «Убирайся к чёрту, тупица!» Так ненависть, вырвавшаяся из сжатого кулака, стала частью колыбели.
Птенцы вылупились. Они росли на подстилке из человеческой злобы. Бумага шелестела на ветру. Слова выцвели на солнце, но буквы ещё читались.
Люди внизу продолжали свою войну. Новые записки летели на стёкла, новые обиды копились в сердцах, густые, как джем в банке. А птицы продолжали своё дело — дело жизни. Строили, кормили, пели свою флейтовую песню.
Однажды, мальчик по имени Лука, сын итальянского каменщика, залез на то самое дерево. Наверно, он хотел найти сокровище, а увидел гнездо. Увидел птенцов с блестящими бусинами глаз. Увидел бумажку, прочитал слова. И замер. Он узнал этот размашистый почерк, эти заглавные «У» и «Т». Это был почерк мистера Георгиоса, грека с соседней улицы. Мистера Георгиоса, который каждое воскресенье, возвращаясь из церкви, вынимал из кармана леденец и, улыбаясь, протягивал ему: «Держи, сорванец. Для сладкой жизни».
Лука слез с дерева. Солнце било ему в глаза. Мальчик никому ничего не сказал, но в следующее воскресенье, когда знакомая рука с леденцом протянулась к нему, он покачал головой.
Осень пришла с холодными ветрами. Птенцы улетели. Гнездо опустело. Холодный ветер растрепал ветки. Бумажка оторвалась и упала в грязь. Дождь размочил чернила. Слова поплыли, стали серыми, потом прозрачными. Потом исчезли. Бесформенный комок целлюлозы смешался с землёй.
Через год птицы вернулись и построили новое гнездо. В один из дней самец снова принёс в клюве клочок бумаги из чьей-то записной книжки. Там тоже были слова. Другие.
Люди не видели гнёзд. Они смотрели только на стёкла своих машин и на чужие слова под дворниками. Они сжимали кулаки в карманах, и злоба, как кислота, разъедала их изнутри.
А высоко над ними, в зелёной прохладе листвы, из веточек, травинок, овечьей шерсти и чужих проклятий птицы, не ведая ни о грехах, ни о прощении, терпеливо и искусно плели самое прочное в мире — любовь. Колыбель. Будущее.