Пойдём со мной!

сокращённая версия 18+

                Dum spiro spero...


I

...неспешно наползала пелена вечернего тумана. Розоватым светом заливало купе клонящееся к горизонту светило. Мой попутчик, солидный мужчина в массивных очках, читал газету. Стук колёс расслаблял,  движение рождало покой, я отдыхал, наслаждался дорогой. Супруга и дочь ждали меня в Ленинграде, летим на курорт. Отпуск на излёте лета, такой желанный...

Ну что за бред они пишут! – нарушил купейное безмолвие сосед. Я оторвался от книги, глянул на него. – Опять мусолят эту легенду про заполярный треугольник.
Какой треугольник? – я опустил телефон, с которого на колени. Волнение почти уже минувшее в эти месяцы, вновь всколыхнулось внутри, электрическим полем разбежалось по телу. Я уже знал, о чём идёт речь.  Подумал походя: с пароходом, корабль – это военный, но вслух поправлять не стал.

Да про Мишарин этот. Сказка про корабль, попавший в аномалию. Решили вот, к годовщине снова сенсацию раздуть. Что только не выдумают, чтобы газету покупали!
Не выдумали они... - задумчиво пробормотал я, переводя взгляд на окно, – было на самом деле.

Да? Откуда вы знаете? Поверили в эти сказки про пароход, застрявший в арктической аномалии и атакованный этими... злыми сибирскими духами?
Ну, скажем, не духами, а силами, более мощными, чем мы,  и... чуждыми нам. Впрочем, может быть и духами, кто же их разберёт... Было это, на самом деле было. Я  находился в составе экипажа. И лично это всё пережил... от начала и до конца. И  пароход, а не корабль – не удержался, что бы не поправить.
Ну, тогда докажите! - сосед отбросил уже газету и, уперевшись кулаками в койку сверлил  меня взглядом, слегка ироничным, из-под квадратов  массивных  очков. На правом стекле тряслась волосинка.
Да вот, – у меня видео, смотрите – я поднял с койки телефон, нашёл видео, запустил и повернул экран к мужчине. На экране был я, ходящий по палубе, запечатлевая чёрные клубы  Стены.
Не знаю... – протянул сосед, не отрываясь от видео –  как-то не убедительно. Не верю я в сверхестественное.

 Я тоже не верю. Я думаю, ничего сверхестественного вообще не бывает. Бывает не объясненное. Или не обнаруженное, не классифицированное. Поля какие-нибудь, силы природы, законы, которые  ещё не открыты – сосед смотрел на меня, уперевшись руками в койку. – Наверное органов чувств у нас таких нет... Может быть откроем эти поля...
Или не откроем – перебил сосед.
Или не откроем – кивнул я, соглашаясь.
Я ясно помнил тот день, когда всё началось... Была моя вахта. У штурвала я контролировал ход судна по промеру, изредка правя курс. Было раннее утро...

...разлетаются из-под форштевня. Пароход идёт по курсу ровно, как по рельсам, почти не требуя править. Михаил позёвывает, сидя с ноутбуком у выхода на крыло. Тихо и спокойно, накатывает периодически дрёма. Пять утра. Все, за исключением вахтенных, спят. Море медного цвета, белое небо над ним и посреди дремлющий старпом и матрос, сидящий на ходульном стульчике перед эхолотом. Нирвана близка.
Ром, спустись за печенюшками, чаю попьём — протирая слипающиеся глаза, окликнул меня старпом.
Окей, – слезаю со стула – сменишь меня?
Иди – старпом, зевая, нащупал под стулом сланцы и доковылял до рулевой колонки.
Через 15 минут мы пили чай. Начало седьмого. Пароход шёл практически ровно на Север. Чай в долгом рейсе – удовольствие особое, приобретающее в этих условиях невероятной глубины насыщенность и вкус. В море вообще начинают по особому восприниматься вещи, столь обыденные на берегу. Думаю, это понятно только работающим вахтами, вдали от суеты цивилизации.

В обязанности вахтенного в этом рейсе помимо прочего входил подъём буфетчиц. К ним направился я через открытую палубу. Спускаясь с мостика задержался на трапе, кинув мимолётный взгляд на летящую мимо нас водную массу, всей грудью вдохнул свежий морской воздух, пахнущий в этих местах чем-то сказочным. Постояв пару минут у леера (мы сидим, а вахта идёт), вошёл внутрь. Миновал каюту повара, постучался в дверь девчонок: «Дамы, подьём!»

Да-да, мы встали уже... спасибо – отозвался заспанный женский голос из-за двери.
Зависнув ещё на пару секунд в коридоре судна среди спящих людей в сердце студёных даже в августе Арктических вод, поплёлся на мостик. У двери на палубу мостика резко вдруг потемнело в глазах, пароход дёрнулся, довольно сильно, покачнувшись на борт, словно наткнулся на льдину. Меня откинуло на переборку, в ушах зазвенело. Чертыхнувшись я замер, вцепившись в поручень обеими руками, широко расставив ноги и прислушиваясь... закружилась голова. Спать больше надо...

Михаил, оперевшись о рулевую колонку, пялился в свой ноутбук, время от времени бросая взгляд на приборы. Из-под форштевня взметались мощными каскадами белесые гребни. Заметив меня, старпом слез со стульчика, вернулся на своё место у крыла. Слабость отступила. Судовое утро пошло своим чередом дальше. Ещё час и иду  на завтрак. А потом в койку. И – сон, если удастся уснуть.

Цифры на эхолоте скакнули сразу на 20 с лишим метров. Вместо стандартных 15  глубина моря под нами стала под 40. Через секунду 50. Яма какая-то? Открытие! А экспедиция как всегда всё проспит...

В штурманской что-то щёлкнуло. По мониторам пробежала рябь. Глубина выросла до 200. Двести метров... Я тупо  смотрел на экран. Какие к чёрту, 200 метров? Показания сменились. 500... 700... 1000... Кривая рельефа круто сползала вниз, срываясь в бездну.

Михаил... тут система эээ...  глюкнула...
Старпом мгновенно оторвался от ноута: – что там?
Эхолот свихнулся – две тысячи показывает.
Громко щёлкнул, заморгав красной плашкой, радар, загудела сигнализация отказа.
Бл..ь! Координаты! - старпом, матернувшись, сорвался со стула, пронёсся за моей спиной к радару, навис над консолью.

Навигационный компьютер, тоже, видимо, решил присоединиться к восстанию машин, выкинув  окно ошибки. Я всмотрелся в столбик данных. Мне стало неуютно: в графах Lat. и Long. теснили друг друга девятки и нули, север и юг, запад и восток менялись местами, наскакивая друг на друга.
Миш, Навстар...

Старпом, цедя маты, подбежал к навигационному комплексу. Я повёл взгляд к зеркальцу главного компаса, но до него мой взгляд не дошёл, остановившись на море. Я обмер. Моря впереди не было. Пароход на полной скорости входил в непроглядный чёрный туман, раздвигая плотную субстанцию форштевнем; чёрная завесь окутывала полубак, распространялась вдоль корпуса. Спустя минуту мрак поглотил всё судно. Стало темно.

Михаил остекленевшим взглядом смотрел в иллюминатор. В наступившей тьме я почти не видел штурмана.

Cвет включи – сдавленным голосом произнёс он.
Я шагнул назад, на ощупь нашёл выключатель. Ядовито-жёлтое зарево в рубке контрастом очертило клубящуюся тьму снаружи. Заворожённые, мы вглядывались в неё.
Нижнее, ночное, не видно нихера... – я переключил на ночное освещение. В рубке вновь стемнело. Лишь контуры панелей подсвечивались тонкими полосами света.
Вроде тумана не обещали... – пробормотал я.

М-да... Что делать-то? 12 узлов – Михаил бросил взгляд на экран мёртвого радара – вслепую идём.. тормозиться надо... въ....ся на... во что-нибудь. Мастера будить надо.

Я бросил взгляд на хронометр. Восьмой час. Скоро смена вахты. И ситуация какая-то нестандартная – загадочная, волнительная. В тот момент я ещё не представлял, с чем столкнулся наш экипаж.

Михаил, не отводя взгляда от чёрной стены, взял в руку тангету мегафона, набрал машину:
Коля, приём!
Слушаю – отозвалась трубка.
У нас тут хрень какая-то. Надо останавливаться.
Спятил что ли? Что дед скажет?
У нас приборы вылетели, радар сдох. Туман какой-то. Не видно ни..я. Влетим куда-нибудь сослепу! Буду мастера будить. Снижаем ход постепенно.
Понял. Сильный что-ли туман?
Не то слово. Странный какой-то, чёрный, на дым похож. Выйди на главную, сам увидишь.

Во время разговора я заглянул в погружённую в непроницаемый мрак штурманскую. Даже мониторы науки не светились. Стоп! Учёных нет на месте. У нас ЧП, а они спят.

Миш, экспедиция спит!
Спят? Вот муд..и... ...сгоняй, толкни их, пока мастер не застукал.
Я понёсся с мостика прочь. Подошёл к каюте практикантов, прислушался. Тишина. Постучал: – товарищи, подъём!

За дверью что-то завозилось, потом стихло.
Я подождал ещё секунд двадцать и забарабанил в дверь кулаком:
Ребят, у вас там приборы нае....сь, сбой какой-то, мастера будим, вы подошли бы.
Дверь приоткрылась. В проёме возникла сонная физиономия Алексея с торчащими в разные стороны клоками волос. Старший гидролог посмотрел на меня мутным взглядом.

– Что? - выдавил Алексей, поборов зевоту.
С приборами хрень творится. Не знаю, что случилось. Глубина запредельная. Чиф капитана будит. Вам бы  появиться на своём месте.
Да, понял, спасибо,  подойду сейчас - дверь закрылась.

Осторожно ступив на трап, опасаясь нового кораблетрясения, вернулся на мостик. Навалившись на штурвал, Михаил в задумчивости смотрел на палубу. Заметил меня, потянулся всем телом.

– Тормозимся, вставай к штурвалу, на ручной. Мастера разбудил, подойдёт скоро.
Пропустив меня к штурвалу, штурман  занял место у правого телеграфа.
В молчании обхватил я штурвал руками и посмотрел на рассекающий туман бак. Отчеканил стандартое: – перехожу на ручной. - взгляд на гирокомпас -  Курс 10.
– Ага, переходи.

Переключив тумблер, я взял управление судном в свои руки. Своими руками. Вот этими ...– я поднял ладони перед собой и задел стакан с недопитым...

...чай залил газету попутчика.
Ой, простите.
Сосед моргнул, не обратив внимания...

...руками правил я неведомым курсом 10 в чёрное Ничто. Никаких ориентиров – только вертящийся диск картушки да призрачные очертания бака. Штурман, уперевшись одной рукой на панель, другой сдвигал на себя рычаг телеграфа по одному делению. Скорость падала. Управляемость тоже, удерживать пароход на курсе становится всё труднее, перекладывал уже на борт. Всё, ход потерян, легли в дрейф. Судно закачалось в чёрном непроглядном сумраке, занавесь побежала по кругу налево. Я молча держал штурвал в руках. Михаил тоже молчал. Полвосьмого утра.

Простояли так с минуту. Наконец, штурман повернулся в мою сторону:
Ну всё, ждём.
Ждём – я убрал руки со штурвала.

Спустя минут пять из штурманской донесся голос капитана:
Ну, что случилось у славной команды?

В следующее мгновение на мостике появилась излучающая непоколебимую уверенность фигура капитана. Поздоровался с нами, я повернулся и тоже поздоровался. Оперевшись о панель управления и осматриваясь округ, капитан обратился к старпому:

Ну, Михаил, докладывай.
Вот, Андрей Михайлович, необычная ситуация. Приборы сбоили, радар ничего не показывает, видимость ноль. Решили остановиться.

Правильно, старпом – одобрил мастер и спросил: дрейфуем?
Да. Небольшой дрейф.
Ясно. Надо якорь бросать.
У нас глубина не определяется, Андрей Михайлович. Последняя отметка была десять тысяч, потом ничего.
Как ничего? – на лице капитана отразилось удивление. Он подошёл к рулевой колонке. Я посторонился. Мастер посмотрел на экран эхолота, глянул на экран навстара, перевёл взгляд на меня. Я глянул на него и кивнул. Задержав на мне пристальный взгляд на несколько секунд, словно пытаясь вспомнить, кто я такой, капитан моргнул, выпрямился и обернулся к штурману.

Ну что же, давайте проверим, на самом деле под нами бездна или врут приборы. Становимся на якорь – снова повернулся ко мне: – Роман, буди боцмана.
Есть. – разрешите идти?
Разрешаю.

Я кивнул и широким шагом покинул мостик. В штурманской перед мониторами уже сидели и лихорадочно долбили по клавиатуре, перелистывая экраны с данными, научники. Всюду горели предупреждающие надписи. Ребята цедили маты.
Роман! - окликнули с мостика. Я замер с занесённой  над  трапом ногой. – Рацию отнеси!
Вернулся на мостик, схватил рацию и побежал вниз.

Игорь сидел на койке в своей каюте и одевался. Натягивая майку, приветствовал меня - привет, салага!

Привет, дракон! - отозвался я. – Капитан послал тебя поднять. Якорь бросаем.
Тьфу ты! – сплюнул Игорь, продевая в майку голову. – неймётся им...
ЧП у нас. Кругом туман чёрный, в люмик глянь – боцман уставился в иллюминатор, – приборы выбило. Координат нет. Капитан приказал становиться на якорь, будем разбираться. Вот рация – я положил рацию на столик – Я оденусь и тоже выйду.

Моя каюта соседствовала с боцманской. Вошёл, нащупал выключатель, оделся. В куртке уселся на койку, ожидая, когда соберётся Игорь. В иллюминаторе всё так же клубилась чернота. Каюта слабо освещалась странным зеленоватым светом. Я сидел на койке, покачиваясь вместе с затихшим пароходом. Наступившая тишина неприятно давила на уши.

В дверях одергивая пояс с инструментом появился боцман.
Ну, «штудент», пошли!  - он мотнул головой в сторону трапа.
Я вышел в  ярко освещённый коридор.

Игорь Войко. Боцманом Игорь был  нестандартным. Ловкость и решимость при швартовых операциях и такелажных работах необъяснимым образом сочеталась в нём с добротой и даже какой-то душевной мягкостью, почти робостью. Хотя мог и наорать, не обидно, впрочем. Говорили, боцман имел украинские корни – Толик звал Игоря поморским хохлом или украинским помором, не вспомню уже. Работалось с ним легко.

Я нагнал его у выхода на палубу. Широким жестом боцман распахнул дверь. За дверью стоял мрак. Игорь переступил комингс, нашарил на переборке выключатель, щёлкнул им и замер, окидывая взглядом открывшуюся картину. Присвистнул, держа руки в карманах брюк. Плотная чёрная завеса, похожая на дым из печной трубы, стояла сантиметрах в 40 от борта. Влево и вправо тянулась она беспрерывно.

– Мда... – произнёс Игорь задумчиво, повернулся ко мне: ну что, пошли...
И мы пошли. Главная палуба, освещаемая прожектором, походила на театральную сцену, выдающуюся вглубь зала. Выступающая крышка трюма была помостом. 
Торжественным занавесом висела по бокам туманная стена. Мрачная нависающая впереди тень бака завершала картину. Я поднял глаза вверх. Оттуда, с мостика следили за нашими передвижениями.

Боцман уже расчехлял брашпиль. В два прыжка преодолев трап, я оказался на баке, стал  помогать. Вдвоём скинули чехол, отдали стопора. Игорь вернулся к пульту, откинул крышку  управления.

Я же в этот момент, облокотившись о планшир, озирал пароход с возвышения. Он целиком был охвачен клубящейся стеной, смыкающейся сверху метрах в 20 от пеленгаторной палубы. Белая надстройка и чёрная стена. Свет прожектора навевал на меня уныние, мне было тоскливо и неуютно. Вахта моя уже закончилась. Хотелось спать. На мостике смутно маячила чья-то тень.

На палубе появился Михаил. Оглядываясь на стену, он быстро дошёл до бака и поднялся к нам. Кивнув боцману, вызвал по рации мостик: – Андрей Михайлович, у нас всё готово. Можем отдавать якорь.

Хорошо, отдавайте – отозвалась рация. Старпом обернулся ко мне.
Роман, стой у борта, следи за якорем.

Я подошёл к  фальшборту и заглянул вниз, под корпус. Монолитная стена крутилась перед  лицом. Якорь покоился в своей нише. Вдруг он дёрнулся, грузно вывалился наружу и плавно потянулся к чёрной воде. В судовых недрах глухо загрохотала цепь.
– Якорь вышел из клюза – крикнул я обернувшись, показывая рукой траекторию его хода. Боцман сосредоточенно сжимал одной рукой колесо брашпиля, Миша подошёл к борту кинул взгляд на воду. Вот якорь достиг поверхности воды, коснулся её, стал погружаться. Сначала скрылись лапы, затем тело якоря. Одно за другим заскользили в воду звенья цепи.

- Якорь в воде – отлепившись от борта сообщяю. Михаил, уже топтавшийся у брашпиля, передал информацию на мостик. Сосредоточенные мы наблюдали за бегом цепи. Гулко гремело под ногами. Время шло. Вдруг брашпиль замер. Все уставились на привод.

Всё, хмыкнул Игорь, – 14 смычек. Я вновь выглянул за борт. Цепь уходила отвесно в воду. Якорь дна не достиг...

Какая длина? - сдавленно спросил Михаил боцмана, изогнув шею над планширом. Видно было, как старпом напряжён.
300...350 — быстро посчитал боцман.
Андрей Михайлович, у нас все смычки в воде, якорь не достиг дна.
Выбирайте якорь! – выдержав паузу ответила рация.
Выбираем! – старпом махнул рукой.

Игорь крутанул привод брашпиля  обратно.
Роман, следи за якорем! - окликнул меня старший помощник. Я повернулся, налёг грудью на фальшборт и тут началось... Корпус загудел протяжно, задрожала неожиданно натянувшаяся цепь, откуда-то снизу донёсся тихий вой, быстро нарастающий, будто что-то приближалось к нам на огромной скорости. Пароход сильно дёрнулся и начал вдруг крениться. Что-то тащило нас за якорь. Точнее, утаскивало вниз...

Все опешили. Боцман окаменел у брашпиля, Михаил рядом с ним, держа в согнутой руке рацию, я замер у борта. Пароход клонился в сторону правой скулы всё сильнее, сверху нас накрывала чёрная стена. Плещущая вода приближалась... Вдруг ожила рация: – выбивайте якорь, перевернёмся! Старпом опомнился и заорал Игорю: выбирай! Боцман резко, до упора, рванул колесо привода влево. Раскинув руки побежал я  к морякам. В этот момент в днище что-то ударило с такой силой,  что пароход подпрыгнул на воде на несколько метров. Кубарем полетел я с бака на палубу, в последний момент успев ухватиться за леер. В следующее мгновенье надо мной многотонной тенью нависла  громада якоря... Замерев на миг,  веером раскинув звенья цепи, рассеивая брызги солёной воды, якорь ужасающим тараном полетел на бак. Все кинулись врассыпную. Слетая вниз, скатываясь по ступеням, я услышал за собой оглушающий, грохот, гулкий, размноженный многократным эхом. Пароход задрожал, грузно просел на нос...

Лежа на спине, не дыша, завороженно глядел я на якорь, похоронивший под собой бак. Цепь, оцарапав планшир, петлёй свисала за борт. На противоположной стороне палубы, опираясь на крышку трюма подымался на ноги старпом, Игорь сидел под полубаком, держась за ногу, подвернул, наверно, спрыгивая. Позади кто-то кричал. Я обернулся. Свесившись с крыла мостика, махал рукой  капитан. Я вскочил на ноги, подбежал к боцману, помог ему подняться, вместе побежали в надстройку. Старпом добежал с другой стороны, пропустил нас перед собой и забежал последним.

Не отдавая себе отчёта, добрался до своей каюты.  Пробегая салон, краем глаза заметил там тёмное пятно на ковре и склонившуюся над ним буфетчицу с тряпкой. Словно кровь....  Не зажигая свет сбросил куртку, зашвырнул на верхний ярус кровати каску, слетевшую с головы при падении и непонятно когда подобранную, переобулся и поспешил на мостик. Мостик был заполнен народом, говорили громко, почти кричали, перебивая друг друга. Шёл девятый час. Поспешно сдав вахту Василию, спустился на ставших вдруг ватными ногах в салон. Проглотил, не ощутив вкуса, кашу, запил чаем, сдал девчонкам посуду, вышел в коридор. Пятно на ковролине подсыхало. Компот, что же ещё? В каюте, при свете лампочки умыл лицо, вышел в туалет, закрыл дверь, погасив свет, разделся и забрался в койку. Только сейчас напряжение стало спадать,  глаза слипались. В сознании моём всплыл неожиданно образ якоря на баке, попавший в поле зрения на мостике в момент сдачи вахты. У якоря была свёрнута лапа. Судовой якорь, махина, выкованная из прочнейшей стали сантиметров сорока в диаметре, был деформирован... Уже крепко спящий, пропустил очередной сотрясший пароход удар.

Открыл глаза. В каюте темно. Сколько же я спал, если успело стемнеть? Потянулся за телефоном, поднёс к глазам. Полпервого. Проспал до ночи? Но ведь вахта, подняли бы...  Тут вспомнил: туман! Откинулся на койку, полежал, с трудом собираясь с мыслями. Поспал, получается часа три, проснулся вымотанный. Протянул руку, зажёг светильник, сел, протирая глаза. Позевывая, потянулся за одеждой. Нащупал шлёпанцы, сунул в них ноги и вышел в пустующий коридор.

Пятно в салоне почти исчезло. Я взял порцию второго и в одиночестве уселся обедать. Ел не спеша, никто не торопил. Пароход словно вымер. Слабо покачивало.
Пообедал, отнёс тарелку в мойку и здесь же в салоне уселся на диван. За спиной горел одинокий светильник, над столами в помещении висел полумрак. В иллюминаторах темень. Страшно не было, страшно будет потом, тогда же я просто сидел, рассеянно наблюдая за игрой теней на переборке, погруженный в свои мысли. Шёл второй месяц рейса и я начинал смутно осознавать, что в море, собственно, работать не так уж и интересно. Нервно, трудно, опасно –  да. Интересно – вряд ли.

Послышались шаги, в салоне появился Слава. Кивнув, подошёл к иллюминатору.
Хрень какая. Откуда она взялась? - Славик разглядывал темноту за бортом.
А чёрт её знает. Я внизу был, поднялся на мост, с приборами байда случилась. Мы к ним кинулись, а потом смотрю – темнеет. Я наружу глянул, а там – стена встаёт по бортам. Ну и началось.

На баке якорь так и лежит – пробормотал моторист, заглянув в передний иллюминатор.

Я подошёл к нему и выглянул наружу. На фоне бака смутно вырисовывалась лапа искорёженного якоря, цепь свешивалась за борт.

Славик побыл ещё с минуту и ушёл. Вновь я остался один. Навалилась тоска по дому. Поднялся, вышел в коридор. Постояв тупо в проходе, поднялся в каюту, накинул куртку и вышел наружу. На палубе стояла тьма. В обе стороны тянулся коридор, образованный надстройкой с одной стороны и чёрной стеной с другой. Я привалился к фальшборту и вытянул руку за борт. Ладонь погрузилась в клубящуюся массу Стены, не встретив ни  малейшего сопротивления. Неожиданно руку свело от холода. Я  отдёрнул конечность, потёр её – туман оказался ледяным. Постояв пару минут, отогревая руку, побрёл на корму. Судно шло малым ходом.

Метрах в пяти  за кормой Стена смыкалась, образуя клин, в котором смутно проглядывалась бурая бурлящая вода. Навалившись на планшир, заглянул за борт. Там, во тьме лениво бились рождаемые молотящими винтами пенные струи. Постоял  пару минут, отошёл от борта, и уселся, вытянув ноги на одинокий, притащенный кем-то из команды стул. Так и сидел в одиночестве, глядя в пустоту, качаемый волнами.
Наконец встрепенулся, достал телефон. Четвёртый час. До вахты минут сорок. Я поднялся и побрёл обратно по противоположному борту. У входа задержался на минуту, ещё раз окинул взглядом окружающее. Стена уходила вверх, теряясь во мраке. До слуха донёсся какой-то звук, доносящийся оттуда, из мрака надо мной, не то низкий рокот, не то гудение, словно наверху включили исполинский трансформатор. Прислушался, высунув голову за борт, пристально вгляделся в жидкую темень над головой. Звук явно шёл оттуда. Надо об этом сообщить. В этот момент возникло острое чувство тревоги. Надо бежать! Открыл дверь и тут кто-то встал за спиной. С ёкнувшим сердцем, занеся через комингс ногу,  я резко обернулся – никого. Но ведь я точно ощутил, что кто-то стоит за спиной, вплотную, буквально прислоняясь ко мне. Быстро запрыгнул внутрь и захлопнул дверь, успокаивая бешено колотящееся сердце. Совладав с собой,  поднялся в каюту, осмотрелся. В квадрате иллюминатора стоит ночь. Без четверти четыре, а темно. Уже  часов двенадцать темно. Я вышел из каюты.

Единственный светильник в штурманской горел у экспедиционного компьютера. Поздоровался с дремлющим у монитора научником, (никак не запомню его имя) откинул полог и вступил на  мостик. И тут тьма. Стрелки на кроваво-красном циферблате показывали без семи четыре. Толик сидел на стульчике у штурвала, Михаил и Алексей болтали  где-то слева, их голоса долетали из мрака крыла. Поздоровался и примостился у рулевой колонки, за скучающим Толиком.

Рома, что это за ху..я за окном? – лениво спросил Толик через плечо.
Да хрен знает. Наползла вот на вахте.

Толик ещё хотел уточнить про «х...ю за окном», но тут через нас протиснулся второй помощник, пожал в темноте руку и скрылся за занавесью.
Ну что, меняйтесь – отозвался из мрака старпом.
Толик глянул на часы, повернулся ко мне.

Вот бл..ь! Какого х... ты там стоишь-то? Время-то уже почти четыре. Стоит, бл..ь... Принимай вахту.
Окей-окей, принимаю, – примиряюще ответил Толику.
Курс 180, я пошёл.

Толик, матрос-моторист был на ГП личностью легендарной. Будучи не только самым возрастным членом экипажа, но и старейшим работником конторы, он  позволял себе резкость и грубость в разговоре, вследствие чего у нас поначалу вспыхивали конфликты. Последний день погрузки перед рейсом  вообще вспоминать не хочется. Но позже, уже в рейсе я открыл истинную Толикову суть. Толик обладал той природной мудрость, что даётся некоторым людям с рождения, с возрастом только  прирастая. Толик мог безнаказанно позволить себе шутовское кривляние, паясничанье перед вышестоящими. Никогда не напивался, всегда знал, где и когда ему быть и где и в какой момент быть не следовало. На судне Толик был авторитетом, и ко всему прочему являлся давним другом боцмана. Бывали у них с Игорем, конечно и стычки, да чего только не бывало. Вон, бедный второй помощник не знает куда от Толика на вахте деваться, жалуется старпому, мол, Толик не выполняет приказы, фактически шлёт куда подальше. Толиковы наезды в адрес меня на самом деле были мной же и спровоцированы, неадекватным поведением моим, вызванным, в свою очередь, неопытностью, вытекающей в свою очередь, из малого морского стажа. Как бы то ни было, впоследствии как-то незаметно мы с Толиком притёрлись, нашли общий язык, он распространил на меня своё покровительство. В конце концов мы сдружились.

Произнеся уставное «Курс 180, вахту принял» сменяю Толика. Тот пробурчав «спокойнойвахты» поспешно скрывается за пологом.

Я у штурвала. 180 градусов... интересно... Повернули назад.

Товарищ старпом, обратным идём?
Ага. Развернулись. Ищем выход из этой хрени. Скорость какая? – внезапно спросил Михаил из темноты. Как и утром видны лишь приборные шкалы  в темноте. Палуба внизу едва освещена жидким желтовато-землистым светом маломощного прожектора. Пространство дальше полубака не проглядывается вовсе. Мощный ледовый прожектор в этой злополучной экспедиции, конечно же, не работает.
Я глянул на приборы – Пять узлов.
Принял,  –  глухо отозвался из темноты голос старпома.

Вахта тянулась невероятно, нестерпимо долго. Где-то через полчаса я отошёл от штурвала и прислонился к панели на задней переборке. Автомат держит. Заглянул научник. Эхолот неизменно рисовал бесконечность под нами, никаких перемен не предвиделось и пользуясь случаем он зашёл в рубку чтобы не оставаться одному. Старпом что-то у него выспрашивал, со своего места я вслушивался в их болтовню.
Ещё через полчаса затекли ноги, я подтащил к себе приснопамятный стул и уселся, принявшись разминать затёкшие конечности. Пароход стоял на курсе как приклеенный. Удивительно, ибо скорость для авторулевого пограничная, ещё чуть снизить – и начнёт гулять. Спустя полтора часа от начала вахты стало совсем невмоготу.

Научник вернулся на пост. Я начал зевать. Курс по-прежнему был 180, скорость та же. Какой ужас. Пробыть в темноте на самом верхней палубе судна мне оставалось ещё два с половиной часа. Впрочем нет, не самой, выше шла ещё пеленгаторная палуба с аккумуляторной, вспомнил я, впрочем в данный момент это несущественно. Выше нас только небо где-то там, за Стеной.

Где-то я вычитал, что в период с 5 до 7 вечера наиболее тяжело переносится одиночество, и вообще это время самое тяжёлое для психики. На душе было неспокойно. Начал задумываться: что я наделал? Как я здесь оказался? Через почти 10 лет работы на берегу, в уютном кабинете в тихом квартале, где стоят великаны-тополя, за которыми виднеется дом, подался в море. Зачем? Тут тоскливо и одиноко. Тьма эта давит. И вот так, во тьме мостика мне предстоит теперь прожить половину оставшейся жизни? Как быть? Резкое ощущение безысходности проклюнулось в груди и полилось по телу. Голос скучающего Михаила вывел из прострации:

– Днём сегодня совещались. Экспедиция изучает это явление. С капитаном приняли решение разворачиваться и искать выход.
Когда развернулись? - спросил я.
На Лёшиной вахте,  мм... в час где-то.

Выходит, уже около пяти часов идём на юг.  И за окнами всё та же непроглядная тьма. Где там Тикси? Мостик вновь потонул в молчании. Время тянулось невыносимо медленно.

Сзади за переборкой послышалась какая-то суета. Михаил подошёл к занавеси, отделяющей рубку и, сдвинув тяжёлую ткань, выглянул в штурманскую. Свет из  штурманской залил мостик, я перестал видеть что либо. Послышалось пищание эфира, затем бормотание начальника радиостанции. Старпом, стоя в проходе, следил за его попытками установить связь, окончательно оправившись от гнёта скорбных мыслей, я смотрел в проход.

Тьфу, ё...! - выругался радист – помехи  одни, ё. их!
Может SOS подать, предложил Михаил.
Пока команды не было.

Подадим когда тонуть будем? – полушутливо наседал старпом.
Поздно будет подавать – ответил начальник радиостанции, подымаясь со своего места – и подозреваю, что сигнала  никто не услышит – он выключил радиостанцию и ушёл. Заметно было, как радист расстроен.

А между тем до смены оставался час, мучительный последний час вахты. Я буквально не знал куда себя деть. Пароход рассекает волны, предположительно продолжая спускаться в направлении Якутии, вокруг нас ночь, уже начинавшая раздражать. Я весь иззевался. Старпом закрыв глаза, сидел в кресле.

Минутная стрелка невероятно медленно доползла до нижней точки циферблата. Через четверть часа подойдёт сменный. Господи, вроде кончается вахта, отстояли...
Без пятнадцати восемь занавесь бесшумно сдвинулась и на мостик, тихо поздоровавшись, вошёл вахтенный матрос Василий. Василий был был крупным уставшим от жизни 47-летним морским волком. Он боялся высоты и просил никому об этом не рассказывать. Василий замер во мраке за моим стулом, тихо оттуда сопя.

Без пяти  на палубе появился третий помощник. Василий зашевелился и подступил к рулевой колонке. Начал пытать меня:
Ну что у вас тут?
Да без изменений. Ночь за окном. Курс 180, скорость 5 узлов — не оборачиваясь, отзываюсь, заодно  передав параметры вахты.
Да, мы поворачивали. Значит, так всё и идём. Ну что, сдавай вахту.
Я подвинулся, пропуская его к штурвалу; он сразу обхватил колонку обеими руками и опёрся своим животом о штурвал. Взгляд Василия устремился во тьму за иллюминатором.

Вахту сдал – произнёс я уставное.
Вахту принял – с отсутствующим видом отозвался матрос.

Я подошёл к штурманам, болтающим у правого крыла, попрощаться и идти уже прочь из этой тьмы.
Разрешите идти?
Да, иди – отозвался чиф не оборачиваясь. - ээээ... погоди, – окликнул он, когда я стоял уже на пороге - кофе закончилось. 

Побежал в артелку. В салоне собралась половина команды. И хорошо, на ужин можно не спешить,  не люблю принимать пищу в обществе.
Спустился на нижнюю палубу, взял у повара ключи, зашёл в артелку, осмотрелся, с пакетом «Нескафе» вернулся на мостик. Доложив, что кофе на месте, слабо освещённым коридором убежал в каюту. Переобулся, смочил лицо и спустился в салон на ужин.

Салон уже опустел. Лишь Слава со вторым механиком допивали компот. Кивнул им, взял в буфере свою порцию и подсел к морякам, придвигая поближе свой стакан. Ели молча, разговаривать не хотелось – обстановка всех угнетала. Пятно высохло.
Потом долго не мог уснуть. Пытался читать, но  сосредоточиться не получалось, мысли разбегались. Тогда я отбросил одеяло, натянул брюки и накинув куртку прямо на майку, вышел на шлюпочную, забился в укромный угол. Холодно, чёрт возьми! Вдыхая насыщенный влагой морской, воздух, я долго разглядывал Стену. Наверху в толще её сиял отблеск бортового огня, отчего Стена  походила на мрачный багровый занавес. На душе было неспокойно, давила глухая тоска, вспоминались родные, жена. Минут через пятнадцать, сильно продрогнув, вернулся к себе. В темноте укрылся одеялом  до подбородка и долго лежал, пялясь в каютную темень.

Мелодия разбудила мгновенно. Я протянул руку, нащупал телефон. Было 3.45. На борту царила тишина, лишь глухое урчание главного двигателя доносилось сквозь переборки. С глубокого сна потрясывало. Ядовито-лимонное освещение коридора резало глаз. На мостике, как и накануне, темень. Засыпающий Толик пробурчал «спатьпошёл», сдал вахту.

Идём тем же курсом. До пяти отстояли, не проронив ни слова; в пять часов решили пить чай. Выяснилось, что и печенье тоже закончилось, вновь  надо спускаться в артелку. В ватной ночной тишине с  пустой коробкой в руках, спустился я  вниз, открыл артельную, повернул тумблер выключателя, зашёл в камеру, нагнулся к ящику с печеньем. Бросил в коробку несколько штук и тут увидел...

В проходе стоял кто-то ещё – краем глаза  я заметил тёмный силуэт сзади. Меня затрясло словно в ознобе. Сжимая в руках коробку, медленно повернул голову – никого. В провизионной я был абсолютно один. Судорожно докидал в коробку печенье и выбежал из артелки – иррациональная волна страха залила всего меня, стало по-настоящему жутко. Когда я пробегал порог артелки, голову пронзила острая вспышка боли, потемнело в глазах, ноги подкосились, я чуть не свалился, успев повиснуть на поручне. Взлетев, запинаясь по трапу, вывалился в коридор и сминая коробку, ничего не видя перед собой, понёсся наверх. Недобрый пристальный взгляд буравил мне спину.

Взбежав на мостик я бросил коробку на столик и прошёл в рулевую. Михаил стоял у штурвала, подперев рукой голову. Заметив меня, потянулся и зевнул. Пароход слегка потрясывало, но на мостике было тепло и тихо. Налили в чашки кипяток, набрали печенье. У меня дрожали  руки. Прихлёбывая горячий чай  постепенно приходил в себя. Старпому ничего говорить не стал.

Остаток вахты отстояли без приключений. Студент-гидрограф как обычно отсутствовал. Возможно в начале вахты он  был, я не запомнил – со мной случился какой-то приступ амнезии. Чуть было не забыл разбудить буфетчиц, спохватился в восьмом часу. Через палубу выходить не отважился, дошёл до каюты коридором.
На завтрак давали манку. Боцман поковырял кашу ложкой и отодвинул от себя тарелку.

Не нравится?
Пустая она,  пользы от неё – тьфу! – пробурчал Игорь, намазывая маслом батон- хрен наешься ей.

Напротив сидел Славик, сосредоточенно поглощающий кашу, уставившись в тарелку. В салон вошёл Михаил, подсел. Яркий жёлтый свет в тот момент раздражал меня, вспоминались завтраки в детском саду, неприятные воспоминания от той поры остались на всю жизнь.  Ещё запах краски напоминает о том времени. Не переношу запах краски. Масляной. И определённо с тех самых пор каким-то глубинным, основательным и стойким чувством, почти страхом, можно сказать, подсознательным, клеточным, является нелюбовь к утрам. Тёмным холодным, жутким и неуютным северным утренним часам. Пожелание доброго утра звучит  для меня   как издёвка. Утро добрым не бывает. Оно не для этого создано.

Каша была довольно недурна, съел всю. Напоследок  сделал бутерброд с сыром, допил чай. Занёс тарелку в мойку, поблагодарил девчонок, вернулся в каюту. Решил лечь, сходил в гальюн, умыл лицо, разделся, улёгся в прохладную постель. Протянул руку, щёлкнул выключателем. Лежал, пытаясь заснуть. Но сон упорно ко мне не шёл. Я ворочался, подбивал подушку, считал овец – без толку – меня упорно выталкивало в реальность. Отчаявшись, с рычанием вскочил. На часах начало двенадцатого – часа два промучился. С гудящей головой натянул брюки и вышел в коридор.

Постоял, прикидывая, чем бы заняться. Накинул куртку, вышел на палубу. На корме горел свет. Наверняка боцман опять что-то чинит. Так и есть – Игорь стоял на коленях у ведущего в машину внушительных размеров люка – шапка сдвинута на бок, куртка распахнута, и расхаживал петли аварийного люка. Кружок света уютно освещал центральную часть палубы, остальное пространство покрыто мраком. Присел рядом.
 
Помочь?
А, да, – подай банку с солидолом.

Игорь был явно рад моему приходу, в этой неестественной тьме одному было неуютно находиться. Потянулся за банкой, подал ему.

Туман этот... никогда не видел такого – произнёс, нанося на петли густую рыжеватую субстанцию, боцман.
Не говори. Уже не знаю, какое время суток сейчас – день-ночь, всё одно.
Капитан с начальником совещаются. Ищут выход из этой ерунды. Продуктов недели на три осталось, вода тоже скоро будет дефицитом. Так что, если не попадём в Тикси – боцман поднялся и весело поглядел на меня – станем кораблём-призраком!

Я усмехнулся, оглядываясь на туман: так и есть – готовый экипаж Летучего голландца. Игорь снял стопор и подвигал крышку.

Ну вот и славно! - Бойко захлопнул люк и протёр ветошью руки. – Пошли отсюда, замёрзнем. Банку захвати – он махнул рукой и, засунув руки в карманы, потопал правым бортом на главную палубу. Я подобрал с люка банку с солидолом и поспешил следом. Действительно, похолодало, от тумана тянуло морозом.

Взяв у меня банку и спрятав в малярку, Игорь повесил замок на дверь. Посмотрел на меня, вздохнув: Всё, штудент, отбой! Скоро рыбинсы лачить будем. На обед пора.
Палубу покинули вместе, изрядно продрогшие.

Я заглянул в салон. Девчонки расставляли по столам тарелки. Обедать мне что-то не хотелось. Поднялся к себе. В свете из коридора повесил у двери куртку, переобулся, взял телефон и прикрыв дверь, уселся на стул. Врубил музыку и закрыл глаза. Стул мягко качало из стороны в сторону, волны энергичного ритма уносили меня далеко отсюда. 

Музыка кончилась. Я открыл глаза и пару мгновений сидел, глядя во тьму перед собой. Тихо, одиноко... сидеть в темноте в одиночестве стало неуютно. Резко вскочил и вышел в коридор. В коридоре неприятное чувство отступило. Каюты  по соседству закрыты. Побрёл на левую сторону. У Толика было открыто. Он торчал сейчас на мостике, в каюте находились Слава и электромеханик (Толик и Слава жили в одной каюте). Моторист сидел за ноутбуком, электромэн развалился на койке, устремив взгляд на экран. Я зашёл в каюту. Славик не отрываясь от игры, кивнул мне, электромэн выпростал руку из под головы. Я пожал её и забрался на верхнюю, Толикову, койку, свесив ноги. Оттуда, из под потолка было удобно и уютно наблюдать за происходящим. В освещённой каюте с живыми людьми было совсем не страшно. Тьму скрывали занавески.

Слава играл в Батлфилд, проходил миссию по устранению террористов, операция разворачивалась на борту некоего судна. То есть на борту судна, находящегося в рейсе в открытом море, на ноутбуке он вёл борьбу на борту виртуального судна в компьютерной игре. Меня это позабавило. В добавок ко всему усилилась качка, добавляя реализм и выводя игровой процесс на какой-то небывалый уровень интерактивности. Раскачиваясь на верней койке, следил я за событиями на экране. У многих в экспедиции были ноутбуки, боцман перед рейсом взял в кредит 17-дюймового монстра. У меня своего ноутбука тогда не было, я довольствовался смартфоном и книгами.

Не отрываясь от экрана Слава произнёс:
Сегодня на вахте призраков видел. – Так, начинается интересное – подумал я, подобравшись и переводя взгляд на Славину спину. Значит, не показалось мне?
Призраков? – вяло отозвался снизу электрик.

Ага. Пошёл котёл глянуть, зашёл в машину, спускаюсь и краем глаза вижу справа тень какую-то. Дёрнулся туда, дед, думаю, может залез, гляжу – никого там... пусто. Глюки, наверно.
Ну, наверно – отозвался электромэн.
А он никаких звуков не издавал? – вмешался в разговор я.
Не-а. В эМО же шум. Я в наушниках был, не слышал ничего. Всю машину обошёл, и нико... Блин, убили! – террористы вновь прикончили  Славу.

Вот как – думал я, устремив невидящий взгляд в закрытый занавесочками иллюминатор – значит, на самом деле  на борту что-то странное творится. Взгляд упал на часы на столике – чёрт! – четвёртый час. Эйфория улетучилась. Надо сбегать  хоть что-то  перекусить и на вахту. Я спрыгнул с койки и махнув парням рукой вышел из каюты. Бредя в кают-кампанию, представлял  призраков в машинном отделении. В коридоре было пустынно. Где-то хлопнула дверь. Снизу доносился приглушённый, телесно ощущаемый гул Главного двигателя. Покачивало.

В пустующем салоне я поковырял котлету. Настроение как-то незаметно стало вновь паршивым и одиночество, как и прежде было в этом состоянии благом. На вахту, в эту тьму на четыре часа идти не хотелось от слова совсем. Минорное восприятие окружающей реальности, думал я, помимо многодневной темноты, вызвано было затянувшимся бодрствованием, ведь без сна  я уже около 12 часов, и буду ещё часов пять. Ох! Вот время дошло до без пятнадцати, я встрепенулся, вскочил из-за стола, закинул тарелку в мойку и отправился на мостик.

Вахта шла точно так же как и предыдущие – время замерло. Впереди по курсу не видать ничего, пароход плавно качается туда-сюда во тьме на волнах. Авторулевой ведёт нас на юг, я дремлю у рулевой колонки прислонившись спиной к панели и готовлюсь к борьбе с грядущим приступом отчаяния. Пока что ощущаю себя сносно. Вахта идёт, всё вроде бы в порядке, если не брать в расчёт приборную слепоту.
Так прошёл час, к нам поднялся второй механик, поболтал с Михаилом, затем Михаил ушёл курить. Я стал ходить из одного угла мостика в другой, отчётливо ощущая, как зарождается внутри депрессия. Одиннадцать шагов, разворот, одиннадцать шагов. За стеклом маячит красный огонёк Мишиной сигареты. Всё-таки море не для меня, определённо. Полжизни провести вот так, на мостике в тоске... нет, я не согласен. Но что же делать? С берегом я уже порвал. Что же мне делать? Как спасаться? Теперь ещё Стена эта. На стёкла иллюминаторов упали капли влаги. Глубоко задумавшийся, я их даже не заметил. Очередное плановое погружение в бездны экзистенциальной безысходности прервал старпом, банальнейшим, причём, способом: хлопнув входной дверью, сбегая от начавшегося дождя снаружи (почему, собственно не снега – потеплело?)  он изрёк:
 Ну что, ещё два часа и в сауну!

Сауна! Я замер посреди мостика, накренившись в сторону пульта. Совсем про неё забыл. Сегодня же суббота! Достоять эти пару часов, на ужин, а затем – сауна! Стояние в темноте из невыносимости заключения превратилось в томительное ожидание чудесного события. Усиливающийся дождь, идущий теперь в полную силу, поливающий широкие потоки на иллюминаторы, поднявшийся ветер – все эти факторы теперь лишь усиливали зарождающуюся эйфорию.

Вахта пролетела. Я сменился и, кивнув заступившей во тьму рубки смене, побежал к себе за банными принадлежностями. Не зажигая света, забросил на койку сумку с вещами, покидал в пакет чистое бельё, схватил  полотенце и понёсся на нижнюю палубу. На полпути развернулся и  заскочил в гальюн.

Сауна располагалась ровно под салоном на самой нижней палубе, – дальше идёт только второе дно. Я вошёл в предбанник, поспешно скинул бельё, пересёк пустую  душевую и  шагнул в парилку, оказавшись в горячем полумраке. В парилке уже находились Михаил и Слава. «Здорово мужики» – бросил я в пар и  уселся на лавку.
Сауна на «Мишарине» представляла из себя узкую нишу метра три в ширину и пару метров вглубь, задней переборкой прилегающую к  борту, повторяя изгиб судна. Внизу и за спиной за переборками было море, если верить взбесившимся приборам – многие километры холодной мутной жидкости. После четырёх часов прохладной тьмы мостика пребывание в жаркой каморке, залитой бледным оранжевом светом было поистине блаженством. Поднявшаяся волна ощутимо кренила пароход. Коля задерживался, мы сидели втроём. Молчали. Качка и тепло баюкали. Я привалился боком к горячему дереву и сквозь полуприкрытые веки рассматривал сонно  оранжевую лампочку.

Старпом зачерпнул из тазика горячую воду, плеснул на угли. Это, конечно были не те угли, что в деревенской бане, сауна была электрическая, в углу находилась система ТЭНов, на которую воду и лили. Зато сауна истинно финская, пароход построен в Турку. Парилку сразу окутал густой пар. Через пять минут находиться в сауне стало невмоготу. Выскочили в душевую, обдались прохладной водой, уселись в предбаннике.
Старпом извлёк из тазика припасённые на этот случай пиво и передал одну бутылку мотористу. Я в то время уже был не пьющим и ограничился холодной водой. Выпив и подостыв, снова отправились в парилку.

– Случай – изрёк, покачиваясь, прилипнув к переборке расслабленный Славик – матрос на руле стоял. Только что вышли. Рулит, в общем. Бодрый такой, одной рукой штурвал держит, вторая в кармане. Посвистывает. Заходит на мост капитан. Встал сзади. Рулевой подобрался, свистеть перестал, рулит дальше.

Ну как рулится? – спрашивает матроса  кэп. Спокойно так спрашивает.
Всё нормально, – отвечает тот, курс назвал.
Это замечательно, но только ты в берег правишь – также спокойно говорит кэп.
Рулевой дёрнулся, вперёд уставился. На самом деле в противоположный берег идёт. Ну он так молча, тихо так руль вправо, отвернул, на фарватер вышел.
- Прикол – изрёк Михаил.
Да, было дело...

В этот момент дверь сауны распахнулась и на пороге появился Коля. Пробурчав под нос традиционно неразборчивое приветствие, энергичным движением потеснив греющихся, плюхнулся на скамейку. Коля был грубоватым, но по натуре добрым малым. Когда я только пришёл на пароход, третий механик произвёл на меня неприятное впечатление. Какой-то он был весь неряшливый, расхлябанный, ходил по пароходу вразвалку с пренебрежительным выражением на лице. Я старался Николая избегать. Но потом, где-то пару недель спустя, я сошёлся с ним ближе, пообщался, и Колина личность открылась мне совсем с другой стороны. Коля оказался добродушным, открытым парнем, не умеющим копить обиды и злобу.  С ним можно было вести себя абсолютно открыто – не настучит, не подсидит, одним словом свой парень. На флоте такие люди редки. А грубость – ну человек такой, что поделаешь, можно пережить.
Николай, ты пиво пропустил – растягивая лениво слова, произнёс старпом, не открывая глаз.

Да бляха, дед решил топливо замерить. Переживает.
Ясно дело! Сейчас пойдём по второй.  А, нет, – вру. Сейчас мыться пойдём, потом по второй.

Дальше сидели молча. О Стене не говорили, видимо, не хотел никто подымать тему, предпочитая нести это в себе. Пиво расслабляло парней. Качка усилилась ещё больше, нас стало подкидывать. Чтобы удержаться на полке, пришлось сильнее вжаться боком в переборку. Веселье.

У нас на пароходе какие-то призраки появились – я решил наконец нарушить табу, – когда в артелку спускался  сегодня, кто-то заглянул в неё.
Повариха наверное – отозвался механик.
Нет, повар спала ещё. Я один на палубе был. Ещё шести не было.
Да, я  тоже сегодня ощущал что-то подобное на вахте, курить выходил. Вышел, стою, дождь пошёл. И чую, кто-то стоит за углом, как будто наблюдает – отозвался Михаил.

Слава бросил быстрый взгляд из-за полуприкрытых век, но промолчал. Я взгляд его уловил. У них ведь тоже что-то на вахте было. Интересно, а Коля ощутил что-то необычное? Коля сидел, привалившись к стенке и казалось, дремал. Да, нет, не казалось, он на самом деле уснул. В парилке повисла тишина. Стало не по себе – на борту действительно ведь что-то происходит...

Минут десять спустя старпом и Слава ушли в душевую. Я решил пойти после них, потревоженный механик забился в угол сауны и прикрыв глаза вновь затих. Минут через десять мужчины вымылись. Старпом распахнул дверь и позвал Колю в предбанник на пиво. Я почему-то остался в парилке, хотя двумя минутами ранее уже собирался выходить. Просто хотелось вот так дальше и сидеть в тишине, бесконечно, убаюкиваемым теплом и качкой. Наконец мне это надоело, я с трудом поднялся на ноги, вышел, и захватив в раздевалке губку с мылом, пустил воду в душе. Успел на два раза вымыть голову, когда моряки, уже похорошевшие, вновь забрались в парилку.

Я намылил торс и в этот момент сердце сжалось от страха – на глазах – секунду назад были, миг – и нет – исчезли все двери – в парилку и в раздевалку, на их месте блестели эмалированными поверхностями железные переборки; сама душевая раздвинулась вдруг до бесконечности, переборки унеслись вдаль, затерявшись в жёлтоватом горячем тумане. Многотысячная череда душевых леек по обеим сторонам изрыгала в ставший бесконечным коридор декалитры кипятка. Всюду клубами закружился пар, окончательно стирая ориентиры. Вдалеке, в горячих облаках возникла вдруг какая-то тень, очень высокий, чёрный силуэт. Рывками он приближался ко мне... Звук гипнотизирущий, бормотание, шёпот, негромкие истеричные всхлипы, глухой свист, прорывающиеся сквозь оглушающий шум горячей воды... Я заперт в необъятном железном отсеке с бьющими отовсюду струями кипятка в недрах парохода посреди зловещей аномалии в Арктике, задыхаюсь от обжигающего тумана, ничего не вижу, перед глазами  всё вертится... Вновь больно скрутило сердце, ритм сбился, начал колыхаться. Я судорожно захватал ртом воздух, всё резко поплыло куда-то в сторону, перед глазами закружись красные круги, меня кинуло на переборку, под струю воды... И тень, маячившая среди пара, бросилась на меня, накрыв...

Роман, что с тобой? – голос старпома привёл в чувство. Я сидел на палубе душевой, привалившись плечом к переборке, поливаемый кипятком из душа. Давило затылок, кружилась голова. Нестерпимо звенело в ушах. Вероятно, перегрелся и уехал. Такое ведь случается. Подташнивало.

Я в порядке. Перегрелся, наверно.
Миша стоял передо мной, покачиваясь из-за качки. Я отлип от переборки, упал на колени, упершись в палубу ладонями, живот скрутил спазм, меня вырвало желудочным соком на закрашенную плитку. Отдышался, держась за переборку, медленно поднялся на ватные ноги, постоял, так с минуту, потом обдался прохладной водой, и добравшись до предбанника, упал на скамью. Окончательно пришёл в себя минут через пять. Отпил воды, откинулся навзничь  и лежал, остывая. В сауну возвращаться я не рискнул. Лежал, глядя в глянцевый потолок, осознавая,  что произошедшее не имеет никакой связи с перегревом – не так уж и жарко было. Туман явно сыграл свою роль.
Водные процедуры вскоре закончились. Моряки переоделись и, забрав пустые бутылки, ушли. Шёл десятый час вечера. Судно шатало и дёргало. На борту повисли тишина и сумрак. Экипаж сидел по каютам. В тот момент одиночество удручало, навевало уныние.  Мы парились последними. Во время ужина в иллюминаторы  слепо пялилась Стена. Рядом со мной поглощал свою порцию Славик, старпом с Колей сидели напротив. Расслабленные и ленивые после сауны ели молча. Морс в стакане колыхался влево-вправо – я всё думал: выплеснется или нет?

Заглянул второй механик, тоже не помню его имя. Алексей вроде бы. Спросил, как попарились, кивнул и исчез.

Старпом закончил трапезу, молча отнёс тарелку в мойку и направился к выходу. Следом из-за стола встал Слава. На пороге Михаил обернулся к нам: парни, короче, будьте осторожны. Всякое может случиться. Вокруг море. Всем бай! – махнул рукой и скрылся за переборкой.

Я вышел из салона вслед за Славой. Коля решил, что хочет добавки.
Поднялся на свою палубу. Узкий коридор был пуст. Двери в каютах закрыты – второй штурман на вахте с Толиком, Игорь, вероятно, уже спит. Моторист стоит вахту в машине. Кидаясь от переборки к переборке – качка не стихала – зашёл в гальюн,  в каюте разделся при свете коечного светильника и забрался под одеяло. Раскрыл книгу и попытался читать. Однако после сауны и происшествия в душевой воспринимать сюжет было сложно. Я был словно набит ватой, обрывочные беспорядочные мысли роились в голове, тесня друг друга. Закрыл книгу. Погасил свет. Качало. Стояла тишина. Я лежал в темноте, вновь и вновь возвращаясь мыслью к Туману. И к Арктике, где  возможно в данный момент находился...

...темно. За окном мела пурга, какая-то бурая серость. Стояла глухая февральская ночь. Яков, как-то резко сникший, дремал на диване, укрыв рукой лицо. Дима пропал куда-то. Я вышел в прихожую. В боковой комнате горел светильник,  почему-то стоящий на полу, освещая собственно пол, часть стены и старый массивный стол, темнеющий в глубине комнаты. На столе, сгорбившись и скрестив ноги, сидел Антон, невидяще глядя сквозь меня в коридор. Я зашёл в комнату, прислонился к косяку. Антон перевёл на меня  взгляд.

Мдаа, вот так... – пробормотал я неизвестно к чему. Помолчали. Антон вновь буравил взглядом коридор. На потолке словно пальцы эпилептика на бледном жёлтом фоне тряслись тени голых ветвей.

Пойдём мы, поздно уже – вновь произношу, икнув. Антон кивнул, не поворачивая головы.

Кое как одевшись, потратив на сборы уйму времени, постоянно тормозясь и вспоминая, что за чем одевается, отворачиваясь от пронзительного света голой стоваттной лампочки в коридоре, с осоловевшим, с трудом поднятым с дивана Яковом, вышли в ночную метель. Благо, хоть не холодно. Почему-то пошли пешком. Точно, Якову в такой поздний час не добраться до дома. Ленинградский пустынен, город, казался вымершим. Ветер как-то незаметно стих, снег повалил ровной белой стеной. Шатаясь и натыкаясь друг на друга, молча брели по заметённому тротуару, пропахивая в  пушистом белом ковре глубокие борозды. Шёл пятый час утра.
За полчаса добрели до торговых рядов на Ломоносова–Урицкого рядом  с Университетом. Не души. Лишь пробежала по своим делам, поджимая хвост, дворняга.
И тут меня осенило — инфразвук! Я замер посреди площади и резко повернулся, чуть не упав. На свежем воздухе нас окончательно разнесло. Мозг же, наперекор обстоятельствам, наоборот, заработал ясно и чётко.

Слушшай, штиль же... сто..ял... Откуда инфразвук мог взяться?
Тыы о чём? – спросил Яков, заваливаясь на спину и махая руками чтобы не упасть.
Нуууу у меня за спиной ведь кто-то появился. Ну это – ик! - инфразвук же! Он от ветра и волн появ-ля-ет.. т-т-тся. А ведь ветра-то нет... тогда... не было. А там кто-то есть... был...

Яков, отклонившись так сильно, что рисковал уже рухнуть в свеженаметённый сугроб, заглянул мне за спину. Никого не увидел. Он явно меня не понимал. Вскинул вдруг руку и со словами: да харррошш! – резким ударом по спине отправил меня на заснеженную землю. Я осознал себя через пару мгновений, лежащим на заметённом асфальте, от удара об лёд заныли зубы. Звенело в ушах. Вальяжно перевернувшись на спину я уставился в тёмно-серое небо, щедро сеющее крупными белыми хлопьями. Тело моё обносила позёмка. Звон превратился в тихую мелодию, разносящуюся над пустынной ночной улицей. Рядом, неуклюже хватая меня за рукав куртки, смущённо кряхтя копошился, пытаясь поднять на ноги, Яков. Вяло отбивался от него – да уйди ты! – и старался не отрывать взгляда от кружащего надо мной неба. Музыка... Я знаю её... Эта мелодия...

...будильник! Я вскочил, тараща невидящие глаза в бархатную тьму. Гулко стучало сердце. Ветра ведь не было! Откуда же возникло это ощущение... Ведь там, на палубе на самом деле кто-то ещё был. Он почти коснулся моего плеча. Проснулся окончательно. Темно, без пятнадцати четыре утра. Под дверью лежит узкая полоса света. В иллюминаторе за занавеской вздымается зловещая Стена. Вновь охватил страх. Наскоро ополоснув лицо и одевшись, гулкими пустыми коридорами поспешил на мостик.

Михаил на мостике ещё не появился. Толик оперся о штурвал, клонясь с ним в обнимку вслед за качкой. Второй помощник склонился над журналом. Кивнул, не отрываясь от записи. В полнейшей темноте, отрешённый, всё ещё пребывая под впечатлением от сна, принял вахту. Сон был навеян приключившейся несколько лет назад спонтанной пьянкой по поводу дембеля Дмитрия. Но почему только во сне  событие происходило на Ленинградском?  Праздновали же на Дзержинского...

…пробормотал задумчиво мой попутчик. Ветра не было, а ощущения были?
Да, присутствия кого-то за спиной. И было это только началом.
И что было? Нет, меня заинтересовало просто.
А давайте, может чайку? А там дальше уже расскажу.

Купейные стаканы наполнились кипятком, в кипятке утоплены были чайные пакетики. Уже совсем стемнело, сезон белых ночей подходили к концу, сгущавшаяся вечерняя темнота будила в душе неясное волнение, ожидание чего-то таинственного. Купе освещали лишь прикроватные светильники. Подёргивалась от проезда вагона по стыкам дверь, резко проносились за занавеской огни безымянных полустанков. Эх, много земли на Руси, а толку...

В задумчивости помешиваю сахар в стакане; воспоминания встают в полный рост, громоздясь одно на другое, вызывают сильный прилив ностальгии; как в тот раз, когда уж как полгода минуло после рейса, я давно уволился из гидробазы, и уже в следующем году посетил «Мишарин» с друзьями, поднялся на занесённый снегом бак, зашёл на пустующий мостик. И там, в залитой февральским солнцем рубке вмёрзшего в лёд у причала судна, навалились вдруг воспоминания, остро, до стиснутых зубов и заволочившей глаза пелены  потянуло в море, туда, в Арктику, в Тикси, снова... А ведь на том мостике на протяжении бесчисленных вахт я с ума сходил от тоски и безнадёги, пока не дал себе слово никогда больше в рейс не ходить. И сразу опустило тогда, камень с души упал и легче дышать стало.


Так, мм.. что дальше было? - спросил, отхлёбывая кипяток, сосед.
Дальше? – переспросил я, глядя в квадратные очки, – дальше...

...спустился в салон. У девчонок из-за очередного удара по корпусу побилась почти вся посуда в буфете, собирая осколки, на два голоса они кляли капитана и всю эту экспедицию. В салон зашёл Михаил. Увидал меня. Поднял палец вверх.
Идём после завтрака с боцманом якорь на место заводить.

Я кивнул. Ну что же – идём, так идём – всё равно спать опять не хотелось. Допил чай, отправился к себе собираться на работы. Из-под стула вытащил выданные боцманом старые, закапанные краской, но, несмотря на свой вид, удобные ботинки. Завязывая шнурки, мимоходом отметил что качка стихает. Обулся, снял с крючка куртку. В проёме показался зевающий боцман. Очень не хотелось ему снова возиться с якорем. А как мне не хотелось! Но всё лучше, чем лежать, страдая, в койке – сказал себе. Не останавливаясь, боцман проследовал по коридору, махнув рукой, призывая следовать за ним.

Да иду, иду, – кричу я в коридор вслед Игорю, застёгиваясь. Хватаю шапку, спешу наружу.

Палуба была пустынна. Волнение практически успокоилось, пароход, окружённый Стеной, стоял в воде ровно. Боцман без остановки быстрым своим шагом двигался к отсеку гидравлики, я приблизился к крышке трюма, стараясь держаться дальше от борта.

Заурчала гидросистема. У полубака возникла тень, поднялась по трапу наверх и метнулась к башне крана. Звякнул замок, скрипнула дверь шахты. Через пару мгновений бак осветился мощным крановым прожектором. В кабине уже сидел боцман.
Так на баке-то свет включите! – скомандовал неизвестно кому возникший за спиной старпом. С ним на палубе появился Славик, с любопытством разглядывающий Стену. Он впервые видел её так близко. В глубине Стены то и дело пробегали какие-то сполохи, вспыхивали яркие вспышки. Раньше такой иллюминации я в Тумане не замечал.

Всё, пошли – махнул рукой Михаил и двинулся к баку – только осторожно, к краю не подходите.
 
Дошли до полубака, поднялись наверх. Похолодало, трап был скользким, я едва не скатился с мокрых стальных ступеней, уцепившись за поручни. Справа чернеющая масса якоря сливалась с бортом. Старпом подошёл к распределительному щитку на мачте, откинул крышку, щёлкнул тумблером. Мертвенный белый свет  залил  бак. Из кабины высунулся боцман, перелез через леер и подошёл к нам. Слава пинал неубранный натянутый швартов. Игорь бросил через плечо: – Ну что, пошли за оттяжками! – и сбежал вниз. С мотористом мы последовали за ним.

Спустились на полубак. Боцман вышел из своей обители, в руках у него две выброски. С верёвками поднялись обратно, кучей сгрудились у якоря.  Лапой якоря была помята правая вьюшка. Старпом изучал повреждение.

Так, привязывайте к лапам, будете оттягивать – Игорь, накидывая петлю на тело якоря, показывал где нам нужно стоять – наденете на гак – он кинул стропы на палубу. Мы со Славиком накинули удавки на лапы и с концами в руках разошлись в стороны.

Тяжёлый он – отметил я. Якорь действительно был внушительным: чёрная стальная махина метра четыре высотой,  в толщину сантиметров тридцать-сорок.
Да, точно – отреагировал Михаил – не удержать им двоим. Надо ещё людей.
– Надо – чуть помедлив, ответил Игорь, задумчиво глядя сквозь меня за борт. Словно увидел там что-то. Я обернулся. Никого. Повернул голову и встретился взглядом с боцманом. Несколько секунд Игорь смотрел мне в глаза, потом отвернулся.

 Роман, сбегай кликни Толика и кого-нибудь ещё, не знаю, кто там на вахте, пускай идут помогать – распорядился старпом. Я кивнул и отправился за подмогой.
Спустя мнут десять минут аварийная партия усилилась матерящимся Толиком и электромехаником. Встали по двое по сторонам якоря, мы со Славой на самом носу, между кнехтами, электромэн у носовой мачты, Толик, по традиции пославший боцмана в известном направлении, сам выбрал себе место у лееров. Боцман, плюнув Толику в спину, забрался в кабину крана, Михаил, выполняющий роль координатора, с рацией в руке встал рядом со Славиком. Все приготовились.

Так, всё, поехали! – старпом махнул рукой. Операция началась. Заурчал привод, стрела дёрнулась и приехала на правый борт, закачался над головами внушительный гак. Пару мгновений поболтался наверху и пошёл вниз. В этот момент я вспомнил про каску. Бежать за ней было уже поздно. Блин! – сейчас втык будет – мысленно сжался я. Пароход заметно накренился. Накинув выброску на утку, Толик подбежал к стреле, схватился за гак и подтянул  к стропу. Электромеханик помогал. Мы со Славиком дёрнулись было присоединиться, но нас обматерили, отогнав на исходные позиции. Каска... – вертелось в моей голове – вот же идиот! Сейчас как прилетит по голове...

Накинули удавку на гак, кран заурчал громче. Начал наматываться на барабан такелаж. Выбралась слабина и натянувшийся трос приподнял якорь над палубой. Михаил суетился под стрелой, подавая боцману команды руками. Сдирая краску, якорь пополз по фальшборту в сторону палубы, оттяжки напряглись, рванули руки. Спустя ещё минуту якорь, удерживаемый верёвками, уже покачивался над баком.
Боцман выскочил из кабины, пауком перебрался к нам  и прыгнул к брашпилю, чехол уже был  скинут. Тронул колесо цепного механизма. С оглушительным звоном звенья цепи одно за другим стали падать за борт. Выбрав всю свободную цепь с палубы, Игорь крикнул Толику приготовиться. Якорь дёрнулся, пошёл в сторону борта, мы с оттяжками двинулись за ним. Толик на турачке выпрямлял кольца высвобождающейся цепи. Михаил координировал.

Чёрная громада зависла, покачиваясь над водой, одной половиной уйдя в туман. Толкаясь, мы лихорадочно скинули концы с лап и отбежали в стороны. Игорь дёрнул рычаг, якорь плавно пошёл вниз. Но тут возникла проблема. Надо было как-то отцепить от якоря крановый гак. После непродолжительных матерных прений принято было решение снова подвести якорь к фальшборту и скинуть гак со строп вручную.
Заработал гидромотор, стропами выудили якорь из воды и прижали к борту. К стропам подскочил Толик, одной рукой он держался за планшир, другой, вытянувшись за борт, ухватил и раскрыл гак. Далее надо было скинуть с гака петли. Но они не поддавались. Толик изо всех тащил стропы, мы держали его за куртку, чтобы не свалился за борт, Михаил стоял рядом, не вмешиваясь. Тут старпома осенило. Он повернулся к боцану и заорал:
Вниз! Опусти гак на палубу!

Боцман быстро сообразил, гак пошёл вниз. Стропы перегнулись через планшир, якорь тянул их обратно за борт. Стащили петли с гака, стропы хлестнули воздух и освободившийся якорь, подняв тучу брызг, ухнул в воду. Из под корпуса донеслось глухое царапанье. Якорная цепь с дикой силой, сдирая с палубы остатки краски, рванулась по палубе и фальшборту вверх и, затрясшись, натянулась. Пароход дёрнулся, накренившись ещё сильнее и вальяжно откинулся на противоположный борт. Под ногами что-то гулко ухнуло. Операция закончилась. Боцман с Толиком  вновь забрались на бак, Игорь выбрал остаток цепи, Толик следил за её ходом, перегнувшись через борт. Остальные сворачивали выброски, я свою как-то коряво, отнесли в шкиперскую. Михаил поторапливал нас.

Я лак приготовил, на вахте можешь лачить – в своей манере бросил невозмутимый боцман, проходя мимо меня. Он уже успел обесточить кран и задраить двери на полубаке. Я кивнул. И в тот момент, когда мы уже уходили, как...

…  или в романах фантастических всегда бывает – большим глотком я допил чай. Попутчик сидел напротив, в полумраке виден был только его силуэт – купе освещалось  редкими пролетающими путевыми огнями, светильники почему-то не горели – как только мы покидаем палубу, вновь...

...мелко затрясся, казалось,  одновременно со всех сторон долетел до нас низкий, на пределе слышимости  протяжный вой, от которого затряслось всё внутри. Пароход вдруг резко крутанулся градусов почти на четверть, все повалились кто куда, раздалась брань Толика. Падая, я налетел боком на стенку трюма. И вот, лёжа, пытаясь вновь начать дышать после удара рёбрами о рым, почувствовал, как надо мной нависло что-то, придавило сверху и посмотрело на меня. Я его не видел, но ощущал явно, прямо над собой. Тело вдруг пронзил мощный разряд, в глазах потемнело. В следующий момент всё кончилось.  Приоткрыв глаза, не дыша, дрожа, я медленно скосил взгляд на палубу. Люди замерли кто где, испуганно пяля глаза. Толик сидел зажмурившись, притихший, раскрыв рот. Вот приоткрыл один глаз, повстречался взглядом со мной, закрыл рот и слабо помотал головой.
Б...ь, что за... – просипел, подымаясь на ноги старпом – все живы?
Все были живы. Боцман трясущимися руками заправлял за пояс выехавшую рубаху. На палубу выбежал капитан, на его лице тревога. Михаил подбежал к нему, распахнул дверь и начал загонять всех внутрь. Помогая друг другу, запрыгнули в салон,  кучей повалились на диван. Всех трясло, Толик молчал, подёргиваясь рядом со мной. Взгляд его блуждал. Мы приходили в себя. Стоящий рядом капитан молча смотрел на нас, ожидая.

Тьфу, б.я! – ругнулся внезапно боцман.
Ну что, дело сделали,  Андрей Михайлович – Михаил наконец, взял себя в руки, встал  с дивана – якорь в клюзе.

Молодцы, хорошо сработали! – быстро спохватился капитан и пожал старпому руку, – ну, всё, отбой – обратился он к нам. Боцман в ответ лишь кивнул,  глядя прямо  перед собой.

Капитан, уже забыв про нас, вышел, уведя с собой старпома. Мы старались не встречаться друг с другом взглядами, глядя кто в переборку, кто себе под ноги.
Что это ё. твою мать было? - нарушил молчание Толик. Моряки стали больше материться, нервы у людей натягивались.
Чёрт морской – отозвался боцман.

Было страшно. Не острый, паническим страх, а липкий такой, беспокойный, изнуряющий; тревожное чувство неминуемой опасности заполнило меня чтобы уже не отпускать. Чёрная нефть немого кошмара, в любой момент грозящего вспыхнуть пожаром неконтролируемой паникой, разлилась по всему телу, заполнила конечности, по каплям просачивалась в голову. Неуютно стало просто сидеть здесь, в салоне, при искусственном свете в час, когда  в иллюминаторы должно смотреть бодрящее Солнце, на худой конец пасмурное небо, а не этот густой мрак;  неуютно прислушиваться к шорохам за переборкой. Вообще неуютно существовать стало.

Посидев ещё пару минут, поднялся электромеханик – ему надо было возвращаться на вахту. Толик тоже сразу куда-то заспешил. Подошли сервировать салон к обеду девчонки, начали расспрашивать; пересказали, опустив подробности. До обеда оставался ещё час времени, дальше сидеть в салоне не имело смысла, мы разошлись. В каюту возвращаться я не решался – тревога не отпускала, гнала куда-то. Заглянул к Игорю. Зашвырнув пояс со снарягой на стол и скинув ботинки, боцман лежал на койке, заложив руки за голову. Боцман страдал. Я присел на стул. Молчали. Покачивало. Я разглядывал схему маршрута, нанесённую на ксерокопию бассейна Ледовитого океана. Ломаная линия доходила до точки в северной части Восточно-Сибирского моря и  обрывалась. Где сейчас находится наш пароход, не знал никто.
– Что-то решают они там, советуются – глухо произнёс Игорь, глядя в стену.
Интересно, что придумают? – отозвался я поспешно.  Хотелось просто говорить, неважно о чём, голос слышать, тишина была невыносима.
Хрен знает. Завтра собрание будет, скажут. Надо выбираться из этой дряни.
Помолчали несколько десять, затем боцман засобирался на обед. Со всеми обедать не хотелось, я ушёл в каюту, уселся на стул, дверь оставив распахнутой – минут двадцать подожду. Иллюминатор закрыт занавеской. Тихо. Обыденный день в рейсе. Темно только, постоянно свет зажжён.

Выждав какое-то время спустился вниз. Салон пустовал. Никто не смотрел видик, не сидел праздно на диване, быстро приняли пищу и разошлись по каютам. Люди становились напряжёнными, скованными.

В буфете Света домывала тарелки. Окликнула:
Ром, что там у вас произошло?
Да фиг его знает, черти морские – повторил слова боцмана.
Реально черти?
Ну да, похоже на то – поставив  на стол тарелку, вернулся за компотом, – хрень какая-то из тумана вылезла, всех перепугала.
Ужас, мне страшно!
Всем страшно – брякнул я, посмотрев на неё – все в одной лодке. Если что – вместе на дно пойдём.
Я не хочу умирать! – выронив вдруг вымытую тарелку из рук выкрикнула буфетчица и отвернулась, спрятав лицо в ладонях.
Вот жеж! Ляпнул женщине такое, идиот! Кто за язык тянул? Ум  есть или нет? Казня себя я приблизился к Свете, тронул за дрожащее плечо.
Эээ... да всё обойдётся, придумают что-нибудь – замямлил, заглядывая ей в лицо сзади  – всё нормально будет, все вернёмся домой.

Она обернулась, не выпуская полотенца из рук и уткнулась мокрым от слёз лицом в мою неширокую грудь.

Я больше никогда в море не пойду – сквозь слёзы прерывисто произнесла Света.
Я молча гладил её по плечам. Покачивало. Я тоже – думал про себя. Я тоже – произнёс едва  слышно.

На вахте вспомнил вдруг, что надо бы заняться рыбинсами.
Михаил, может я пойду рыбинсы полачу? – спросил у старпома – стоять в темноте эти бесконечные четыре часа очень не хотелось.

Хочешь поработать? – неохотно отозвался тот, переводя взгляд с экрана ноутбука на  темнеющую в иллюминаторе внизу палубу.
Ну, боцман попросил, надо помочь. Здесь всё равно работы нет. Буду осторожен.
Ну, так-то иди, конечно. Только к борту не подходи. И в целом осторожнее,  по палубе не разгуливай.

Я кивнул воодушевлённый, и уже было вышел на свободу, как старпом окликнул:
Да, рацию возьми! Вдруг что – Михаил протянул рацию – ситуация непонятная, так что будь на связи. Если что, руки в ноги и назад. Иди, я освещение включу.
С рацией в руке побежал в каюту. Оделся, сунул рацию в карман куртки, спустился вниз. Пробежал, щурясь, по ярко освещённой палубе (как же не люблю яркий свет!) до сварочной. Дёрнул задрайки, отворил стальную дверь, переступил комингс. В свете палубного прожектора отыскал выключатель. Осмотрел сварочную – тёмный узкий отсек, заваленный старым металлоломом. Рыбинсы, притащенные боцманом с мостика, громоздились один на другом на ребристой палубе. Одна решётка, пролаченая уже Игорем, стояла у переборки отдельно.  Пахло железом и пылью.  В овале дверного проёма смутно виднелась полоса палубы, скрадываемая тенью от трюма и  надстройки. На Стену, кстати, как-то не обратил внимания. Стоит, клубится...

Пододвинул поближе к себе банку с лаком, уселся на грубо сколоченный табуретик, взял в руку кисть. Открыл банку, облокотил самую верхнюю решётку о железяку у переборки. Окунул кисть в резко пахнущую янтарную жижу и принялся за дело. Для придания настроя включил музыку.

Минут через десять первая решетка была пролачена с двух сторон. Аккуратно, стараясь не заляпать одежду, прислонил её к переборке, взял следующую. Так прошло сорок минут. Горела Тускло лампочка, в узком проёме во мраке маячили очертания борта, играл на «Нокии» один из любимых треков. И тут что-то изменилось. Я не сразу сообразил, что именно. Через пару минут до меня дошло, что музыка в плеере мне не знакома. Какое-то шипение, клокотание доносилось из динамика. И из этого шума начал пробиваться чей-то искажённый, глухой будто механический голос, бормотание какое-то. Я замер с занесённой кистью. Вслушался в шум. Голос, казалось, меня куда-то звал, из общей какофонии различился призыв – «иди», «пойдём»... Замигал, задрожал свет, на мгновение погас, загорелся снова. В тёмном углу с баллонами возникла тень, силуэт умершего, разлагающегося трупа, он двигается ко мне...

Ничего не видя перед собой, не раздумывая я рванулся прочь из отсека. Пулей пролетел палубу, заскочил в салон. Что же это такое?! Оно там, не следует ли за мной? Молнией взлетел по трапам на мост, запнулся за порог, чуть не свалившись, заскочил в рубку. Сердце долбило в рёбра. Михаил молча, не мигая глядел на меня. Он наблюдал мой спринтерский забег по палубе.

Там... это... оно...
Что?
Не... не знаю! Хрень какая-то.

Я приблизился к обзорному иллюминатору на левой стороне, осторожно выглянул наружу. Дверь в сварочную была распахнута, свет внутри горел, бросая бледное пятно света на палубу. Руки дрожали.

А рация где?
Я полез в карман, но он был пуст.
Блин, оставил... там...
Надо вернуть.
Я схожу, позже схожу, Михаил.

Михаил испытующе посмотрел на меня. Очень не хотелось мне возвращаться сейчас туда, очень. Но устав есть устав. Пошлёт сейчас за рацией – придётся идти. Старпом перевёл взгляд на палубу. Пожевал губу. Наконец произнёс, потянувшись: ладно, после вахты сходишь, я подстрахую. Я кивнул облегчённо, благодарный ему за понимание.

Возбуждение постепенно уходило. Нефть страха, хоть и не ушла полностью из тела, но перетекла по своим трубопроводам куда-то в ёмкость под средостением, освободив грудную клетку. Более-менее пришёл я в чувство. Вахта пошла своим чередом, тоскливая и безвыходная.

Я тоже  тут  что-то видел – изрёк вдруг сидящий в штурманском креслице старпом.
Ты?
Ага. Стою на крыле, и  чую, кто-то подымается со стороны шлюпочной. Думаю, ты что ли?  Стою, жду. Никого. И тут как будто кто-то за спиной встал! Поворачиваюсь – никого. Ну, психанул слегка. Прыгнул внутрь и дверь на защёлку.
Вот, да, то же самое. Призраки какие-то.
Хреново – Михаил покусывал ноготь большого пальца. Мы оба глядели на клубящуюся Стену. В глубине её временами вспыхивали огоньки, пробегали сполохи. Шёл восьмой час вечера.

В рубке появился парень-студент, дремавший до этого у экрана эхолота. Я и не заметил, когда он появился на мостике. Опять запоздал на дежурство. Михаил повернул к нему голову:

Ну как, что у вас там приборы показывают?
Да ничего не показывают, глубина 99 тысяч. Недавно помехи шли.
Помолчали. Тут до меня дошло. Я спросил:
Когда помехи были?
Полчаса назад где-то.

Михаил тоже сообразил.

Как проявились?

Парень пожал плечами: рябь по экрану побежала. Думал, наводки опять. Выключил, включил. А там вдруг дно отрисовалось. Странное такое. И метров через пятьдесят снова бесконечность пошла.

Помеха совпала с появлением... – я взглянул на старпома. Тот смотрел на дисплей у штурвала, продолжая кусать ноготь.

Пойдём, видео покажу – научник, Андрей его вроде звали, или не Андрей – плохая у меня память на имена – вышел в штурманскую, свернул окно с профилем промера, кликнул файл на рабочем столе. Михаил приблизился к  монитору, я смотрел  с порога рулевой. Запустили запись. Вначале показалось, что на экране дрожит овал из линий рельефа. Но вдруг овал раздвинулся и среди линий я явно различил глаза – два слепых, широко раскрытых глаза, глядящих, как показалось, прямо в душу. Странные глаза, страшные, узкие сплюснутые с боков, что-то похожее на лишённые эмоций глаза некоего спрута. Овал преобразился, на глазах превратился в жуткий, отталкивающий, неживой, какой-то загробный лик. Ознобом пронзил внезапно нахлынувший дикий страх. Я вцепился в переборку и зажмурился. Стресс, это стресс – успокаивал я себя. Открыл глаза. Лик исчез. Экран заливала серо-зелёная мгла. Бездна. 99 тысяч метров... Мы молчали.

Вы тоже это видели – голос мой был хриплым.
Что именно? - Михаил скрестил руки на груди.
Ну... лицо, морду.
Морду... ну да, похоже – кивнул научник.
Демоны моря...
Духи Севера – усмехнулся чиф, скрестив руки на груди.

Я промолчал, всё ещё борясь с оцепенением. Взгляд упёрся в иллюминатор. Темно. Тоскливо. Одиноко. Ох, как же хорошо было дома, тем уютным осеннем вечером, в нашей маленькой хрущёвке...

Остаток вахты шёл в молчании. Стоять во тьме было неуютно, Миша зажёг свет,  тут же ослепли иллюминаторы. Чёрт, ещё за рацией идти. На душе заскребли кошки, стало тоскливо... Подумал о доме, о недавнем прошлом, когда сидел в светлом уютном офисе за монитором и смотрел из окна  шестого этажа на вечереющее небо, стоящее над утопающим в зелени городом... в зелени прятался дом... Господи! Я закрыл глаза и с надрывным рыком выдохнул, приводя себя в чувство.

Так, в тоске, в ярком свете, посреди многодневного, давящего на психику мрака, достояли, сменились наконец. Отправились за рацией.

Вышли, остановились у выхода на главную, держа руки в карманы, пялились во тьму. Покачивало. Слышался ленивый плеск воды. Было очень холодно. Во тьме бледно светилось пятно двери в сварочную.

Ну что, беги, посторожу – мотнул головой старпом. Я переступил через комингс. Пространство главной палубы тонуло во мраке, к дверному пятну пришлось идти практически вслепую, держась ближе к темнеющему справа силуэту трюма. Добрёл, остановился перед дырой в сварочный отсек, осторожно заглянул в щель. Ничего тревожного внутри не было. Вдохнув, перенёс ногу через комингс, запрыгнул в отсек. Торопливо осмотрелся, схватил лежащую на ящике Нокию, подобрал рацию и выпрыгнул наружу. Запихивая на ходу телефон в карман брюк, почти побежал обратно. На стену не обращал внимания, видя её краем глаза. Старпом посторонился, пропуская меня внутрь, задраил дверь.

Салон был полон, но было тихо, люди ели молча, изредка бросая короткие фразы. В слабо освещённом коридоре Михаил забрал у меня рацию, пропустил, прильнув к переборке выходящего из салона молчаливого Славика, вновь поднял рацию. Покрутил колёсико. Рация безмолствовала.

Гм... села – пробормотал старпом, подняв на меня глаза – странно,  полностью была заряжена... – протянул мне - отнеси на мост, поставь на зарядку.

Я взял рацию и вновь отправился наверх. По пути вытащил телефон,   –  тоже разряжен.

На мосту стояла всё та же тьма, свет погасили. В рубке были невидимые во мраке третий помощник и Василий, возрастной матрос. Желания общаться с ними у меня не было, быстро заскочил, поставил рацию на зарядку и убежал...

…паузы протянул я, уставясь на теряющуюся во мраке стенку купе, – с этими товарищами было тяжело общаться  в рейсе.

Было тихо. Поезд уже минут двадцать стоял на безвестном полустанке, вероятно, пропускал другой состав. Опустевшие стаканы на столике отбрасывали длинные густые тени.

Характерами не сошлись? – отозвался со своей койки сосед.
Не сошлись?.. да, определённо. Трёшник был откуда-то с югов, заехал на пароход за несколько дней до рейса. И был у него своеобразный говор и особая манера общаться. Постоянно что-то жевал и смотрел на тебя с прищуром. Как будто примерялся, куда тебе врезать. Неприятный в общем. Постоянно ожидаешь от него чего-то недоброго. И в дальнейшем он таки проявил свою суть. Впрочем, не хочу об этом говорить.

А матрос?
С матросом интереснее было. Крупный, страдающий одышкой мужик за 50, с большим животом, всю морскую жизнь проходивший на рыбаках, доросший до мастера цеха, попал в экспедицию на роль матроса, как и я не умеющий толком рулить. По большому счёту был он добрым малым, но временами на него накатывало... Я подметил в нём какое-то раздвоение: целыми днями  мог улыбаться милой улыбочкой и хохмить, а когда от него совсем не ждёшь, внезапно срывался на крик и начинал предъявлять какие-то претензии нелепые. И сопел, косясь как на врага народа, а я следил, чтобы он драться не полез. Так что в нём я обманулся в обратную сторону, в отличие от Толика.

Но и я правда хорош был. Мнил о себе, выделывался – в море ведь в первый раз оказался. А в море как в армии – жёсткая субординация. Сказали сделать – сделай. Не умеешь – научим. И так далее. Иначе подвергнешь опасности всех на борту. Поэтому поначалу вспыхивали конфликты.

В экстремальной ситуации, кстати, он боролся за живучесть наравне со всеми, как настоящий морской волк, этого не могу не отметить.

А кстати,  какие у вас были  ситуации? – перебил попутчик.
Какие ситуации были? - задумавшись я безотчётно рассматривал купейный коврик. – Да всякие. Можно сказать впереди была сплошная экстремальная ситуация. – всё такой же задумчивый ответил, прислушиваясь к отдалённым гудкам. Встрепенулся, повернул голову: – Василия я кстати, встретил на суше позже, когда уже ушёл из базы. Поздоровались, перекинулись парой слов, пожелали друг другу всего хорошего. Так что не всё так очевидно. Просто нервы у мужика ни к чёрту, столько лет в тралфлоте отпахал, да ещё водкой балуется. Но опять таки – вновь помолчал я... вот сейчас понимаю что это скорее всего была обычная человеческая хитрость. Да впрочем, чёрт с ним, не жить же нам вместе. Короче, спустился я, поужинал вместе с....

.. ушел, я остался в салоне один. Доловил сухофрукты в стакане и просто сидел, плавно качаясь в унисон с пароходом. Издали доносился ритмичный приглушённый  шум машины. Не мигая, заворожённо пялился я в прямоугольный провал коридора. Существом моим владела какая-то всеобъемлющая, бесконечная пустота со значительной примесью грусти.

Придя в себя, поднялся из-за стола, вымыл тарелку, вышел в коридор. Не хотелось ничего делать. Пару минут  стоял в коридоре. Что-то слишком часто я стал впадать в такие состояния. Возможно из-за специфичности происходящего, не укладывалась реальность в привычные рамки. Дёрнул рычаг двери, ведущей на палубу – не поддаётся – задраили. Можно выйти через левую дверь на шлюпочную палубу. Да! – на шлюпочную ведь можно выйти,  подышать свежим воздухом на сон грядущий.

Рывком взбежал на свою палубу, накинул куртку, бросил взгляд на заряжающийся телефон и поспешил на шлюпочную.

Корма тонула во мраке, скудно освещалась лишь часть палубы вблизи, надвинувшийся мрак скрадывал силуэты фальштрубы и приплюснутый бок шлюпки. В стынущем воздухе парила водная взвесь, оседая капельками на куртке и тонкими струйками стекая с неё. Облокотившись на мокрое ограждение, замерев, вдыхая влажный стылый воздух, я уставился на клубящуюся перед носом Стену. Собственно, саму Стену не замечал – взгляд мой был обращён внутрь себя; я просто стоял и лениво о чём-то размышлял. Просто стоял на открытой палубе, медленно замерзая и дышал влагой.

Простояв в таком отрешении минут двадцать, продрогнув основательно, возвращаюсь в жилой блок. Каюта боцмана открыта. Игорь играет в третий «Фолаут». Я забросил куртку в каюту и зашёл к нему, присел на стул, заглянул в экран. Стало спокойно, почти по-домашнему уютно – боцман в своей манере междометиями комментировал игровой процесс, приятно ему было, что за игрой наблюдают. Ему ведь тоже неуютно было. Судовой игровой клуб проработал ещё полчаса, затем боцман поставил на паузу и ушёл по своим делам.
 
Вновь оставшись в одиночестве, спустился в салон, выпил воды, вернулся в каюту. Скинул свитер, в одной футболке вышел в гальюн. Почистил зубы, ополоснул лицо, разделся и лёг. Погасил свет над подушкой. Лежал тихо, привычно буравя взглядом тьму перед собой. Койка подо мной медленно покачивалась. Было невероятно, по-чеховски тоскливо, вообще день вышел на редкость гадким; мною опять владело осознание свершённой гигантской ошибки, в очередной раз всё было сделано неправильно. Мне надоело это состояние, я плюнул, дотянулся до телефона, нащупал в темноте на «вагонной» полке наушники и врубил на полную громкость музыку, пытаясь заглушить ей грызущее изнутри тяжёлое чувство. Отслушал несколько папок подряд, отложил телефон, не одеваясь, в одних трусах выскочил в гальюн, (как хорошо, что рядом с каютой!) улёгся вновь.

Будильник... Проснувшись моментально, глядя в кромешную тьму, слушаю мерзкую безжалостную мелодию. Ох, как не хочется вставать, как не хочется включать свет, невероятными усилиями выбираясь из засасывающего омута сна, натягивать одежду, совать ноги в ботинки, открывать дверь в коридор и выходить в этот самый залитый нестерпимым слепящим светом коридор, подыматься на мостик... как же хочется закрыть глаза и провалиться обратно в сон... аах... тяну руку, нащупываю телефон, зажигаю свет и отбрасываю покрывало.

Вахта шла. Михаил со вторым помощником ковырялись в навигационном компьютере, Толик с отсутствующим видом страдал у штурвала на стуле. Поздоровался, повторил за ним показания, абсолютно сейчас, на мой взгляд, бесполезные, принял вахту, уселся на стул. Штурманы, двигая по дисплею карту, пытались хотя бы примерно установить наше местоположение. Тщетно.

За иллюминаторами рубки всё так же скрывала половину бака Стена –  я пригляделся: вроде бы... что-то изменилось... понял – леера на месте ЧП с якорем были прямые. И когда боцман успел поработать... и почему меня не позвал? О произошедшем напоминали лишь светлые пятна в месте, куда пришёлся удар якоря. Возможно, Игорь командирует закрашивать. Идти на палубу одному не хотелось. Не одному, впрочем тоже.

В семь разбудил девчонок. Достояли, я начал дремать, сменились. На завтрак яичница с колбасой - яркий гастрономический луч в тёмном царстве однообразия. В тот момент, когда смакуя последний кусок, я допивал кофе, в салоне появился Михаил с порога заявив:

В общем так, народ, сегодня в десять – собрание. Встречаемся все здесь. Обсудим ситуацию.

Находящиеся в салоне возбуждённо загалдели. Из буфета выскочили девчонки, атаковали старпома вопросами. Тот вежливо, но твёрдо отстранился от них: – всё объяснят на собрании, да, все вопросы зададите, всё объясним.

Ну вот, зае...сь, власти всё нам объяснят –  изрёк мрачно Славик, подымаясь с тарелкой в руках из-за стола.

Значит, в десять –  отозвался я, вставая вслед за ним –  поглядим, что скажут.
Прощай, утренний сон... Чёрт возьми! Ну почему в 10, а не в 9 хотя бы? Михаил отбился, наконец, от девчонок и растворился в коридоре. Буфетчицы принялись обсуждать новость. Убежал Слава, я же задержался. До собрания оставалось около полутора часов. Через пять минут салон обезлюдел, поднялся в каюту и я. Не включая света уселся на стул и прикрыл глаза. Так и просидел целый час в полной темноте, практически не шелохнувшись,  лишь пошевеливая затекающими ногами.
В указанное время в салоне творилось столпотворение. Все стулья заняты, люди стояли в проходе. Я примостился у переборки рядом со входом. Появился Михаил, окинул толпу взглядом, усмехнулся и встал недалеко от меня, на автомате потирая плечо. Михаил, плоть от плоти народ... Несмотря на должность Михаил в общении был прост и открыт. Через несколько минут в салон, сопровождаемый начальником экспедиции вошёл капитан. Началось собрание.

Капитан обвёл глазами собравшихся, откашлялся.

Так, экипаж, ситуация такова, – начал  он – на втором месяце наша экспедиция попала в непонятную зону с чёрным туманом, одновременно с этим перестали работать навигационные приборы. Подробнее об этом, думаю, расскажет Михаил Витальевич – он повернулся к боссу научников – прошу вас.

В общем, что мы можем сказать – речь начальника изобиловала академическими оборотами, одним из «диалектов» «рыбьего языка», для меня, выпускника классического университета, впрочем, привычными (для капитана тоже), остальными обороты эти воспринимались как чудачество и придурь – экспедиция наша, можно так сказать, попала в своего рода аномалию, назовём её так. Внешние ээээ... признаки её вы можете наблюдать воочию – он простёр руку в сторону иллюминатора, жесту его повиновалась добрая половина присутствующих. – это эээ... туман непонятной природы, очень стойкий и плотный. И, вот, одновременно с этим наше оборудование, как и всё судовые навигационные приборы вследствие неизвестного воздействия стали выдавать неверные данные. Мы...

Какое «стали выдавать неверные данные»! Они сдохли просто! – неожиданно выпалил Толик, прервав оратора. На Толика зашикали. Народ, в особенности не палубная часть, слушал внимательно, ловил каждое слово выступающих. Толик затих.

Капитан сделал вид, будто ничего не заметил, Михаил Витальевич, прерванный машинистом, замялся было, замешкался, постоял пару секунд, беспомощно бегая глазами по собравшимся, наткнулся на твёрдый взгляд капитана, поморгал, взял, наконец себя в руки, кашлянул и продолжил свой доклад:

Так вот, да... приборы в этой ситуации нам помогают мало. Можно также говорить о том, что программа нашей экспедиции, её выполнение, находится под большим вопросом. С другой стороны, перед нами необычное явление, изучение которого представляется нам эээ... очень важным делом...
А мы домой хотим, у нас семьи. Нам это кажется ни хрена не важным делом! – подали голос буфетчицы. На этот раз капитан счёл необходимым вмешаться, дело шло к женскому бунту. Подняв руки и обращаясь взглядом к каждому он заявил, повысив голос: – тише, пожалуйста! Поймите: сидеть сложа руки мы не намерены. У нас тоже семьи, и собаки с кошками, между прочим дома ждут. Если через несколько дней ситуация не изменится, мы сворачиваем экспедицию и возвращаемся. Я вам это обещаю, как капитан. А пока прошу всех членов экипажа соблюдать дисциплину и не создавать панику на борту. Ничего страшного и экстраординарного не произошло. И не произойдёт. Мы контролируем ситуацию, всё будет хорошо, не переживайте. Мы – работаем – сказал капитан, делая упор на последнее слово. – И вас я прошу также выполнять свои обязанности. На этом собрание оканчиваю. Будем держать вас в курсе. Если кто-то заметит что-то необычное – докладывайте нам либо старпому – он кивнул на Михаила. Михаил смотрел куда-то в сторону. Ему тоже хотелось домой. Михаил был «с народом».

Капитан развернулся и вышел. За ним, не проронив больше ни слова, покинул салон начальник экспедиции. Остальные ещё долго не расходились, людская масса распались на группки и разбирала по словам скупую речь начальства, отыскивая в них неведомые смыслы. Старпом устроился на привычном месте в углу дивана рядом со вторым механиком и прикрыл глаза, кажется, задремав, боцман незаметно исчез. Я тоже вышел. Подымаясь в каюту, подумал, что забыл сказать про шум и призраков. Уселся на койку и тут вспомнил последние слова Андрея Михайловича – докладывать обо всём  необычном. Это значит, что они тоже видели  что-то... Все, получается видели. Или, во всяком случае, многие... Так можно с ума ведь сойти — видели – не видели. Что-то я стал слишком мнительным. Дверь в каюту закрывать не стал, коридор был безлюден, пароход словно погрузился в сон. Всё воспринималось каким-то заторможенным. К сожалению, ритм дальнейших событий резко ускорился...

II

… капитан ошибся, - произнёс я, глядя в окно. Свет в купе так и не зажгли, сидели в темноте. Дверь закрыта, купе освещалось лишь редкими вспышками пролетающих   безвестных полустанков.
И что же было дальше?
Дальше? – я, глянув на соседа, выхватываемого из тьмы белыми всполохами, поглядел на свои руки, сплетённые в замок, – дальше пришла смерть...

...выдернул меня из глубин сна. Напуганный, я таращил глаза в каютную тьму, силясь сообразить, что случилось. Не переставая ревела тревога. Тревога? Наверху кто-то пробежал, закричали где-то. Пароход вдруг дёрнулся, резко накренившись на правый борт. Меня потащило на край койки. И я запаниковал. Тонем! Блин, началось!
Ухватившись за край койки, скинул с себя одеяло, рывком вскочил на ноги, нащупал выключатель, начал судорожно натягивать брюки. Пробежали по коридору. Я торопил себя, просовывая в кофту голову, стараясь совладать с трясущимися от выброса адреналина руками. Резко распахнулась дверь; Игорь на ходу, набрасывая на майку куртку,  пробегая бросил в проём:

На палубу, быстрей!
Бегу! Что случилось-то?
Нога застряла! Бегом! – Игорь уже скрылся за углом. Я судорожно натянул ботинки, кое-как зашнуровал их, схватил куртку и, преодолевая крен, выпрыгнул в коридор. Слетел по трапу и выбежал на палубу.

Сна как не бывало. Замерев у выхода на палубу, я фиксировал творящееся действо. Творилось страшное. Кто-то возился у забортной штанги эхолота – ноги по-простому, нервными тенями дёргаясь в слепящем круге прожектора, от  которого становилось совсем жутко, боцман запрыгивал в свою каморку, кто-то бежал вдоль борта к надостройке. Пароход дёргало, всё сильнее клоня на правый борт, люди кричали. Вокруг ревела Стихия, вздымались чёрные волны, клонясь всё ближе к палубе, к нам...  тут я понял, что, всё, конец, нам всем крышка, волна тяжёлая, мутная, солёная, ледяная... захлестнёт... мокрое утопление, морская вода в кровеносном русле... – тьфу,  вспомнил атлас по судебной медицине, что листали с С. в читалке Добролюбовки (за каким чёртом тогда его взяли? – целый день потом ходили с тяжелым чувством) – осознание близкой смерти моментально вывело из ступора. Дома жена. Дома мать. Надо выжить. Сорвался с места. Подлетел к морякам впечатавшись боком о фальшборт, бросил взгляд за борт. Скользя по мокрым доскам палубы, понёсся к боцману. Вбежал в шкиперскую. Игорь судорожно рылся в своих ящиках, разбрасывая скарб по палубе.

Давай инструмент! Игорь! – бросил ему.

Боцман резко обернулся, одичавший, увидел меня: бери всё и беги –  кивнул на инструмент, раскиданный за спиной. Я сгрёб железки в охапку и нырнул в накренившийся проём выхода.

Народ прибывал. Началась борьба за живучесть судна. Мотористы суетились у крепления Ноги, Толик, тряся руками с раскрытым ртом нёсся мне навстречу за инструментом, старпом, перегнувшись через фальшборт, рассмаривал Ногу, рация, болтающаяся на его шее, шипела без остановки. Прибежал парень-практикант – куртка на голое тело. Все топтались у борта, налетали друг на друга, махали руками, стоял жуткий гвалт, перекрываемый оглушающим стоном деформирующегося железа.
Я подбежал к месту крепления, вывалил ключи на палубу – разбирай! – люди отлипли от борта, набросились на инструмент. Закипела работа. Похватав ключи начали лихорадочно отдавать крепления ноги. Борт всё сильнее клонился к  мутной тёмно-серой поверхности, стена, изгибаясь, наваливалась на пароход, стремясь покрыть нас собой. Я стоял, растерянный посреди  всеобщей суеты и не понимал, что делать. В судовых недрах подо мной что-то перекатывалось с протяжным гулом. Отовсюду летел мат. По телу били солёные брызги. У ближайшей стойки, суетились, откручивая толстенные гайки Толик и боцман, им только мешать буду. Слева, у полубака Слава с Василием возились с передней оттяжкой. У них  что-то не ладилось. Бляха! Я заскользил в их сторону, сражаясь со всё  нарастающим креном. Дело было дрянь – крепление оттяжки  согнулось, заклинив болт в скобе.

Слава обернулся и пролаял мне в лицо – надо резать! Мы закричали боцману. Тот оторвался от гаек, вытянул шею в нашу сторону. Обернулся к старпому. Старпом схватил рацию, подтянув её за шнурок и, не выпуская  из руки ключ, начал быстро говорить в неё.

Слава, пытался выбить из скобы болт, долбя по нему молотком, я  удерживал моториста за пояс, чтобы не выпал за борт.

С лязгом распахнулась дверь надстройки. На палубу вывалились механики, держа в руках огромную дисковую пилу. Игорь нашёл меня взглядом, крикнул: помоги им! Наклоняясь, чуть не ложась на дыбящуюся палубу, понёсся  навстречу парням. Ухватился за корпус, вместе с Колей поволок пилу словно с горы вниз к заклинившему креплению. В этот момент с противоположного борта окатила, чуть не скинув на палубу, ледяная волна. Водная поверхность с каждой секундой становилась всё ближе. Второй механик окинул взглядом творящееся и сиганул обратно надстройку. Там, видать, тоже  плохи дела. Как бы двигатель с фундамента не сошёл.

Доволокли пилу до оттяжек, раскидали кабель. Коля сунул мне в руку вилку, сам со Славой принялся прилаживать диск к тросу. Я в намокшей просоленной куртке ринулся в шкиперскую, сходу вставив вилку в розетку. Крикнул: «есть», отмечая про себя, что могло бы и током прибить через намоченный рукав. Слава надавил кнопку, пила взвизгнула, палубу и близстоящих осыпало ослепительным жёлтым веером искр. Игорь со старпомом уже отдали гайки крепления Ноги и прикрывая лица от искр, затихли в нервном ожидании. У надстройки ковырялись с кормовой оттяжкой. Секунд через десять перерезанный стальной трос лопнул с громким звоном и резко взвившись над палубой, исчез в Стене. Пароход дёрнулся, протяжно застонал всем корпусом, палуб дёрнулась вбок, я  не удержался на ногах, упал на колени, все похватались кто за что. Оставалось одно крепление. Именно там и случилась трагедия.

Кормовая стойка крепилась к борту двумя оттяжками, с ними возились мотористы с Василием и электромэном. Рядом суетились научники. Одно крепление они отдали, со вторым ещё ковырялись. Я вполглаза ловил творящиеся там события. Неожиданно, когда отдали последний трос, пароход как-то вдруг резко встал на дыбы, моряки опять повалились на палубу; у оттяжек закричали, раздался громкий всплеск. Я обмер, похолодев. Предчувствуя беду, обернулся на крик.

ЧЕЛОВЕК ЗА БОРТОМ! – внезапно разнеслась над палубой жуткая команда. Оторопев на миг, побросав инструмент, все дружно бросились к месту происшествия. Боцман с Толиком за мгновение до этого успели сдвинуть крепление Ноги со станины и бежали уже к спасательному кругу. Судно тяжко кренилось, теперь в обратную сторону. Стояла невообразимая суета.

Оцепеневший, я приблизился к борту и увидел барахтающегося в стылых волнах электрика, укрываемого чёрной пеленой Стены, в панике судорожно тянущегося к пароходу. Рядом боцман, размахнувшись, бросил ему круг, тот ухватился было за оранжевый бок, но вдруг ушёл под воду. Через мгновение вновь показался на поверхности, выпучив глаза, кашляя и  истошно молотя руками ледяную муть. Я попятился, трясясь от ужаса, не спуская с несчастного глаз. На лице моём застыла жуткая нервическая гримаса. Казалось что-то там в воде держит электромеханика и тащит вниз. Неожиданно рядом появилось что-то слабо различимое, мелко дрожащее, какие-то белесые отростки.
 
Отростки эти появились прямо из воды  рядом с его головой, парень судорожно отпихивал их, но вдруг замер, жутко выпучил глаза, из распахнутого рта вырвался фонтан крови... в следующий момент он исчез, лишь  круги пошли от того места, где  только что барахтался электромэн. Все замерли, стало тихо, лишь тяжело плескали волны о борт. Не замечая ничего вокруг, оглушённый на автомате сделал  я  несколько шагов назад, ноги подкосились, я упал и, замерев, лежал, глядя в клубящийся мрак над собой, не в силах принять случившееся. Показалось, что потянуло куда-то назад. Не показалось. Тело налилось тяжестью, стало закидывать на голову. До ушей донёсся громкий протяжный стон-скрип, затем крики. Я тут же пришёл в себя. Пароход кренился теперь  на противоположный борт, боцман кричал, матерился, показывая почему то на крышку люка. Осенило - подкильный, мать его! Совсем забыли! Я вскочил на ноги.

Ох, подкильный... Из-за чёртовой вибрации, нарушающей работу эхолота  пришлось нам заводить подкильный конец. Тяжеленный стальной трос, срощенный из найтовов с Василием и боцманом тянули мы от Ноги на бак, перекидывали через якорь, через форштевень, с риском упустить из рук волочили с матерящимся Драконом; через весь пароход протаскивая его под килём; обратно на палубу на противоположный борт; не выпуская из рук спускаясь-подымаясь по трапу бака, закоченевшими руками в намокших перчатках выбирая из воды сквозь клюз; тянул его к рыму на трюме, набивал талреп... Это был Мой конец.

Сориентировался я быстро.

Свайку! – закричал Игорю. Боцман, понявший одновременно со мной, упал на колени, выбрал из кучи накиданных на палубе железок нужную и бросил мне. Оскальзываясь на подпрыгивающей намокшей палубе, я на лету схватил свайку, бросился к гудящему от колоссального напряжения тросу. Перемахнул через него в прыжке, упал, не удержавшись, на спину, ударившись больно, упёрся плечом в рым, засунул стержень в ухо талрепа. Ухватившись за свайку двумя руками, стал проворачивать винт.  Талреп поддавался туго, я упёрся ногами в станину трюма, напрягая все мышцы, крутил. Тут пароход накренился ещё больше, люди заорали, трос загудел на высокой ноте. Что же мать твою, вцепилось в Ногу – бился в голове вопрос. И на кой она ему понадобилась? Море открылось мне из-за опрокидывающегося борта, совсем близко, серая мутная волна, выбившаяся на палубу, неожиданно окатила ледяным валом. Ослепший, оглушённый холодным потоком, вцепился цепенеющими пальцами в стержень, бессознательно толкая его всё дальше и дальше. Надо дожать, надо, дальше Смерть... ещё... Аа...!

Рядом что-то стрельнуло, свайка вылетела у меня из рук, пароход в очередной раз подпрыгнул, замер и... медленно, грузно пошёл крениться обратно. Я лежал, обмороженный, держа сплетённые вместе скрюченные замёрзшие пальцы на груди. Перед  глазами раскрылась картина Последнего Мига – вздыбливаемое над головой ледяное море, болезненно дёргающиеся, тянущиеся на борт тонкие отростки, ощупывающие палубу, а в море – ЭТО. Скрытое чёрной пеленой,  вперившее в меня взгляд, тяжёлый, напитанный ненавистью ко всему живому, осмысленный, разумный, заразумный, нечеловеческий взгляд. Он сводит с ума, лишая воли..., перекручивает внутренности... сердце сжимается, звон в ушах, мутит... ...ааан! 

Из мутной серости проступают тёмные пятна. Что-то надвигается, хватает, трясёт. Вдруг заорало прямо в ухо: -аайй! Рооааан! Вставай!!

Я вздрогнул, замотал головой. Это боцман тряс меня, силясь оторвать от палубы. Я  приходил в себя, неосознанно пытаясь скинуть с себя напитанную ледяной водой куртку.

Что... Что произошло?

– Мы отцепили Ногу, молодец! Тебя залило волной, чуть не смыло за борт, пошли – боцман схватил меня за плечо, помогая подняться и потащил за собой. Неуклюже перебирая онемевшими ногами, окончательно замёрзший, я кое-как добрался до надстройки. Задержавшсь на мгновение, пропуская кого-то вперёд, обернулся, ещё раз окидывая палубу  взглядом. И  ноги опять подкосились. Там, за баком, вдали в мутной Стене подымалась, набухая огромная тень, темнее предыдущей,  она росла, ширилась; к  пароходу тянулись, набухали чёрные клубы, оформляясь на глазах в какое-то призрачное подобие исполинских щупалец. Тень надвигалась, нависала над нами. Мертвенную тишину прервал, заставив вздрогнуть, пронзительный долгий гудок.

В недрах судна заурчало, оно задрожало всё, заходило на волнах. Чёрная масса сдвинулась вдруг, поехала влево, стала удаляться. Ожил судовой динамик – «всем покинуть палубу!» - прогрохотало голосом капитана. В надстройку запрыгнул старпом, ухватил меня за рукав, втащил в проём двери. В голове судорожно билась непрерывно мысль: спас нас... спасли нас... спасены... живы все... нет. Не Все. Оглушённый от осознания этого факта, всё ещё бесчувственный ввалился я в коридор, привалился так и не снятой намокшей курткой к переборке, остановившимся взглядом глядя перед собой. Не все. Спаслись... Мы спаслись... Не все... Так и стоял в оцепенении, пока кто-то не толкнул меня в плечо. Поднял глаза. Это Славик.

Пошли – кивнул он в сторону салона, тяжело дыша – там все. Я тупо кивнул, трясясь от холода. Слава тащил меня в салон,  помогая на ходу избавиться от куртки.

Салон шумел. Я вошёл за Славой. Моряки перекрикивали друг друга,  жестикулируя,  девчонки стояли рядом, вытирая заплаканные глаза. Боцман с отсутствующим видом сидел у буфета на стуле, крутил в руке ключ,  не замечая этого. Кто-то накинул мне на плечи полотенце. Я поднял глаза — Светлана. Тупо кивнул ей. Минут через пять в салоне появился старпом, вздохнул, собираясь с духом, заявил:

Всё, опасность миновала, мы спасены. Сейчас капитан подойдёт. Всё расскажем.
Салон затих. Никто не закатывал истерик, экипаж оглушён произошедшим.

Появился капитан. Все молчали. Я взглянул на лицо мастера и мне стало его жаль. Глубокая тень пролегла в складках у капитанских глаз. Ясно было видно, как тяжело мастеру в этот момент, каких усилий стоило ему выйти к нам. Андрей Михайлович обвёл нас серьёзным взглядом и заговорил:
В общем, вы все знаете что произошло. Наше судно подверглось  нападению неизвестных сил. - он помолчал пару секунд, -  один человек пропал без вести во время борьбы за живучесть. С сегодняшнего дня мы прекращаем экспедицию и ищем выход из этого.. этой аномальной зоны. Мы возвращаемся домой.
И хорошо – негромко произнёс кто-то слева.

С настоящего момента прошу всех соблюдать особую бдительность и осторожность, выход на палубу только по необходимости и только с разрешения меня, стармеха и Михаила.

И панике не поддавайтесь – прервал капитана старпом.

Я стоял у выхода в коридор, слушая капитана, голос его доносился словно из-под толстого одеяла. Шёл третий час ночи. Только что произошло реальное ЧП. Было не страшно, было очень не по себе; в тот момент я испытывал широкую гамму чувств, переживал странное психическое возбуждение, с натяжкой его можно назвать азартом. Я стал свидетелем, больше того, участником экстремальной, выходящей за рамки обыденности ситуации. На моих глазах  погиб член экипажа, человек погиб. Капитан считает его пропавшим без вести, это понятно, так надо. Но  на самом деле  никто не считает электромэна пропавшим. Все чётко понимают: он мёртв.

На состояние моё начал влиять недосып, свалилось отупление, нарастающее отрешение от происходящего, стали ощущаться усталость и пережитый стресс. Хотелось доползти до горячего душа, после в койку и вырубиться. И тут же вновь долбало возбуждение. Вдруг вспомнил щупальца, схватившие электромеханика. Что за жуть? Я ведь не в фильме ужасов, это всё в реальности происходит с нами, прямо в этот момент. Как же страшно. Лавкрафт какой-то, мамочки... Я стоял, прислонившись к шкафу пожарной системы и смотрел в одну точку. Мимо проносились тени экипажа, до меня никому не было дела. Куда мы, чёрт возьми, попали?!

Так простоял минут десять, пока не пришёл в себя. Cобрание давно окончено, до вахты ещё часа полтора. Побрёл по трапу, глядя под ноги. Душевая свободна – быстро скидываю одежду на стул, прикрывшись полотенцем, ныряю в душ, дрожащий встаю под горячие струи. Вспомнил ещё про тень, вставшую над судном в последний момент, но мысль испарилась, едва я  вошёл в каюту вымытый, – страшная усталость не давала сейчас ни о чём думать. На автомате захлопнул дверь, оставшись один  во тьме и тишине. И лишь сейчас, стоя в каютной ночи, я вдруг со всей отчётливостью осознал, что на моих глазах погиб человек. ЧТО ЕГО БОЛЬШЕ НЕТ. И не будет больше никогда... Перехватило дыхание, ибо в тот час УЗРЕЛ Я ВЕЧНОСТЬ ... Во тьме..

 ...выйду подышу воздухом – прервал я рассказ; поднялся, нащупал в темноте тапочки. От навалившихся воспоминаний сдавило грудь, защекотало в носу, на глазах выступила влага. Отвернулся, дёрнул дверь и, прикрыв лицо рукой, вышел в полутёмный коридор. Отошёл на пару шагов от купе, навалился на пожелтевший поручень, закрыв глаза уткнулся лбом в холодное, покрытое испариной стекло. Как же мне не хватает отца... Полжизни уже прожил, как нет его, а временами всё ещё накатывает это чувство, и тогда становится невыносимо тяжело на душе. Скольких же их нет уже рядом... Все остались ТАМ, в МИРЕ МОЁМ... Наконец, я смог отогнать видения, вздохнув глубоко, выглянул в оконный мрак. Из чёрной прохлады надвинулись картины прожитого...

…Борисове. Переступил порог, закрыл за собой дверь. Прошёл не торопясь прихожую, кинул мимолётный взгляд в пустующий зал, повернул вправо. В комнате ни души. Спальня родителей... моя комната была напротив. Сейчас  здесь ничего, кроме тишины. Яркий свет солнечного дня, утратил живую свою насыщенность, став прозрачным, бледным. Близится вечер. В воздухе опустевшего жилища, напоминая о прожитом здесь временном отрезке, тихо парят пылинки.  Балконная дверь открыта. Сдвинул занавеску, вышел на балкон, осмотрелся. Всюду пустота, ни одного строения до самого горизонта. Растворяясь в багровой мгле уходит вдаль лимонно-жёлтая пустыня. Слева, там, где должен был быть дом Дениса, насколько хватает глаз, тот же ландшафт... Дом, в котором прошли несколько лет моей юности, одинокий стоит среди пустоты. Тихо, очень тихо. Стало вдруг темнеть, резко, практически на глазах. Заметалась в воздухе  тревога. Но откуда...
 
Я уловил этот шум, едва ступил в подьезд, он преследовал меня, идущего по ступеням сквозь пустующие этажи. Оно преследовало – необъятная волна злобы и  дикой первородной ненависти, накрывала собой весь мир, неумолимо приближалась с сумрачной стороны. Шум нарастал с каждой секундой, становясь адской какофонией, я на распахнутом настежь балконе шестого этажа с развевающейся наружу, рвущейся с петель занавеской впился глазами во мрак, готовясь увидеть ЭТО...

…мгновенно. Не открывая глаз нащупал над койкой надрывающийся телефон, отключил сигнал. Лежу, приходя в себя.  Надо вставать, одеваться, заступать на вахту. Но я лежу, не раскрывая глаз, вслушиваясь в шипящие удары крови в ушах. Хочется плюнуть на всё и снова уснуть. Но нельзя. Открыл глаза – тьма. Закрыл глаза – та же тьма. Открыл глаза, прищурился, нащупал над головой выключатель, зажёг свет. Сел нехотя, потянулся за брюками. От недосыпа, помноженного на рваный короткий сон, тело бьёт нервная дрожь. Отстоять вахту, позавтракать и – вновь спать. Спать долго и глубоко. Выпить чая, нет, – две чашки чая и – обратно. В койку. Вздохнул, оделся, нащупал под стулом носки, натянул ботинки, ополоснул лицо и вышел. Меня подёргивало словно алкоголика на поздней стадии. Как робот вступил в успокаивающую тьму штурманской – принимаю вахту – бросил во тьму. Толик сообщил курс и исчез. Я шагнул к рулевой колонке, на автомате пробежав взглядом по приборам и  только спустя минут пять до меня дошло: повернули!

На запад идём? - спросил  вышедшего в штурманскую Михаила.
Часа два как уже – отозвался тот из-за занавески. - я отойду ненадолго.
Точно, вспомнил я – экспедицию свернули. Мы возвращаемся. Но вот куда? В Лаптевых? Идём к Таймыру или всё же в Тикси? Тикси на юге вроде. Правда чёрт его знает, где сейчас Тикси. Где, в какой стороне родной берег? Я перевёл взгляд на квадрат иллюминатора. Во мраке смутно вырисовывался бак и крышка трюма. Штанги справа не было.

Вернулся старпом, бормоча что-то под нос дотащился до левого крыла, плюхнулся в штурманское своё креслице. Я перевёл взгляд на Михаила. Михаил выглядел помятым. Он молчал, сидя нахохлившись, глядя во мрак за окном.  Возможно, вообще не ложился.

На вахте второго повернули – произнёс старпом неожиданно, – идём приблизительным обратным курсом.

Навигация не пашет – отозвался я.
Да... нихрена не пашет. Эхолота нет, навигация молчит, вслепую идём – Михаил вновь помолчал – правда, тут и нет ничего вроде бы. Да, на палубу выходить запрещено. Выход только с разрешения капитана или меня и только по крайней необходимости — ещё раз повторил старпом.

Разрешения? Да теперь и под страхом смерти на палубу никого не выгонишь.
Вахта. Время одиночества и уныния. Я непрестанно зевал, старпом, кажется, уснул в своём гнезде. В полвосьмого спохватились, что надо будить девчонок. Побежал к ним. Постучал в дверь каюты. Никто не отозвался. Я постучал ещё, добавил: дамы, подъём! Наконец из-за двери послышался слабый голос Тани: – да, спасибо.. идём...
Я отвернул от двери,  потопал на палубу, и в коридорной тиши до меня вдруг дошло: ведь дом – это «Мишарин», затерявшийся в этой мгле. Значит, то, что было во сне, это Нечто... оно приближается... Нет.... Нет-нет!! – Оно уже здесь... Прямо здесь... рядом. Затаилось где-то. Я оцепенел. Исчезло всё живое. Я остался абсолютно один на борту, всё замерло, ни звука, ни движения. Сзади, за моей спиной, в покрытой старым пожелтевшим лаком двери чёрный провал иллюминатора,  входит... С резким звоном в ушах выпадаю в реальность. Согнувшись, почти припав лбом к палубе, я хватаю ртом воздух. Вернулся слабый гуд судовых недр, где-то хлопнула дверь... Почти уже свыкшийся с такими выпадам, терпеливо жду, переживаю приступ тошноты, постепенно возвращаясь в реальность.

Достояли, сменились. Впереди завтрак и много часов беспробудного сна. Сполоснул лицо, спустился в кают-кампанию. Проглотил, боже, с каким удовольствием я проглотил три бутерброда, запив остывающим чаем... Понёсся в душ. Хлестающие горячие струи вымыли из памяти всё произошедшее за сутки, освежённый, накинув на плечо полотенце, в одних трусах запрыгнул в каюту. Скинул сланцы и провалился в тёмную прохладу койки. Глаза закрылись сами собой. ЭТО уже здесь – всплыла мысль, повисела в голове и рассеялась дымом – и фиг с ним... Я спал.

Спал, казалось, бесконечно долго. Просыпался и вновь нырял в серую пучину без сновидений. Наконец, пришёл в себя, будучи всё ещё во тьме. Ничего не хотелось. Я ощущал себя хоть и отоспавшимся, но ватным, разбитым. На душе пакостно, вата в голове.  Взял в руки телефон. Начало четвёртого. Отбросил аппарат, уставился во мрак перед собой. Всё раздражало. Ужас какой-то.

Промаявшись так ещё минут пятнадцать всё-таки поднялся, напрягая волю, оделся. Совершив ежедневный туалет, вдруг вспомнил про газету...

На судно я пришёл в мае, только началась подготовка к рейсу. Каждый день к восьми я ездил на «Капитан Мишарин», как на обычную работу на суше. Шла вторая неделя июня, пришло, наконец, тепло. С боцманом красили мы внутренние отсеки.

В тот день на мою долю выпало красить гальюн, на который я сейчас смотрел, чистя зубы в каюте над умывальником. Смотрел и вспоминал. Набрав в банку краску, водил кистью по стали переборки, вдыхая тяжёлый удушливый запах, как когда-то давно, когда также пахли краской, вселяя тревогу и беспокойство, коридоры садика, а позже и череда школьных заведений. Жирная маслянистая капля стекла с кисти на газетную полосу... МОЮ полосу. Знакомая рубрика, этот заголовок, лид, такая родная вёрстка... Ой-ой-ой! Нахлынувшая острая тоска буквально согнула тело пополам, из-за острого чувства сжались кулаки и я простоял так, зажмурившись, в прострации, в прямом смысле слова скрученный приступом ностальгии минут пять, не меньше. Под ногами лежала полоса газеты, областной газеты, сверстанная мною какой-то месяц назад. Ещё неделю назад я был ведущим верстальщиком «ПС»... А теперь я какой-то матрос сухопутный, крашу этот туалет на пароходе, что почти уже год стоит у причала... а подстилкой служит моя же газета... бывшая... что я натворил! Что дальше будет? Чувство это давило тогда не один день.

Сейчас же мне было не до тоски по утраченной работе. Живым бы остаться. На мостик забежал Коля. Рассказал подробности аварийного запуска подрульного устройства – второй механик лично запускал подрульку, стармех – главный двигатель. Вот почему так быстро ушли оттуда... Молодцы парни!

Постояли ещё минут пятнадцать, скупо обмениваясь впечатлениями; смолкли наконец, механик молча исчез.

Вот так  – отозвался после длиной паузы Михаил из темноты — хреново.
Серьёзная ситуация... –  то-ли спросил то-ли согласился я с ним.
Охренеть какая. Идём вслепую, пропал член экипажа, считай, погиб, продуктов и воды ограниченное количество. С завтрашнего дня режим экономии. Душ включаем только по расписанию.
А капитан как?
Ну как: подавлен, но держится. Ну на то он и капитан так-то. Бесконечно совещаются с Виталичем – Михаил замолк. Помолчал минуту, продолжил: – у народа нервы на пределе. Не дай бог бунт случится. Утром боцман балласт замерит и понятно станет. Воды мало, опреснитель накрылся, продукты взять неоткуда. Если в ближайшее время не выберемся из этой фигни – хана нам. В общем, Роман – старпом приблизился, невидимый в темноте, оранжевый свет, идущий из панели, очертил его силуэт над рулевой колонкой – нельзя допустить панику.  Будь на чеку. Следи за провизией. К артелкам никого не подпускай. В случае чего сигнализируй мне или капитану. Понял?

Я кивнул, глядя в мутную тьму лобового иллюминатора. Прекрасно, теперь мне надо защищать провизию от возможных нападений. Триллер. Триллер, идущий уже давно.
Ведь аварийный запас в шлюпках есть – осенило меня.

- Ну да, пищевые брикеты аварийные, по одному на день каждому - съязвил старпом, – и ещё пить начнут – неожиданно прибавил он погрустневшим голосом уже скрывшись в своём углу во тьме мостика.

Меня передёрнуло. Пьяных неадекватов меньше всего хотелось иметь на борту. Старпом казался опечаленным. Он тоже домой хочет, тоже по семье скучает...
На часах семь сорок вечера. Никакого просвета, всё тонет в этой осточертевшей тьме. Незаметно материализовался из тьмы, невозмутимый, будто в эти дни ничего не произошло, Василий, зашумел, задышал за спиной. Посопел минуты две, придвинулся к рулевой колонке. Зажгли нижний свет на пересменку. Я сообщил Василию курс, откланялся и поспешил вниз. Старпом...

… в воду глядел —  задумчиво пробормотал я, – начали пить. И было это ужасно.
А где они выпивку нашли?
Где? – тупо переспросил я, отрывая взгляд от купейного окна и глядя на тень соседа напротив – так в Тикси ещё закупились, на чёрный день. И вот этот чёрный день, видимо, настал. Давайте ещё чаю.
Давайте. И мне ложиться надо уже.

Я тапнул по дисплею Рилми. Начало двенадцатого.

Да, надо уже сворачиваться.

Зажгли свет. Я взял со столика звякнувший стакан и нащупал тапочки. Дёрнул дверь и вышел в по-прежнему пустующий коридор. Зашагал к бойлеру, а за окнами, обгоняя меня, уносился назад, сливаясь с тёмной бездной неба, изрезанный силуэт дремучего северного леса.

Пассажиров в вагоне практически не было. Почти все купе пустовали, лишь дверь второго полуоткрыта, свет приглушён, девушка с парнем обнявшись, смотрят на планшете какой-то сериал. Заглянул к ним украдкой и пошёл со стаканом кипятка дальше. Протиснулся за свою половину столика, утопил чайный пакетик,  из запасов извлёк на мрак божий очередную плюшку. Сосед тоже отправился за кипятком. За чаем я читал.

Покончив с чаем, стали готовиться ко сну. Сосед перекинул через плечо полосатое полотенце, отправился умываться. Я  извлёк из недр рюкзака зубную щётку, надорвал пакет с купейными принадлежностями. Потом отложил всё, посидел тихо, глядя в окно. Как-то неспокойно на душе. Меня влекло куда-то, захотелось вдруг выскочить из вагона, хотелось бежать к чему-то, давным-давно покинутому. Поднялся, на автомате сунул в карман телефон и вышел. Остановился у двери в тамбур, пару секунд постоял, замявшись, толкнул дверь и вышел в холодную грохочущую тьму межвагонного пространства.

Неожиданно нахлынуло острое чувство одиночества, брошенности. Наступающая ночь, дорога, бесценное прожитое и неизведанное грядущее – всё проносилось сейчас через меня, обретаемого в вагонном тамбуре. Подчиняясь порыву, дёрнул ручку двери, не в силах остановится, быстрым шагом понёсся  по пустым коридорам. Пересёк вагон, пробежал соседний, он был в синих тонах, следующий. Пошли плацкартные. Я проходил мимо лежащих под белёсыми простынями людей, сквозь лязгающие стынущие в августовской ночи железом тамбуры, вновь мимо спящих, пока не упёрся в заблокированную дверь последнего вагона. Дальше шла пустота. Стоял, закрыв глаза и глубоко дышал, хватая раскрытым ртом холодный воздух, стараясь унять бешено прыгающее сердце. Что со мной? Вроде бы МЫ уже прошли через это. ОН же отпустил нас, всё кончилось. Или нет? Сглотнул судорожно. Страшно смотреть наружу. Там, за овалом окна стоит Тьма. Она преследует меня. Резко раскрываю глаза и гляжу наружу – ничего, пустота. Лишь лязг сцепок и перестук колёсных пар.

Сосед уже лежал в постели, руки, густо поросшие чёрным волосом, держали газету. Чёрт, я же зубы хотел почистить. Взял с пустующей верхней полки полотенце, кулёчек с принадлежностями и вновь дёрнул дверь. В узком туалетном пространстве полюбовался сквозь дыру на мерцающий под вагоном рельс, выдавил на щётку пасту, рассматривая  в зеркале свою физиономию принялся водить щёткой по зубам. Щетина уже наросла. Завтра надо побриться. Супруга желает видеть щёки  гладкими...
В купе улёгся, достал наушники, только было разблокировал телефон, протяжно зевнул...

И что дальше было? - вдруг спросил из темноты сосед. Я замер с одним наушником в ухе.
Дальше?   
Дальше... Если бы ты сам испытал то, что было дальше – подумал я, сквозь стакан разглядывая купейные тени. Дальше...

..вахте старпом сообщил о проведение инвентаризации.
Надо знать, сколько продуктов осталось. После завтрака пойдёте с поваром и Лёхой, проведёте учёт. Ну там хлеба сколько пакетов, мяса, масла и прочего. Потом возьмёшь ключ от кладовых и отдашь мне, – подумал пару мгновений и добавил: у себя пока держи его.

Я кивнул. Вахта подходила к концу, до смены оставалось минут двадцать. Хотелось есть.

Позавтракав, спустился на нижнюю палубу. Артелка закрыта. Зашёл на камбуз. Светлана протирала столы. Я попросил у неё ключ, открыл провизионку и тут вспомнил недавнее происшествие в морозилке. Захлопнул приоткрытую дверь – находиться в артелке в одиночестве  желания не было. Простоял так минуты три. Вздохнул, оглянулся – повара рядом не было – потопал назад к трапу. Подымаюсь наверх. Поднявшись на середину трапа увидал появившегося наверху Алексея.
У старпома был, задержал меня – извиняясь, сообщил второй помощник, спускаясь мне навстречу.

Ясно, – ответил я, поворачиваясь на середине трапа.
Кликнули повара, вместе вошли в отсек артелки. Началась инвентаризация. Ползали по морозильникам и ларям, перекладывали замороженные брикеты, перетаскивали бумажные пакеты с хлебом, считали упаковки кофе, переваливали с места на место мешки с сахаром и мукой. Считали, записывали, сбивались со счёта, матерились под нос, пересчитывали сначала, по новой записывали. Прикинули приблизительные остатки. С максимальной экономией и жёсткими ограничениями можно было протянуть месяц, не больше. Втроем мы стояли в овощной кладовке и молча озирали наполовину опустевшие лари, осмысливая данный факт.

Никому об этом не распространяемся – выдавил наконец Алексей, потирая ладонью лоб. – Светлана, – он обернулся  к повару – это в первую очередь вас касается. Вы напрямую работаете с продуктами, постарайтесь экономить больше, с буфетчицами тему не подымайте, они девушки чувствительные, разнесут по пароходу  слухи, будет плохо. Если будут вопросы – он мотнул головой в мою сторону – обращайтесь к Роману, он поможет. – я кивнул, осторожно трогая озябший нос. – Если совсем ситуация плохо сложится, сообщайте нам с Михаилом. Ром, ты тоже ситуацию  контролируй, нам докладывай.

Понял – вновь кивнул я, не переставая тереть переносицу.
Ну всё, собрание окончено, мне на вахту скоро. Расходимся. – Алексей засунул листик с расчётами в  карман спортивок и вышел. Светлана выскочила за ним:
Алексей, можно у вас листок переписать?
Да, я вам передам позже.
А ключ?

Штурман задумался на мгновение.

Так-то он у Романа должен храниться, но... ладно, возьмите у него – второй уже скрывался за углом.

Ещё раз я обвёл взглядом камеры и закрыл провизионку. Отдал повару ключ, кивнул, и, зевая, медленным шагом поплёлся наверх.

У Игоря дверь была открыта, в каюте горел свет. Я заглянул к нему. Боцман сидел на койке и бинтовал кисть.

Что с рукой? - спросил входя.
Так... – боцман выматерился – Хотел глубину лотом промерить. Так эта б..ь лот схватила и вырвала. Мне руку ободрало, с..а такая!
Да, проблема — посочувствовал я боцману.
Лот утащила, дрянь такая.
Дна не нащупал?
Какое там! – Игорь аккуратно пошевелил пальцами и вздохнул горестно.
Капитан-то знает? – спросил его невпопад.

Нет конечно! – боцман замер, прекратив бинтовать кисть, обескураженный мерой неуместности моего вопроса. Помолчал, уставившись в пространство перед собой и держа конец ленты в руке. Не поворачиваясь пробормотал: и ты не говори.
Ясно, молчу – кивнул я.

Посидели в тишине залитой светом каюты. Тянуло в сон. Я поднялся.
Спать пойду.

Ага. – кивнул Игорь, заканчивая бинтовать повреждённую конечность.
В в моей каюте темно. При слабом свете ночника (вот ведь зараза темень эта!) почистил зубы, ополоснул лицо и скинув одежду, засыпая на ходу, упал в койку. Через иллюминатор глядела на меня бескрайняя Ночь.

Проснулся неожиданно. Открыл глаза и уставился во тьму перед собой, плотную и глубокую, как и во сне. Ведь Оно уже здесь – пронзила мысль. Вот прямо здесь, прямо перед лицом, смотрит на меня, невидимое. Ну, нахрен! – пальцы судорожно дёрнули рычажок ночника, я зажмурился от ударившего по глазам красноватого света. Резко сел, обхватил руками голову и сквозь стиснутые зубы тихо завыл. Меня затрясло. О, боги! Когда же это всё закончится, оооо!

Так, скрючившись, просидел минут десять. Снилось что-то. Что-то знакомое, родное какое-то место, ночью, пугающее, тревожащее... Надо взять себя в руки, успокойся! Вспомнил: снился райцентр, родина матери, какое-то несуществующее  место, обширный запутанный частный сектор в районе Системы и находящийся там мёртвый ужас. Нет, так нельзя больше!

С усилием поднялся с койки, смыл лицо холодной водой, натянул брюки и поплёлся пустующими коридорами в салон. В одиночестве проглотил остывший обед – разогревать было лень, запил компотом (вот компот порадовал, вкусный прохладный компот). Сон всё не выходил у меня из головы, вспоминались  рассказы матери. На том месте, в районе слияния Улы и Системы в годы Великой Отечественной проводили  массовые расстрелы местных белорусских евреев. Недоброе место было, гиблое... Много я исходил во снах запутанных, тёмных переулков ТОЙ, запредельной части Ч-к, переулков ТОГО мира... Да и в реальной жизни, в летние детские мои месяцы каникул, ощущалось в тех местах потустороннее. Выдохнул, потёр лицо. Опустил тарелку со стаканом в мойку, постоял над раковиной, бросил взгляд на циферблат часов над дверью. Шёл третий час. Нечего делать абсолютно, до меня никому нет дела. Я остро ощутил одиночество.

Вышел в коридор, подымаясь, прошёл свою палубу, поднялся до мостика. Заглянул в штурманскую.  Капитан и начальник экспедиции склонились над картой, стоя ко мне спинами, совещались о чём-то. Отвлекать их не было никакого желания. Повернул назад. Палуба ниже. Стармех в машинном отделении, его каюта закрыта. У старпома  открыто. Михаил с Колей  сидят за ноутом. Не один я избегал одиночества. Подошёл.
 
Можно?
Заходи – кивнул, не отрываясь от экрана, старпом.

Я протиснулся мимо кресел, уселся на диванчик под иллюминатором. Иллюминатор наглухо закрыт шторкой.

Моряки напару рубились в Worms на Мишином ноуте. Минут пять я наблюдал за войной беспозвоночных. Никогда не любил эту игру. Осмотрел каюту, полку с рабочей документацией. На глаза попалось старое Положение о борьбе с пожаром на судне. Взял брошюру в руки, полистал. На одной странице изображён был огнеупорный асбестовый костюм середины-третей четверти XX века – широченные рукава, тяжёлый фартук, массивный шлем с узкой смотровой прорезью, толстый шланг, свисающий сбоку. Я представил себя в таком костюме, в узком коридоре, объятом пламенем, застрявшим и начинающим ощущать жар, идущий от раскалённой до красна переборки...

Жалко парня – произнёс Михаил.
Угу – отозвался Коля.

На месте его мог любой из нас быть – добавил я, созерцая рисунок.
Это точно. Улететь за борт, как не..й делать – Михаил выбирал из списка  новую арену битвы – Жесть, конечно. Капитан до сих пор не может принять это. Хотя его вины нет, форс-мажор был. Хочет списываться. Хотя и так этот рейс один из последних у него. И так подгадить...

Дальше тему не развивали. Парни погрузились в игру, я c тоской следил за происходящим. Разблокировал телефон – без двадцати четыре! Положил брошюру, поднялся.

Пойду я. На вахту скоро – сообщил, протискиваясь между спинками стульев и вешалкой со штурманской курткой.
Да, нам тоже – бросил в ответ Михаил.
- Точно, и вам — уже выйдя в коридор, пробормотал я (Блин, зачем ляпнул, что и им!  Как-то глупо вышло).

Сбежал на свою палубу. Игорь с забинтованной рукой копался в ящике с боцманским скарбом. Зашёл в каюту, зажёг свет, уселся на койку, сжимая в руках телефон. Тяжёлая тоска, навалившаяся с утра, всё не отпускала. Пароход плавно переваливался с борта на борт. Закрыл глаза и сидел, слушая стук сердца. На вахту пора.

Оперевшись локтями о рулевую колонку и обхватив ладонями лицо, расфокусированным взглядом  я пялился в обзорный иллюминатор. Михаил появился на мостике в начале пятого, неся подмышкой ноутбук. Отпустил томящегося от скуки Лёшу и скрылся во мраке рубки слева. Водрузил ноутбук на панель, дотянул шнур до розетки и нажал питание. Потянулся, ожидая  пока загрузится Винда, приник к экрану, открыл папку. Через пару секунд мертвенную тишину вахты разогнал куплет о едящих мясо мужиках. Я ожил. Потянулся. Музыка, свежей струёй разлившись по мостику, вымыла из души чёрные сгустки тревоги. Не моя КиШ группа, конечно, но слышать здесь, в этот момент музыку, хоть какую, было неожиданно приятно, радостно даже. Хотя, совсем недавно ещё погиб член нашего экипажа... Но без этого, без такой вот разгрузки, скорее всего, мы бы не выдержали. Надо отвлекаться. Психотерапия.

Киша сменил Кар-Мэн, затем что-то плюшевое юбочное. Время незаметно подошло к семи. Старпом вдруг выключил музыку, вышел на крыльцо. Я бросил взгляд на дверь, с трудом различив за стеклом смутный силуэт...

...резко вскочил со старой койки. Время совершать обход. Я спал в одежде, не раздеваясь. Потянулся к выключателю, нажал на клавишу - свет не загорелся. Я вздохнул. На ощупь нашёл ботинки, сунул одну ногу, другую, поднялся с койки. Выглянул в покрытое сеткой трещин окно – ничего не видать. И на этот раз  придётся обходить в потёмках – проводка старая, опять не выдержала...

...открыл глаза. Слышались голоса, пьяный смех. Это сон был что ли? Я лежал в темноте, силясь собраться с мыслями. Это всё ещё владело мной. Жутко. Я не сплю, это реальность. Или сплю? Но сон всё ещё продолжается. Точнее не сон, а ощущение сна. Что-то лезло ОТТУДА.  Лезет... Сюда. Лезет на пароход. К нам! Мамочки! Оно... сейчас где-то здесь, рядом. ВОТ ОНО... Мощная ледяная волна идёт сквозь пароход, от неё болезненно сжимается всё внутри. Я замер. Лежу, вслушиваясь в пьяные сбивчивые голоса. Кто-то веселится. Экспедиция? Я уже было почти повернулся на бок и  укрылся одеялом с головой, желая хоть как-то укрыться от всей этой этой жути, как вдруг неожиданный пронзительный крик заставил сердце резко, с болью сжаться. Я вскочил на койке, отбросив одеяло. Ужас! Крик не прекращался, переходя в какой-то истошный вопль, ещё кто-то заорал. Господи, что происходит? Аааа... Я закрыл лицо руками, всем телом  вжимаясь в переборку. Началось! Господи, нет! Боже!! Как страшно! Божеее!!!

Крик вдруг резко оборвался, его сменило какое-то жуткое обрывистое завывание, разносящееся по всей палубе, и всё резко стихло. Я лежал, не шевелясь, не дыша. Сердце колотилось, стучало в висках. Хлопнула дверь, кто-то бежал, послышались встревоженные голоса, кто-то истошно закричал. Я вскочил  на ноги. Ударил по выключателю, схватил со стула брюки, непослушными руками начал натягивать, путаясь в штанинах. Накинув футболку, теряя на ходу сланцы, выскочил в коридор. Добежал до угла и замер у открытой каюты, отшатнувшись – так и есть: в каюте экспедиции на палубе лежали два тела. В нос ударил резкий запах, я отвернулся, судорожно зажав нос рукой. Пахло чем-то варёным, удушливый запах напоминающий варёных кальмаров, только более резкий, и ещё чем-то парным, липким. У каюты, стоял, зажмурившись и дёргая широко расставленными руками Николай, его каюта находится по соседству. Подбежал боцман голый по пояс, в одних штанах, с ножом на поясе, заглянул внутрь, выматерился сквозь зубы, хватаясь за голову. Появился старпом, с ним капитан и начальник экспедиции, прибежал кто-то ещё. Позади возникли бледные лица девчонок с мокрыми широко распахнутыми от ужаса глазами.
Молча стояли мы в судовом коридоре ночью, слабый отвратительный запах распространялся по судну. Я был у самого проёма и, загипнотизированный видом, не в силах оторвать взгляд, пялился на распростёртые тела. У входа, запрокинув голову, лежит Андрей. Одной рукой он цепляется за стянутое наполовину покрывало, вторая отброшена в сторону. В распахнутом широко рту стоит кровавая пена, буро-красные дорожки идут от носа и ушей. На ковролине под его головой проступает тёмное пятно. Не компот – тупо отметил я. Самым жутким были глаза, их вид приковывал внимание, вид жуткий до невозможности – это были белёсые матовые выпученные из орбит шары, на которых из бледного, едва различимого кружка радужки проступали узкие точки ослепших зрачков. Кого-то замутило, он отвернулся и отошёл, судорожно протискиваясь сквозь собравшихся. Вырвало. Я был не в состоянии отвести взгляда от трупов. Второй парень, практикант, лежал уткнувшись лицом в койку, уперевшись в палубу согнутыми коленями; лицо скрыто в складках покрывала.
В каюте царил беспорядок. Ковролин залит, одеяла были скомканы, наполовину сброшены на палубу. Отпрокинутые бутылки с алкоголем, из одной ещё сочилась тонкая струйка. Яркий свет слепил глаза, распахнутый настежь иллюминатор чёрной дырой зиял в ночь, трепыхалась на его фоне полусорванная занавеска. Я вновь смотрел на глаза. Да они же сварились, как яйца, от высокой температуры белок свернулся! Боже ты мой!

Надо бы выяснить, мертвы они или нет... – глухо пробормотал Михаил. Я изумлённо посмотрел на старпома. Он, стоял, глядя, не мигая, в каюту, рядом с ним держался за голову капитан. Начальник экспедиции закрыл ладонями рот, он был в полнейшей прострации.

Мертвы или нет? – да у человека глаза сварились, естественно мертвы, что проверять-то? – обожгла мысль. Но вслух почему-то я произнёс:
Ну нам называли способы как узнать...

Да, Роман, у тебя же образование вроде есть – встрепенулся старпом – проверь!
Я?
Ну да. Давай!

Напросился... Теперь надо входить в каюту, к ним, прикасаться... Я сглотнул.
Принесите зеркало – произнёс я, не оборачиваясь.

В коридоре возникло движение, зашумели. Послали за зеркалом девушек. Девушки оказались не в состоянии, одна, кажется, была в обмороке. Она сидела, подогнув ноги, на палубе с закрытыми глазами, прислонившись к переборке. Отправили повара. Спустя несколько минут в мою руку сунули маленькое зеркальце.

Сжал зеркальце в руках, затаил дыхание и после секундного колебания,  шагнул в каюту. Аккуратно, не дыша, стараясь не коснуться лежащего  тела, прошёл боком. Из коридора молча наблюдали за мной. Я потоптался на месте, перебирая в пальцах зеркало, поглядел на Андрея. Да мёртв ведь! Ой, блин! Сжав зубы, не отрывая от трупа  взгляда, опустился на корточки. От тела исходил слабый запах, ощущался аромат спиртного и пота, пытался этим не дышать. Непослушной рукой поднёс зеркало к губам, подержал. Выпученные белки маячили прямо перед моим лицом. Перевёл взгляд на грудь. Подержав зеркало ещё немного, поднёс его к глазам. Чистое. Преодолев внутреннее сопротивление, дотронулся до шеи, пытаясь нащупать артерию. Пульса не было. Решился и приложил ухо к неподвижной груди. Тихо, не двигается. От запаха чуть не стошнило, я сдержал позыв, отвернувшись от тела. Что делать-то? Реанимировать?.. А смысл? Или что? Я был в смятении. Ясно же, что трупы. Чёрт! Смысл уже что-то делать...

Аккуратно, стараясь не вступить в тёмное пятно и не коснуться лежащих тел, провернулся к практиканту. Сунул зеркальце под нос ему. Глаза у парня были закрыты, на ушной раковине запеклась чёрная полоска крови. Зеркало было чистое. Дотронулся до шеи. Медленно оторвав тело от койки, аккуратно положил его рядом с лежащим, послушал сердце. Тихо. Сколько прошло времени? Минут десять? Зачем-то приподнял веко. Мутнеющий, липкий, но нормально выглядящий глаз.
Ну что? – глухо спросил капитан, не выдержав.

Сейчас... – я  решил сделать ещё одну проверку. Поднялся, схватил смятую подушку, осмотрел, отложил. Вцепился в покрывало, потряс, заглянул в пододеяльник. Заметил торчащее тёмное перышко. Вытащил и  вновь склонился над трупом, поднеся перо к носу. Перо было неподвижно. Сунул перо под нос второму. То же самое. Собственно, в пёрышке необходимости уже не было, это очевидно. Я поднялся. Я был абсолютно спокоен на тот момент, мне стало всё безразлично.

Мертвы — помолчав, произнёс я, глядя в распахнутый иллюминатор. Там шевелился, словно живой, туман. Мне показалось, что в распахнутый прямоугольник что-то вытекает,  еле различимое, совсем прозрачное. Я проморгался.

Боже, что же такое? Что случилось? - запричитал начальник экспедиции. Он подался в каюту, навалившись на косяк двери. По-моему, у него стало плохо с сердцем. Посмотрел на него, вертя в руках зеркало. Я молчал, смутно начав что-то осознавать.

На автомате вышел из каюты, отдал кому-то зеркальце в руки и протиснувшись сквозь толпу, побрёл не разбирая дороги. Поднялся на палубу выше. В конце коридора приоткрытая дверь. Дошёл до неё и, как был, в футболке на голое тело, вышел наружу. Навалившись на леер, смотрел на тающую в темноте корму, бьющуюся, вспученную винтами воду за ней. Смотрел невидящим взглядом, пока холод, наконец, не отрезвил меня.

Шёл третий час ночи. Что делать с телами пока не решили, оставили за закрытой дверью в каюте. Разошлись. Вымыв руки и накинув рабочую куртку я сидел в каюте на стуле, вслушиваясь в звон в ушах. Горел яркий свет. Сквозь глухой фон работающих двигателей доносились приглушённые обрывки голосов, хотя, может они просто мерещились. Всё кружилось и покачивалось перед моим лицом. Стали смыкаться глаза. Поднялся, дотянулся до выключателя и в нахлынувшей тьме упал на койку. Вновь поднялся, содрал с тела куртку и брюки, скинул не глядя  куда-то и накрылся одеялом с головой. До вахты чуть больше часа.

Смутно различимой тенью застыл во тьме мостика Михаил. С начала вахты не проронили ни слова. Я заметил красные невыспанные глаза старпома во время его появления на мостике. Без пяти четыре я встал, оделся на автомате, поднялся на вахту, ничего не говоря замер у штурвала. Толик молча исчез. Пароход как ни в чём не бывало продолжал своё дальнейшее движение в темную неизвестность. Старпом стоял, прислонившись спиной к шкафу и смотрел в черноту иллюминатора. Он же вообще не ложился с того момента... Как они держатся? Когда умудряются спать? Мы-то можем просто вахты стоять, как ни в чём не бывало. А комсостав думает, решает, боится... они ведь тоже ничего не понимают. Не понимают? Перевёл взгляд на свои руки, обнимающие штурвал. Я в эту ночь кое-что понял... Возможно, кто-то из них –  скосил взгляд в сторону Михаила – тоже. Я размышлял. Мысли болтались в голове разрозненной жутковатой  мозаикой, многих элементов не хватало для стройной картины...

Михаил, – произнёс я во тьму через час после начала вахты – что с ними делать будем?
С ними? – старпом понимал о ком речь – В морозильник их надо переносить. Утром перенесём.
Так надо тогда подготовить камеру, продукты убрать.
Да, надо – Михаил пребывал в некотором отупении, бессонные дни сказывались. Он помолчал с минуту, собираясь с мыслями.
Сейчас тогда на вахте сходи, освободи  под них место.

Я представил себя там, одного, в самом низу, в холодной герметичной камере, вспомнил голоса...

Михаил, я один не пойду туда, извини...
Да... – отозвался, подумав, штурман. Одному опасно... Сейчас.

Михаил повернулся, нащупал на пульте телеграфа трубку, вызвал Машинное отделение:

– Машина, приём!
Мостик, слушаю – отозвался динамик потухшим голосом третьего механика.
Коль, Слава далеко у тебя?
Нет, тут, рядом сидит.
Пускай подойдёт на мостик, дело есть.
Сейчас, погоди – динамик зашуршал и стих. В темноте мы ждали.

Через несколько минут на мостик влетел моторист, в своей привычной манере, широким шагом приблизившись к нам.

А что это вы в темноте?
Надо. В общем, дело такое. Сейчас с Романом дуете в артелку и освобождаете одну камеру –  парней туда положим. Утром возьмёте у боцмана мешки.
Ясно, погнали – Слава обернулся порывисто, готовый бежать в артелку. Я  ринулся было за ним, но вспомнил про ключ.

Эээ.. Михаил – окликнул я старпома, замерев в проходе. Слава уже бежал по трапу. – Ключи у повара.
У повара? - переспросил  невидимый старпом. - Ммм..
Я крикнул в коридор: – Слава, стой! – стук подошв на трапе стих. – что там? – отозвался Слава с палубы ниже.
Тогда надо у неё брать. Сколько сейчас? – пробормотал старпом. – Я глянул на кровавый квадрат часов.
Начало шестого – сообщил Михаилу.
Ну хорошо. Значит, после шести пойдёшь их будить и ключ возьмёшь. До конца вахты подготовите камеру. Потом возьмете у боцмана пакеты и перенесём.

Слава уже стоял на мостике, ему не надо было повторять. Я лишь добавил:
Ну тогда в полседьмого встретимся у артелки, будем мешки ворочать.
Слава кивнул и мгновенно исчез. Я  повалился на стул у штурвала. Через час быть мне санитаром морга. В молчании осознавал данный факт. Михаил дремал в штурманском креслице, на меня вновь начал накатывать мерзкий давящий ужас. Я тихо заскулил сквозь стиснутые зубы. Куда, куда меня занесло? Почему мне не сиделось там, в редакции, в безопасности? Почему я здесь? Почему вообще я жив, а они – нет? Локтями упал на штурвал и закрыл руками глаза. Кровь стучит в ушах. Медленно сделал глубокий прерывистый вдох. Открыл глаза. Обхватил штурвал руками, покрутил. Пароход не отозвался – его вёл автомат. Огненно-красным горели бесстрастные индикаторы. Вахта шла. А Оно сейчас где-то в недрах судна, таится в отсеках, проникает сквозь переборки. Оно рядом в тишине. Просачивается из сна в реальность, проникая сквозь плоть и металл, исчезает, возникая в другом месте...

Постучал в каюту повара. Светлана без ненужных расспросов выдала ключ. Я отправился на нижнюю палубу, по пути завернув на место недавней трагедии. Каюта была закрыта. Громко  топал своими ботинками  по трапу Слава. Я выглянул в проход, кликнул его.

Вдвоём спустились вниз. Открыли провизионку, ступили в морозильную камеру. В клубящемся инеем тумане рассматривали лежащие на стеллажах замёрзшие пакеты. Показал Славе, какие полки надо освобождать, принялись за дело. Было холодно, руки даже в перчатках сводило судорогой от твёрдых заиндевевших брикетов. Перекинув последний в соседнюю морозилку, выбрались наружу, стояли, дули на руки, отогревали их.

К боцману за мешками пойду – произнёс я, шевеля замёрзшими пальцами.
Я тогда буду в салоне ждать.

Да, хорошо, потом... потом закончим – язык не повернулся назвать то, что нам предстояло совершить.

Поднялись на главную. Слава плюхнулся на диван в столовой, я поднялся выше, остановился у двери боцмана. Начало восьмого. Вахта по сути была окончена. Предстояло только перенести их. Потом спать. Постучал. Дверь открылась почти мгновенно. Игорь стоял в футболке и штанах, в руке пояс с ножнами.
Игорь, нам нужны пакеты – выпалил я.

Д, сейчас – боцман возился со скарбом, распихивая его по карманам. Всё делалось молча. Облокотившись на поручень в коридоре, я ждал. Наконец, Игорь собрался, повесил на шею рацию, и, мотнув головой, направился к трапу. Поспешил за ним.
У выхода на главную палубу боцман глянул на меня: идём аккуратно, строго за мной, чуть что –  отбегай от борта и действуй по обстоятельствам.
Понял.
Отличненько – Игорь поднял рацию и нажал клавишу:
Мостик, мы выходим.
Хорошо, выходите, мы наблюдаем за вами, всё тихо – отозвался старпом.
Ну что, пошли! – боцман толкнул тяжёлую дверь и вышел. Вздохнув, я последовал за ним.

Шли быстро, пригнувшись, словно таясь, поглядывая по сторонам. Прижались к трюму, вдоль него дошли до полубака. Ярким светом горел прожектор. Ничто не напоминало о произошедшей трагедии. Я глянул на Стену. Стоит, не издавая ни звука, словно злорадствует затаённо. Вот сволочь! Игорь добежал до прохода, скрылся в нём, перед дверью снял с пояса связку ключей, молниеносно нашёл нужный, отомкнул замок и запрыгнул внутрь. Вошёл за ним. Боцман зажёг свет и принялся рыться в шкафах. В шкиперской всё ещё царил беспорядок. Наконец Игорь выбросил на палубу большой тёмно-зелёный мешок, ещё один.

Хватит?  – спросил он, оборачиваясь.
Не знаю. Может ещё два – отозвался я.
Ну держи ещё два – на палубу упала ещё два мешка.

Я  сгрёб мешки в кучу.  Боцман закрыл шкаф.

Погнали. – поспешили обратно тем же маршрутом, пригибаясь к палубе уже не оглядываясь вокруг.

Забежав внутрь, заглянул в салон. Слава зевал на диване. Увидал меня, вскочил на ноги. Вместе поднялись наверх.

Боцман стоял перед каютой с пачкой перчаток в руках. Здесь же были капитан и начальник экспедиции.

Помочь? - спросил, протягивая каждому пару перчаток.
Ну давай, будет неплохо – кивнул, заглядывая в каюту. Из-за спин начальства выглядывало бледное встревоженное  лицо единственный выживший практикант. Дверь в каюту распахнута, внутри горит свет, тела находятся в той же позе, как их оставили. Все на месте. Операция началась.

Вошли внутрь. Я старался не смотреть на трупы. После холода морозилки и открытой палубы в тепле каюты потянуло в сон, от недосыпа и нервного возбуждения  меня опять потрясывало. После открытого пространства воздух в каюте казался спёртым - в открытый иллюминатор свежий воздух практически не заходил, ветер дул в правый борт. Какого чёрта надо так быстро это делать? Дали бы выспаться. С другой стороны в такой спешке, наверно, есть смысл - никто ведь не знает что будет дальше. Но спать хотелось невероятно, давила постоянная полночь, я буквально засыпал на ходу. Промаргиваясь и растирая глаза, вновь осматриваю каюту. Всё также, как и ночью – одно тело лежит на палубе посреди каюты, второе прислонено к койке.

Ну что, начали – с усилием выдавил я и перешагнул порог. Рассеянно глядя поверх трупов, натянул перчатки. Боцман, разворачивая пакеты, толкнул меня локтем в бок.
Упакуйте их и перенесите по одному – стараясь сохранять в голосе твёрдость приказал капитан.

Я кивнул и присел перед ближайшим трупом. На руках и шее уже появились пятна. Выпученные белки сморщились и пожелтели. Несмотря на незакрытый  иллюминатор, в каюте явно чувствовался характерный сладковатый запашок. Сомнений в оправданности спешки больше не осталось. Задержав дыхание, взял из руки Игоря мешок, и в нерешительности стал мять его края.

Надо бы приподнять его... – обернулся к маячившим рядом боцману и Славе.
Давай ты, а мы мешок будем держать. - отозвался моторист.

Ну привет! – мне опять надо притрагиваться к мёртвому телу. В нерешительности я комкал мешок.

Давайте же уже! – глухо выкрикнул капитан.

Делать нечего. Я отдал пакет Игорю, взял тело за плечи (оно было холодное и жёсткое), приподнял и держал, пока Слава натягивал на него мешок. Затем отпустил, взялся за пояс, с усилием приподнял и помог расправить на мёртвом мешок. Ноги остались торчать наружу. Боцман с мешком переступил через меня и замер, готовый упрятать конечности. Я перебрался  Игорю, приподнял ноги.  Через минуту первый труп был облачён в пластиковый саван. Боцман достал из кармана бобину скотча, кое как замотали пакеты.

Настала очередь второго мертвеца. Наклонился к нему - ой, мамочки! На меня смотрело почерневшее от прилившей свернувшейся крови лицо, чёрным провалом зиял приоткрытый рот. На нижних частях шеи, груди и рук, прислонённых к койке, синели крупные пятна. Я зажмурился, постоял секунду, затем  резким движением не дыша схватил труп за руки, приподнял над палубой: давай! – крикнул, не видя ничего вокруг. Боцман оказался рядом, скрывая жуткую маску мешком. Натянули пакет наполовину, взялись за него вдвоём, стащили тело вниз. Слава быстро натянул второй пакет на ноги. Скотч.

С минуту стояли над пакетами, переводили дух.

– Давай – дружно взяли вдвоём и понесли, третий помогает – наконец скомандовал боцман. И мы взяли. Втроём, сменяясь на поворотах, неловко волоча по трапам,  кое-как доволокли первое тело до артелки. Дверь камбуза была закрыта. Трясущейся рукой нащупал в кармане ключ, отпер дверь, распахнул морозилку. Игорь с мотористом затащили тело в камеру, совместными усилиями мы положили его у заиндевелой обжигающей морозом переборки.

Второе тело, едва не уронив по пути с трапа, отдуваясь, запихнули в морозильник, втроём. Аккуратно водрузили труп рядом с первым, выпрямились, переводя дух. Из распахнутых ртов валил пар. Два пакета, с ещё несколько часов назад живыми людьми, недвижимо лежали рядом на узкой полке и леденели. Вышли из камеры, сдирая с рук перчатки. Бросив последний взгляд на мешки я повернул выключатель и захлопнул за спиной дверь. Издав тихий скорбный вздох дверь новоявленного морга закрылась.

Боцман и Слава уже поднялись наверх. Я отделил ключ морозилки от связки, сунул в карман. Связку отдал Светлане. Молча кивнув на её вопрос, затопал по трапу, по пути выкинув перчатки в контейнер. В темноте каюты тщательно вымыл руки, спустился вниз, отыскал в салоне Михаила, отдал ему ключ от морозильника, молча уселся за стол. Запил остывшую кашу чаем,  вернулся к себе. Меня ждал сон. Скинув одежду, ополоснул холодной водой лицо и, упав на койку, погрузился в чёрную пучину. Снилась бесконечная поездка, ребёнком на огромном венгерском Икарусе по дороге, ведущей в никуда, в белый туман.

Всё же, а что их убило? - спросил в темноте  Иван, так звали попутчика. Поезд стоял на перегоне, опять  пропуская какой-то поезд, висела плотная тишина, в купе не проникало ни звука.

Что убило? - потянувшись, я отхлебнул из алюминиевой кружки чай и поправив под головой подушку, откинулся на койку – сила какая-то. Дух или джин, может поле какое-то... ...я... я не знаю точно, что это было.

В тот момент меня волновал вопрос: почему их убило...

...с закрытыми глазами. Вставать не хотелось. Вставать, что-то делать, заступать на вахту – не хотелось вообще ничего. Вновь я чувствовал себя измочаленным, ватным. В голове тяжёлыми льдинами плавали, наползая друг на друга, тени пережитых  событий, в горле стоял плотный ком, хотелось просто не существовать в тот момент, не являться участником этой абсурдной нескончаемой трагедии.

Спустя какое-то время я понял, что бесконечно так лежать не получится, надо  начать что-то делать уже, совершать хоть какие-то действия. Открываю глаза, раздражённый отпихиваю одеяло, сажусь, тупо глядя перед собой. Холодно. Дрожа крупной дрожью, нащупываю выключатель. В тусклом свете натягиваю, путаясь брюки, футболку, сую ноги в шлёпанцы, накидываю спецовку, выбираюсь в коридор. По пути не попалось ни одной живой души, все двери закрыты. Обедаю в одиночестве. Убираю посуду и бреду, не задумываясь о цели пути.

Иду по трапу. Добрёл до штурманской. Пост радиостанции тих и тёмен. Радист оставил таки идею докричаться до Большой земли и уже неделю валялся в койке. Полог в рулевую откинут. До слуха доносится расстроенный голос второго помощника.
Зашёл к морякам в рулевую. C Лёшей на мостике были второй механик и Слава, опирающийся локтями на пульт. Я махнул им. Толика  не было.

И Толик ещё, гад, издевается. Всё он знает, всё учит, не слушается ни..я! - Алексей находился на грани нервного срыва, с трудом сдерживался – вообще достало всё это! Отец, заставил в мореходку пойти. Мол, династия! А я вообще в море не хотел  идти. Думал схожу в этот рейс и уйду нахрен на берег! Сходил, бл..!
Ну да – кивнул Слава – влипли мы.

Повисла тишина. Второй лишь согласно хмыкал. Странно, пропала вся его шутливость и бравада. Стоит, загрустивший.

Navigare nesesari est — пробормотал я.
А? - переспросил Алексей.
Необходимо плыть дальше – сказал я громче.
Это да – отозвался Слава.

Я взглянул на часы. Начало четвёртого. Ох, скоро сюда  идти на четыре часа!
Не проронив больше ни слова, повернулся и побрёл коридорами прочь. Внутри подымалась новая какая-то, непривычная дрожь,  росло напряжение. Почти бегом добрался до каюты, схватил свою Нокию, упал в койку, сунув в уши наушники, врубил плеер на полную громкость. Разыгралась качка, я лежал в темноте, покачиваясь вместе со стальной махиной и стремительно улетал прочь, растворяясь в ритме.
Музыка кончилась. Часы на экране показывали без десяти четыре. Меня ждут четыре часа изнурительного топтания у бесполезного руля. Тьфу, мерзость! Поднялся, клонясь вслед за палубой, вновь накинул давешнюю спецовку, сунул, не отключая, наушники с телефоном в нагрудный карман, вышел из каюты. Однотипные до тошноты действия.

Проведя четыре часа в парализующих разум тьме и тишине, ошалевший, бегу на ужин. Василий при смене обдал свежим перегаром – началось, мать его! Трёшник вроде тоже с бодуна был. Спускаясь в салон, пришлось пару раз хвататься за поручни – пароход тряхнуло, невидимые за Стеной волны расхаживались всё сильнее.
С тарелкой  подсел к нам старпом. Ели молча.

Эти «синие» пришли на вахту – прервал наконец молчание Михаил.
Пароход утопят в пи...у – отозвался Слава.
Да, могут. Кэп застукает, ж..а им. Короче, мужики, перед вахтой – не капли, чтобы трезвыми были.
Понято уж, и так хрень творится.
Ну так! – поддакнул сидящий рядом с удручённым боцманом Толик, — если не можешь пить – не пей! Нахрена подставляться?

Посидели ещё какое-то время над пустыми тарелками, разошлись. Качка не утихала. Поднялся на свою палубу и тут вновь ощутил присутствие чужеродного на борту... Вернулось... Я замер посреди коридора как вкопанный, ощущая ЕГО рядом.

Превозмогая сопротивление одеревеневших мышц шеи чуть повернул голову – никого. Впрочем... что-то было не так. Я присмотрелся и глазам не поверил: дальняя часть коридора у Колиной вместе с дверью ведущей на «улицу» просвечивала насквозь, словно была сделана из стекла, переборка и часть палубы медленно колыхались, как от сильного жара, и сквозь это колыхание явно проглядывался борт со светящимися в глухой тьме моря прямоугольниками иллюминаторов, что самое удивительное – борт был виден с наружной стороны, как если бы я смотрел на судно с причала, причём смотрел через трёхлитровую банку.

Я пялился на это чудо, раскрыв рот. Возникла мысль заснять его. Тронулся с места,  не упуская аномалию из поля зрения, завернул за угол, в каюте судорожно спихнул кучу одежды с верхней койки, используемой под полку для вещей, ища чехол с фотоаппаратом, нашёл, извлёк камеру, кинулся обратно... Коридор был самым обычным – ровные переборки, стилизованные под дерево, задраенная дверь с круглым иллюминатором посередине. Чёрт! Надо было хотя бы телефон при себе иметь, зачем я оставил его в каюте, теперь никаких доказательств нет. Расстроенный, вернулся в каюту, закинул фотоаппарат обратно на койку, снова вышел в шатающийся туда-сюда коридор. Постоял, бегая взглядом по тёмно-синему ковролину, побрёл, переваливаясь от поручня к поручню. Оказался перед Славиной каютой, постучал, услышав глухое бормотание, вошёл. Слава сидел на койке с геймпадом в руках. На верхней койке сгорбившись сидел парень-практикант, один из выживший участник экспедиции на борту; вторым был начальник, он же руководитель практики. Я и сам в какой-то мере являлся научным сотрудником, имея за плечами географический факультет. Правда, заниматься сейчас приходилось в основном содержимым продуктовых камер и морозилок. И промером дна изредка. И констатировать факты биологической смерти в довесок, хотя полномочий на это у меня  не было.

Моторист гонял мяч в Fifa, практикант сверху молча наблюдал за игрой. Я уселся на стул. Ещё пару дней назад в этой же каюте Слава играл с электромэном. Тишину в каюте нарушали лишь щёлкание кнопок геймпада да едва слышное глухое гудение двигателя. Периодически протяжно постанывал перекатывающийся на волнах корпус судна. И только теперь я осознал, что ОЩУЩЕНИЕ уже отсутствует некоторое время, отсутствует с того момента как я ринулся за фотоаппаратом. Ушёл... Но всё же что-то ведь было на борту, находилось здесь постоянно. Окутало пароход своим саваном, недоброе, зловещее, явно это ощутимо. Вдруг опять накатила паника. Не в силах себя сдержать я вскочил и не проронив ни слова,  вылетел в коридор. На меня не обратили никакого внимания...

Хотелось бежать не разбирая пути, просто менять местоположение, двигаться... Я запрыгнул на трап, кубарем скатился на нижнюю палубу, забежал в салон, пронёсся через ряды пустых столов, намокшим лбом уткнулся в чёрную плоскость салонного иллюминатора. Не могу я больше выносить это, не могу! Стиснув зубы, сжав кулаки, закрыв глаза, стоял, прилипнув кожей к холодному  кругу прозрачного стекла, не замечая клубящейся завесы за ним. Стоял и трясся, несчастный, тихо скуля, покачиваясь на волнах на неизвестной, возможно бесконечной глубине, холодной, мёртвой...

Не могу сказать, сколько я так стоял. В конце концов, сделав над собой усилие, совладал с эмоциями, заставил себя открыть глаза; опираясь о переборку, обвёл мрачным взглядом тёмный салон. На противоположной стороне квадратной дырой  зиял проход в коридор, слева –  абсолютный мрак салона комсостава.. Вот это уже чересчур. Не задерживаясь ни на минуту, кинулся в буфет, схватил с оцинкованной поверхности стола чашку, налил, пролив половину,  воду, в пару глотков выпил. Теряя над собой контроль, выскочил в коридор, понёсся в каюту. Сбрызнул водой лицо, почистил наскоро зубы и бросился в койку, укрываясь с головой от ползучего тошнотворного ужаса, разворачивающегося вокруг,  закрыл глаза...

...стою в неосвещённом пустующем коридоре второго этажа. Сбоку ровными рядами шли двери классов, по другую сторону огромными тёмно-серыми  неуютными квадратами бледнели оконные проёмы, смотрящие на заметаемый метелью двор. Пронзила мысль – чёрт возьми, я ведь в шестой гимназии, той самой, Борисовской, ночью... Но как оказался здесь? Ведь уже много лет, как я уехал из Борисова, полжизни прошло, как вернулся в А-ск, что происходит? Ведь не сон это, я на самом деле стою сейчас здесь, посреди ночи, один... Или я всё же сплю?  Пришёл страх. Там, позади,  в коридорах кто-то появился – очнулся от векового сна  и собирается во мраке в единое целое, направляет в мою сторону взгляд сотен отсутствующих у него глаз... глаза прорастают сквозь стены, идущие трещинами... всё новые и новые трещины возникают... Подгоняемый нарастающей тревогой я трогаюсь с места, шагаю по коридору, всё убыстряя шаг, стараясь не сорваться в панический бег. Окружающие стены, они, кажется, тоже ожили,  они давят, извергают замогильное отрицание меня, как живого существа, пока живого... Они не могут понять, почему, по какому праву я нахожусь здесь, в их пространстве живой, дышащий, видящий, воспринимающий...
 
Конец коридора, налево - проход на узкую лестничную площадку, там, на середине пролёта — дверь в кабинет физики. Не останавливаясь, бросаюсь на лестницу, зачем-то бегу вверх и вылетаю в коридор верхнего этажа. Здесь ещё темнее и глуше. Стоит мёртвая тишина. Я оборачиваюсь к широкому оконному проёму. За старыми потрескавшимися рамами в ночной глуши беснуется столь удивительная для этих мест февральская вьюга. Двор внизу полностью занесло многометровыми сугробами, снег уже заметает окна первого этажа, в непроглядном небе кружатся снежные вихри. И дошло до меня – здесь ведь не осталось ни одной живой души. Мёртвый город. Град обречённый. А я ещё...

….проснулся. Не моргая гляжу во тьму. Ох, как сильно качает. В голове пустота. Лежу, перекатываясь, как  баюкаемый в люльке малыш. Не меняя положения тела нащупываю на кровати Нокию, сдвигаю ползунок блокировки. Время два ноль две. Часа два ещё можно спать. Как качает... Издалека доносится протяжный стальной стон. Серая мгла жизни моей...

…какие-то тени, неясные голоса, зовущие за собой, выступы, чёрные провалы, уходящие на километры вглубь заброшенной шахты лестничные клетки... Всё ниже,  ниже...

...будильник заиграл прямо в ухо, оглушив. Судорожно вытащил телефон из под бока, выключил сигнал. Сел, трясущийся, покачиваясь на койке. Всё такая же шумящая пустота в голове. Тихо и темно. Под дверью тонкая полоска света из коридора. Сейчас. Надо. Идти. А внизу, там, в морозильнике два замороженных трупа, изуродованных неизвестной силой... Нет, так можно совсем дойти! Я потянулся за телефоном, сунул в карман наушники и выскочил в коридор, успев схватиться пальцами за поручень, чуть не залетев от резкого броска обратно в каюту. Их же там раскидает по камере... да блин всё, завязывай, хватит, о себе думай! Мимоходом оглянулся за спину – никого.

На мостике старпом в одиночестве покачивался сидя у себя на крыле. Прохрипел ему что-то неразборчивое, встал к штурвалу, уперевшись спиной в стойку, привычно пробежался по красным символам на панели автомата, кладя телефон рядом с указателем углов перекладки. Держит пока курс, тьфу-тьфу! Перейти на ручной что ли? Да ну, незачем. Ещё лишних манёвров недоставало. Телефон опасно накренился, наушники поехали по панели. Проследил за их траекторией взглядом, в последний момент подхватил телефон, запихнул в нагрудный карман. Воцарилась тишина. Пошла какая-то по счёту вахта.

А где все? – спросил я  Михаила после десяти минут тишины.
Старпом потянулся в креслице: – они тут какие-то глюки увидали, заметили  кого-то. Толик кинулся за ними, все палубы обежал, никого не нашёл. Лёха утверждает, что точно кто-то в штурманской  стоял. Отпустил их.
На самом деле кто-то был? - перебил старпома.

Михаил в упор выразительно на меня поглядел. Ну да, действительно – кто может ответить однозначно – был кто-то на самом деле в соседнем отсеке или от стресса мерещится. Сам ведь, по существу, ничего не могу сказать определённое...
Мда... сон, страшный сон, становится явью.... Причём сон такой, с неясными смыслами, непонятный и давящий, после которого с постели подымаешься измученный. Я стоял заторможенный, покачиваясь во тьме у штурвала и сонно думал. В ушах стоял едва слышный свист, это сквозь щели задраенных дверей прорывался приглушённый вой ветра над невидимыми волнами. Стрелка компаса гуляла туда-сюда по пять градусов, гудел под нагрузкой авторулевой, с трудом удерживая пароход на курсе. Вдруг неожиданно пискнул, упустив пароход сразу градусов на десять, пришлось вмешиваться; с трудом, чуть не раскачав курс, вернул судно обратно.

Ветер усиливается – подымаясь, глянув в боковой иллюминатор пробормотал штурман –  авторулевой гуляет.
Вижу.
Если ещё больше станет, придётся на ручной переходить. Автомат не удержит.
Будем надеяться –  пробормотал я под нос.

Слова вахтенного, писк автоматики долетали до моего сознания словно сквозь ватное одеяло. Явь, сон... что там  снилось? Вроде опять коридоры, ночь, метель...
В тягостных молчаливых размышлениях вахта шла до тех пор, пока на мостике неожиданно не появился Коля. Не здороваясь (он никогда не здоровается) прошёл, держась за поручни, чтобы не налететь на меня - таки толкнул локтем в спину, вглубь мостика, замер у телеграфа.

Что нового? - поинтересовался Коля.
Что, не видишь – дохрена нового – отозвался,  зевая, старпом.
Ага – тупо отозвался механик. Помолчал в темноте и кашлянув, изрёк: расход увеличился из-за волнения е...ого –  и замолк. Мы ждали продолжения мысли.
Короче, топливо на исходе.
Сколько осталось? –  в темноте подал голос Михаил.
Примерно треть. Завтра отключаем котёл и переходим на жёсткую экономию. Дед посчитал, что недели на две хватит, а там..
Запасы  вообще есть?
Да откуда. В Тикси в обрез заправили — у них ведь запасы к осени истощились как обычно. Уже из всех танков перекачали. Скоро до дна дочерпаем.
До дна дочерпаем... - произнёс я невпопад. Моряки молча уставились на меня. Я сглотнул.
Тьфу тебе на язык! - оскорблённо изрёк Михаил. Я отвернулся и уставился в черноту иллюминатора. Мне было очень стыдно.
Да. Хреновая ситуация. Неуправляемыми станем — позабыв уже про мою бестактность, продолжил старпом.

Коля не ответил. На мостике повисла тишина. Переваривали информацию. Минут через пять я произнёс полувопросительно: никому не говорим, как я понимаю.
Естественно.  Пока молчим.
Понятно. Просто мотористы знают, капитан знает. Толик уже наверно тоже, если нет, узнает утром, Игорь узнает.
Девчонки пока не знают. Экспедиция не знает. Второй и третий не знают, хотя, наверно, узнают (штурманов имеет в виду, понял я запоздало). В общем, пока не распространяемся. Если дойдёт до этого, тогда уж узнают все. Будем бороться за живучесть.

Слова старпома звучали зловеще. Обстановка близка к критической. Свист ветра стал напоминать заупокойный вой.
Две недели. Две недели нам осталось... Судно без топлива, потеряв ход, отдаётся на волю стихии. Спуск шлюпки в этот туман и завывающий ветер... это если успеем... запасов на несколько дней... вечный дрейф в этих проклятых свинцовых водах, во мгле этой беспросветной ярко-оранжевых скорлупок с командой трупов... в морозилке двое...

Тьфу, опять вспомнил! Пытаюсь отвлечься, обращаюсь к механику:
Николай, сам-то ты видел призраков в машине?
Что? Призраков? - переспросил Коля тупо и умолк. Слишком резко умолк. – Видел  что-то. Но так и не разглядел. Может просто показалось. Ты вон у Виктора спроси, его на той вахте что-то сильно напугало. Или у Толика, он по коридорам за кем-то бегал.

Да, надо бы у них спросить – киваю, не отводя взгляд от тёмного  иллюминатора.
Ведь на самом деле на пароходе появилась нечисть какая-то – подытожил предутреннюю дискуссию  Михаил.

Очередная вахта близится к завершению. Коля ушёл  на свой пост, отправился с ним будить девчонок – в одиночку бродить по затихшим коридорам не хватило духа. Пароход был погружён в тягостное оцепенение. Казалось мне, даже освещение ночное, и так тусклое, стало сейчас совсем блеклым, кладбищенским. Рейс смертников...
Завтрак в немногочисленной кампании на время развеял мрачные мысли. Приятно было сидеть с простыми русскими моряками за столом, жевать бутерброды и запивать чаем, какой-то непонятный мандраж охватил меня в этот момент. Ну и погибнем, ну и что, зато все вместе, экипажем, на своём посту – примерно так думая я. Хотя в шлюпках есть рыболовные принадлежности. Будем ловить рыбу. И есть её. Сырую, как рекомендует Солас... фу! Ну и пусть! Будем до последнего бороться.

В таком неподобающем обстановке настроении покинул салон. Добрался до каюты, умыл перед сном лицо, разделся и забрался в койку. И тут осознал, что спать не хочу... абсолютно. Вот чёрт! Если не удастся уснуть, то весь день станет тягомотиной. Сел в постели, подоткнул подушку, включил светильник и нащупал на верхней койке сборник О'Генри. Долистал до нужной страницы и покачиваясь, углубился в чтение. Прочитал три рассказа, дальше не шло. Взял в руку Нокию, посмотрел время. Полдесятого. Сна ни в одном глазу. Лишь муть разлилась по телу. Встал, оделся, помочил лицо, второй раз за утро почистил зубы и вышел.

На мостике третий помощник и Василий. Видеться с ними никакого желания. Дверь в каюту боцмана открыта, там горел свет. Игорь сидя на забранной койке разбирал свои верёвочки, распутывал  узлы. Я вошёл к нему, зевнув, уселся на стул и  стал хмуро наблюдать за движениями боцмановских рук. Ноутбук включен, игрет Трофим. Удивительно, сейчас даже Аристократия помойки слушается на ура. От короткого периода воодушевления не осталось и следа. Интересно, он знает про топливо? Наверняка знает. Уже поди весь пароход знает, за исключением разве что девчонок да научников, да и те скорее всего тоже знают. Однако, выяснять не стал, не хотелось нарушать молчание. Да, знает, конечно, поэтому и сидим молча. И кто разболтал? В артелке два трупа, топливо на исходе, приборы ослепли – что делать? О чём говорить? Вот и сидим, слушаем  Трофима... Аристокра-ти-я помойки...

Боцман завершил таки инвентаризацию каютного имущества, сгрёб в кучу, поднялся и упрятал в ящик у стола. Схватил с вешалки пояс, подобрал со стола связку ключей, накинул куртку и молча вышел в коридор. Я Ппокинул каюту вслед за ним.
Делать было решительно нечего. Игорь загруженный своими делами, направился куда-то вниз, я вновь остался один. Несмотря на общую помятость и подавленность по-прежнему спать не хотелось. Утро проходит, почти обед, а вокруг ночная тьма. Почему-то очень душно. Заскочил в каюту, сорвал с вешалки куртку, вышел на шлюпочную. Опёрся локтем об ограждение и сомкнув воспалённые веки стал вдыхать холодный воздух. Качка спокойная, мягкая. В полутора метрах от лица дрожит и клубится чёрный туман Стены, я ощущаю её присутствие, всем телом воспринимаю её потустороннюю суть, в этот момент между нами не существует преграды. Я просто стою и прислушиваюсь к звукам. Просто слушаю и дышу морской свежестью.

Спустя какое-то время очнулся, достал телефон, посмотрел время. Минут через десять начнётся обед. Подожду пока все разойдутся, ещё полчаса. Постояв минут пять, озябший, вернулся в коридор. У Виктора закрыто, отметил на автомате минуя каюту моториста. Не закрывая дверь, при свете из коридора, скинул куртку, взял с койки упавшие наушники, уселся на стул и опять включил плеер, погрузившись в стремительный ритм.

В салоне сидел боцман, в одиночестве допивал компот. На диване у входа лежала его куртка. Взял в буфете второе и пару ломтей хлеба, сел за стол. Игорь уже подымался.

Как компот? – интересуюсь.
Нормально, пить можно.

Кивнув, начал обед. Боцман уже исчез. Ел не торопясь, тщательно пережёвывая каждый кусок. В салоне всё такой же полумрак. Закончив, помыл тарелку, вернулся в каюту. Может, на сытый желудок удастся уснуть. В каюте свежо – перед обедом догадался открыть иллюминатор. Подошёл к чёрному провалу, не отрывая взгляда от клубящейся завесы. Слышу звон в ушах, тихий, едва заметный, нарастает... становится громче, заглушая собой все звуки. Колоссальный водоворот засасывает в себя окружающий мир... оглушающий треск и... я лежу на ковре перед койкой.
 
Судорожно сел, прислонившись спиной к койке, схватил телефон – я выпал из реальности минут на сорок. Последнее, что помню – открытый иллюминатор – резко вскочил и, стараясь туда не смотреть, быстро захлопнул тяжёлую стальную раму. Медленно опустился на койку. В голове шумит. Что это было? Обморок или транс, наведённый Этим... Я полусидел, откинувшись на переборку и старался забыться. Не смотря на то, что до вахты ещё больше часа, заснуть уже не выйдет, а если вдруг удастся, буду ещё более разбитым. А на вахте потянет в сон обязательно. Вот чёрт! Закрыл глаза ладонями, с шумом выдохнул. Так, в полузабытьи, пролежал до половины четвёртого. Поднялся, сбрызнул лицо холодной водой. Немного взбодрённый, накинул куртку и вышел.

До мостика добрался уже более-менее спокойно воспринимая действительность. Толик быстро скинув мне дежурство, растворился за пологом рубки, не успел  его  даже спросить о призраках. Складывается ощущение, что он ни на грамм не утратил присутствия духа. Может, просто умело скрывает свои чувства. В кармане куртки нащупал наушники – на вахте мне нужна была музыка, иначе бы уснул прямо за штурвалом (впрочем, ничего страшного при этом не произошло бы) – через пару часов начнёт клонить в сон со страшной силой. Михаил появился бесшумно, протопав за спиной на своё место.

Всё нормально? – спросил меня.
Нормально, на курсе.

Хо-ро-шо – протянул, зевая, старпом, устраиваясь в своём креслице. Вахта началась – в тиши  и тьме, монотонная, как древний ритуал. Чиф почти сразу задремал, я сам стал позёвывать. Нацепил наушники, выбрал музыку поэнергичнее и погрузился в звук, держа в поле зрения индикаторы курса и скорости. Прошёл час. Выключив музыку, я сидел на стуле, скрючившись, облокотившись о штурвал и пялился невидящим взглядом на палубу. Качаясь влево-вправо вслед волнению, я растирал воспалённые глаза. В голове шумело. Я терпел, ждал окончания этой жуткой нескончаемой вахты. Стрелка на хронометре, вообще, кажется, замерла. Шестой час, ещё полтора часа ждать. Просто терпеть. Я запустил на телефоне  игру.
 
Каким-то непостижимым образом вытерпел ещё час. Слонялся по рубке, выходил в штурманскую. Попили кофе. Время шло к окончанию вахты. Без десяти восемь в рубку зашёл сопящий Василий. Минут пять стояли у штурвала вместе. Третий помощник задерживался.

А третий где? – выглядывая из штурманской, поинтересовался старпом, оторвавшийся от заполнения бортового журнала. О координатах парохода никто и ведать не ведал, маршрут не наносили, записывали лишь в судовой журнал общие сведения. Интересные наверное там записи, надо бы заглянуть.

Сейчас подойдёт – смущённо прищурившись, отозвался матрос. Сопел Василий громче обычного. Наверняка что-то скрывает. Вахту, правда, не пропускает – тёртый калач.
Пьёт что ли? – раздражённо спросил старший помощник.

Не знаю, я не видел – бегая глазами ответил Михаил. Я протяжно вздохнул. Мне было неловко. Но вахта окончена и мне сейчас думалось только об ужине и сне. Оооо, сон! Уже 16 часов на ногах как-никак, глаза слипаются. Но уходить с мостика раньше штурмана как-то неудобно, поэтому я торчал за спиной у Василия, ожидая, когда сменится старпом. На часах уже восемь.

Старпом вновь зашёл в рубку. Выматерился, нашёл меня:
Ром, сбегай, глянь что с третьим.

Каюта третьего закрыта. Я постучал. Никакого ответа. Дёрнул ручку, приоткрыл дверь. В нос ударил тяжёлый запах перегара. Третий лежал на койке одетый. Я вошёл и потряс его за плечо. Штурман промычал нечленораздельно. Я продолжал трясти его.

Вставай, восемь уже, на вахту пора.

Штурман разлепил один глаз.

Да, сейчас. – пробормотал он, начиная соображать.

Я вышел, прикрыв дверь. Капитан узнает – штурману будет плохо. Впрочем, в сложившихся обстоятельствах может и не будет. Не до того сейчас.
Сейчас подойдёт – коротко должил Михаилу, вернувшись на мостик.
Ясно – отозвался старпом, стоя в проходе, – ты иди ужинай, я подойду.

Кивнул, сдав вахту, понёсся вниз. Иллюминатор открывать не стал – было свежо, явно отопление уже выключили. Рядом  хлопнула дверь – третий отправился на вахту.
Быстро поужинал, побежал к себе, смакуя предстоящий отдых – часов семь на сон у меня было. Выходя из гальюна обратил внимание на открытую дверь каюты моториста, там горел свет. Подошёл, заглянул внутрь. Виктор сидел на стуле,  неподвижный, держа сомкнутые руки на коленях, невидящий взгляд устремлён в переборку. Заметив, что кто-то смотрит, медленно повернул голову и сфокусировал на мне взгляд. Во глазах его стояло отчаянье, моторист был напуган. Как заворожённые смотрели мы друг другу  в глаза, не проронив не слова. Виктор...

...два парохода встретились посреди арктических морей. Первый медленно дрейфовал, покачиваясь на волнах, второй маневрировал, подходя к ожидающему. Даль тонула в жёлтом тумане, пока обычном. Близился к завершению короткий арктический день, скоро начнёт темнеть. Экипаж гудел растревоженным ульем. Я наблюдал за процессом с мостика, стоя вахту. Наш сосед, судно-гидрограф старой постройки, показался по левому борту, плавно прошёл вперёд,  поравнялся с нами носом. Боцман подал выброску с бака, начали швартоваться. Накинуты первые концы и я включаюсь в процесс. Заскакиваю в каюту, накидываю торопливо куртку, пару мгновений раздумываю, брать ли каску. Побежал на палубу, оставив на койке.

Встал у бортового клюза, приветствуя соседей, отделённых узкой полосой воды. У клюза на своей палубе стоял, держа огон в руке, знакомый парень-матрос, весёлый и неунывающий, долговязый, как  я. Перекинулись парой слов, ожидая когда подтянут корму – между бортами было метра два взволнованной пучины. Пароходы, наконец, пристыковались друг к другу, парень передал мне прижимной. Высунулся за борт, держась рукой за шпангоут, ухватил гашу, протащил в клюз, накинул – порядок, накидывай!

Покончив с прижимным побежал на бак помогать боцману с Толиком крепить остальные швартовы. Накинув последний, осмотрелся. Два парохода, состыковавшись боками, замерли посреди стылой желтоватой пустоты. Сейчас они были связанной системой. Сосед, пароход старого проекта, построенный лет на десять раньше, был ниже – его пеленгаторная была на уровне нашего мостика. С бака мы глядели на соседскую палубу сверху вниз.

На палубах творилась суета. Коллеги наши ушли в рейс на месяц раньше. Люди, приветствовали старых знакомых, радовались словно дети. Среди моряков я увидел Виктора, бредущего вдоль борта,  он что-то высматривал на палубе второго судна. Вот из-под настройки вышла женщина, увидала его и обрадованная, простёрла к нему руки. Виктор обернулся, тоже заметил её, кинулся к борту и, как молодой парень, в нарушение всех инструкций, рискуя сорваться в воду и быть насмерть зажатым бортами, лихим прыжком перемахнув через оба фальшборта, запрыгнул на соседнюю палубу, заключив женщину в крепких объятьях. Посреди открытого моря после месяца разлуки встретились муж и жена. Да, Виктор с супругой ушли в разные рейсы.
На палубах появились капитаны. Суета приобрела организованный вид, народ, свободный от вахты, разошёлся по каютам, вахтенные и задействованные в грузовых операциях принялись за работу. На палубе соседа извлекаемые из недр трюма и распределяли последние коробки с провиантом,  раскладывали сетку. Боцман зачехлил брашпиль и уже забирался в кабину крана. Подступали сумерки. Зажгли прожекторы. Я спустился с бака. Пока не начали перегружать продукты, ходил по палубе. Заглянул в иллюминаторы пришвартованного судна. Один светился ярким светом. Там, внизу, в каюте сидели, обнявшись, Виктор с женой. На друг друга у них было меньше двух часов.

Отправив в артелку последний ящик, я снова поднялся на бак сделать фото. Почти стемнело. В ярком свете прожектора, в тишине, нарушаемой плеском воды меж  бортами, на грязно-сером фоне неба высились, прижавшись друг к другу посреди бескрайнего чёрного пространства две башни: левая – здоровая, квадратная, и вторая, поменьше, изящная, округлая. Минут через сорок, отшвартовавшись и заведя двигатели, пароходы медленно, словно неохотно оторвались друг от друга и разошлись в стороны, отправившись каждый своим путём. Виктор успел запрыгнуть на борт в последние...

…не стал ни о чём расспрашивать. Во взгляде его всё читалось без слов. Несчастные, напуганные, обречённые люди, одинокие в своей беде... С тяжёлым чувством отвёл взгляд. У боцмана тоже открыто. Игорь опять играет. На диванчике сидит Толик, глядит рассеянно на экран из-за боцманова плеча. Преодолевая желание добраться таки до каюты и уснуть, завернул к боцману, уселся на стул за спиной Игоря. Персонаж на экране бродил по тропическим зарослям в поисках какого-то божества, объекта поклонения местной общины. Поиграв минут двадцать, устав умирать, боцман чертыхнулся, потянулся, откинувшись на стуле и не оборачиваясь произнёс, зевая:

Всё на сегодня, идите спать!

Кивнул, соглашаясь с Игорем, отяжелевшей головой, глаза закрывались сами собой. Поднявшись пропустил Толика  вперёд, тот застрял в проходе, отбивая мне поклон и мешая при этом выйти. Так мы толкались в тесном пространстве каюты до тех пор, пока Игорь, заматерившись, не вытолкал обоих в коридор, вышел сам, тут же скрывшись в туалете. Толик потопал на свой борт, я зашёл в каюту, умылся, предварительно задёрнув от греха подальше шторку иллюминатора, повалился в койку. Закрыл глаза, уснул почти сразу. Вновь какие-то ветхие дома, заносимые снегом пустынные улицы и неизменные, тонущие во мраке ночные коридоры...

Будильник. Чуть приоткрыл глаза, протянул руку к светящему прямоугольнику, выключил мелодию. Как же тяжело стало просыпаться вот так, посреди этой тотальной ночи... Глаза ни в какую не хотели открываться, хотелось отвернуться к стенке и провалиться обратно, в бездны сна, скрыться в них от всего этого мира с его пароходами, стенами, призраками, вахтами... Как же  эти вахты надоели. Какой сейчас в них смысл? Впрочем, случись что, надо успеть среагировать, оставлять пароход без контроля, мягко говоря, было бы неосмотрительно. Не помню толком, как поднялся с постели, осознал себя уже открывающим дверь. Зажмурившись от  ударившего в глаза света,  я как автомат вышел в коридор.

На вахте голова постоянно падала на грудь, я боролся со сном, как мог. Старпом дремал, я, кажется, тоже отключился минут на тридцать, привалившись грудью на штурвал. Одним словом, вахта пролетела незаметно. В очередной раз проморгали время подъёма девчонок. Когда спохватились, было уже около семи. Я спрыгнул со стульчика и побежал вниз. Девчонки уже проснулись сами. Мы дождались смену, третий почти не опоздал, было заметно, как ему нехорошо. Василий тоже был помят,  упёршись руками в рулевую колонку мутным взглядом он бегал по сторонам. Меня состояние вахтенных не волновало абсолютно, тонуть, правда, в случае чего, будем вместе. Сменился, проглотил завтрак, запив чаем, побежал досыпать.

К вечерней вахте удалось немного отоспаться, я был почти в норме, после такого сна, как обычно, слегка отупевший. Поэтому вахта вновь была бесконечной. На мостик поднялся капитан, склонившись над картами они что-то обсуждали со старпомом в штурманской. До слуха через переборку долетали отдельные слова, что-то насчёт теоретического радиуса удаления и состояния духа экипажа.

Поужинали. В каюту возвращаться не хотелось. В салоне включили какой-то фильм, смотрели третий механик, старпом и парень-гидрограф. Присоединился к ним. Мы сидели в тёмном раскачивающемся отсеке, позади из-за полога бледно отсвечивало, сидели и смотрели фильм про бедолаг-лыжников, попавших в западню на канатной дороге. Минут через сорок Михаил потянулся, поднялся и не прощаясь, ушёл. Я посидел ещё минут пятнадцать и тоже вышел.

У боцмана закрыто, глянул на часы – начало одиннадцатого. Задумался, буравя взглядом наружную дверь, решился выйти – захотелось  перед сном вдохнуть холодного воздуха. Накинул куртку и аккуратно, без шума, приоткрыл дверь. Теоретически я нарушаю указания капитана, это я осознавал, но сейчас до меня никому нет дела. Да и не главную же палубу вышел, тут безопасно, до борта... нет, борт рядом. Я отстранился от леера, стараясь не смотреть на Стену, перевёл взгляд на корму, стал разглядывать шлюпку. Но стена явственно ощущалась, давя на психику нависая надо мной. Холодно. Тревожно. Вдыхаю свежий напоенный пахнущей водорослями влагой воздух и  размышляю о судьбе своей.

Хорошенько продрогнув, вернулся к себе. Сбросил куртку на стол, разделся, умывшись, забрался под одеяло и раскрыл книгу...

…заливающий лестницу яркий свет неоновых ламп. Когда-то в этих стенах была городская семинария, нет, семинария в главном находилась, этот корпус возвели позже. Странно, никого, куда все делись? Поднялся по стёртым каменным ступеням на верхний этаж, открыл единственную дверь. Темно, раздевалка освещается лишь светом идущим из  душевой. Ящики для одежды  стоят параллельными рядами, на противоположной стороне  маячит бледный провал прохода в душ. Распахнул ближайший ящик, неторопливо разделся, натянул плавки, голыми ногами ступая по  потемневшему от времени линолеуму направился в душ. Висит мёртвенная тишина, всё заливает жидкий бледно-зелёный свет.

Открыл кран. Желтоватый, пахнущий железом кипяток упал на потемневший, расколотый местами кафель. Постоял минут пять под хлещущими упругими струями, закрутил вентили. И вот я уже стою у входа в сам бассейн. Страшновато туда  идти – ночь сейчас – ударила мысль, один я, во всём здании никого больше... Постоял, вглядываясь в тёмную пустоту, шагнул, наконец, внутрь, медленно, словно во сне, приблизился к непроницаемо чёрной воде, замер у бортика. От зеркала воды тянуло холодком, ощущался еле заметный гнилостный запах. Бассейн был огромным – противоположный край терялся во мраке, чернь воды вдалеке сливалась с  темнотой зала. И я должен лезть в эту жуткую, не от этого мира, жидкость и плыть в эту тьму?! Резкий протяжный звук вдруг пронесся над чёрной поверхностью, заставив  вздрогнуть. Масса воды  закачалась, вздыбилась всей своей необъятной поверхностью к потолку, в момент встав передо мной чёрной стеной. Я зажмурился, закрывшись от этой стены руками, ожидая удара... удара не было; я раскрыл глаза и сквозь пальцы уставился в эту тьму. Сидел и смотрел во тьму каюты... Глухой далёкий шум, сухо.
 
Я уже не испытывал, как раньше, ни страха, ни раздражения – глубокая, устоявшаяся тоска и отчаяние наполняли меня. Тоска по ушедшим студенческим годам, отчаяние от ситуации, в которой пребывал. Там остались жена, дочь, мать, сестра, друзья... В рёбра сильно било сердце. Сон. Сон был. Теперь надо встать, просто встать, натянуть брюки, спецовку и доползти до мостика, где в  точно  такой же тьме прожить ещё четыре ублюдочных часа. Просто отработать повинность.

Впечатление сна не отпускало. Невидящим взглядом смотрел я на главную палубу внизу. Чёрная стена вздыбилась... Она встала над нами и готовится захлестнуть. Сон... ощущения... И тут дошло до меня. Ведь это же Оно опять вошло в наше измерение, точнее, ВСМОТРЕЛОСЬ в наше измерение ОТТУДА. И что-то будет. Надо рассказать! Предупредить! Но как? Что сказать? «Это вот, невидимое... дух... он пришёл и... и что?» Всё равно надо сообщить. Охватила тревога, липкий обволакивающий страх подступил к горлу. Оно вышло...

Михаил... – окликнул я.
Да – сонно отозвался старпом из своего угла.
Тут что-то есть – мучительно подбирая слова, делая долгие паузы, излагал ему суть – это появилось.
Что появилось?
Не знаю. То есть знаю, но как бы это сказать... Это... сила какая-то. Потусторонняя (что за бред я несу!). В общем, оно здесь, на борту, я когда спал, почуял его...
И что нам делать – отозвался старпом лениво.
Не знаю, Михаил, не знаю... – вздохнул я – Наверно надо быть осторожным, вести себя аккуратно... не привлекать его.
Ну да, наверно – согласился Михаил – непонятно: в шутку или всерьёз. Кажется он не воспринял мои слова на веру, а может ему было все равно.

Надо... – повторил я про себя...  Но что я могу сделать? Бежать и кричать: «бегите, здесь призраки»? Здесь – это где? В каком отсеке? И куда бежать? В воду прыгать? Ощущение полной  беспомощности. А ведь сейчас Оно может быть где угодно... Собрав все душевные силы, вцепившись в штурвал, с усилием подавил зарождающуюся панику. Хотелось стремглав  бежать, не важно куда, просто в угол какой-нибудь забиться, замереть. Но я стоял, зажмурившись, держа в руках штурвал и считал секунды. Достоял. Позавтракал. Всё было тихо.

Так прошло несколько дней. В свободное время я шатался по судовым коридорам, сидел с боцманом, смотрел как он играл. Немного успокоился. А потом приснился тот сон...

III
Сколько там на часах... Разбудило что-то. Надо сделать обход. Подымаюсь с койки, накидываю на плечи куртку, спускаюсь со второго этажа своего лабаза, толкаю оцинкованную дверь, выхожу на территорию. Темно, бледными силуэтами проступают древние, облупившиеся до потемневшей почти до черноты кладки стены больничных корпусов да глухой высокий забор красного кирпича. Стена вся в сколах и трещинах, тут и там зияют глубокие провалы. Что тут сторожить? От кого? Всё разрушается, ничего ценного тут не осталось. Медленно побрёл по дорожке, распинывая побуревшие листья.

Остановился в глухом углу, у большой железной двери. Под стеной скопилась полоса тёмных свернувшихся листьев, нападавших за год. Надо проверить там. Никогда не входил в морг ночью. Надо проверить, что-то беспокоило меня. Дверь открылась нехотя, с протяжным скрипом. В широком тамбуре по сторонам идёт ряд пустующих каталок на высоких колёсах; быстро прошёл коридор и оказался в просторном пустующем зале. Одинокая грязная лампочка в 60 свечей на  оштукатуренном потолке осеняла пространство оранжевым свечением. Окон  не было. На противоположной от входа стороне – объёмная, почти во всю стену, ниша с невысоким порогом. В нишу вделана дверь старого больничного лифта с большим глазом смотрового окошка посередине. Угол двери погнут от бесчисленных ударов каталок, от вмятины ржавым шрамом ползёт излом. Почти вся краска на двери  облупилась. Эти мелкие незначительные детали ярко отпечатывались в моём сознании. Дверь приоткрыта, за ней зияет потустороннее пространство шахты...

Медленно, с опаской приближаюсь к нише. Ощущаю слабый, с характерным гнилостным запашком ветерок, тянущий из шахты. Слух уловил звук, протяжный, тихий, завывающий. Стоп – дверь открыта! Дверь туда! Оно идёт.... ОТТУДА! Я ведь именно ЕГО слышу, чувствую приближение. ОНО сейчас будет ЗДЕСЬ... Не раздумывая ни секунды, со всех ног бросаюсь вон, периферическим зрением успевая заметить, как приходит в движение дверь лифта, налетаю в панике на каталку, опрокинув её с грохотом (там лежал  кто-то?!), выбегаю во двор, со всех ног несусь в сторожку, взбегаю по ступеням, запрыгиваю в койку и укрываюсь с головой одеялом, зажмурившись. Шум.. крики... откидываю одеяло и не дыша, слушая бешеное биение сердца, уставившись в темноту широко раскрытыми глазами, прислушиваюсь...
Кричит третий. Пьяно бранится, матеря всё и вся вокруг. До слуха доносятся глухие удары в переборку, звуки перекатывающихся бутылок. Но не пьяная истерика напугала меня... Стеной жуткого обжигающего холода двигалось по коридору... мимо каюты... я ведь закрыл дверь... ...идёт дальше... Я уже знал КУДА ОНО идёт... нет... трёшник... Я знал ЧТО СЕЙЧАС БУДЕТ... Стиснув до боли зубы,  и сжавшись в комок под одеялом, закрыв глаза я ЖДАЛ... нет... НЕЕТ...

Ругань стихла на миг, но тут же возобновилась с новой силой, ещё громче. Звук удара пустой бутылки о переборку. Дурак!!! – стонал я под одеялом, выкручивая в руках подушку – идиооот! Что ты делаешь!!! Я, кажется, ревел.
И тут ругань захлебнулась, сменившись жутким протяжным воплем, оглушающим, до визга. Я  бился в койке, зажав уши руками, из-под зажмуренных век сочились слёзы. Нет, я не хочууу!!!.... хватит!!!

Вопли оборвались вдруг длинным всхлипом и всё кончилось. В ушах больно зазвенела тишина. Я замер, сидя на смятой постели оглушённый, не шевелясь, не дыша. Всё... всё кончено. Больше нет... его...  нет... больше...
Хлопанье дверей, звуки бегущих по коридору ног, крики. Я выпал из оцепенения. Медленно, качаясь, поднялся, открыл дверь и, как был, в майке и трусах, вышел... На повороте коридора у каюты третьего помощника толпятся люди... На ковролине у каюты кровь... кого-то начало рвать, метнулся в туалет, я отшатнулся... Визжат... девчонки... стихли – их вытолкали.

Бл.., что же это? – процедил боцман, стоящий передо мной. Он повернулся, откинулся на переборку. Я увидел... стоял, оцепенев и смотрел в каюту, там... не хочу вспоминать, что там... всюду кровь...  ...побрёл, наткнулся на кого-то, прошёл, толкая плечом, даже не глядя, кто это, по коридору, открыл дверь... куда она ведёт, вышел наружу и замер, уткнувшись лицом в мокрое железо. Холодное мокрое железо... ледяное... Трясло то ли от холода, то ли от случившегося. Задирая намокшую футболку сполз по переборке и уселся в белье прямо на палубу, ничего не видя вокруг. Вроде море шумит. Морось. Ветер завывает... Сидел неподвижно промокая насквозь, мёрз, трясся крупной дрожью и глядел намокшими глазами на белое что-то.

Никто не хотел убирать, все отпирались. Пришлось заниматься мне. Помочь вызвался Толик. Останки поместили в ту же камеру, где лежали тела парней. Потом долго отмывал каюту. Тёр вслепую, стараясь не смотреть. Потом лежал в каюте на койке, которую так и не заправил. Никто меня не беспокоил. Спустя некоторое время захотелось есть, пришлось подыматься и спускаться в салон. Каюта третьего закрыта на ключ.

Позже, в темноте каюты я размышлял. Вернулся только что от старпома, он расспрашивал о произошедшем, хотел знать мои соображения по поводу произошедшего. Наконец-то дошло до них. Но что дошло? Я не мог ничего ему сказать. Сам всё ещё пытаюсь разобраться в происходящем.

Но ты же сказал, что должно произойти  что-то! – наседал Михаил.
Ну да, сказал. Действительно должно было  что-то произойти.
Ну вот произошло. Как ты-то узнал?
Сам не знаю, Миша. Ощутил, что  здесь появилось... это.  И теперь что-то произойдёт.
Что – Это? И откуда оно взялось?

Я откинулся на спинку дивана. Что я мог ответить?

Не знаю, Михаил, я не знаю. Если бы знал...

Хотя внешне всё было спокойно, я знал, что Оно рядом. Нанесло удар и нырнуло опять в своё измерение, затаилось и наблюдает. А у меня каким-то неведомым образом установилась с Ними связь... через сны... Что-то надломилось внутри меня тогда,  в тот день, словно оглушённый, часами я просиживал теперь в каюте недвижимый. А пароход, погружённый в скорбное молчание, облачённый в чёрный саван Стены шёл, потерянный, одному чёрту ведомым путём.

На вечерней вахте немного отпустило. Туман в голове рассеялся, я вновь мог воспринимать окружающее  более-менее ясно. В гальюне на мостике холодной водой сполоснул лицо, вернулся в рубку. Старпом вахту отсидел молча, замерев в углу, весь погружённый в свой ноутбук. Достояли, на вахту вместо третьего заступил помрачневший капитан. Михаил отпустил меня, сам остался на мостике с мастером.
Спускаясь, ощутил неожиданно движение огромной массы позади, окатило волной холода, словно из раскрытой морозилки. Я замер, уцепившись за поручень, простояв так несколько минут. Вроде кончилось. Оно вернулось? Тряхнув головой, побежал в салон.

После ужина постучался к боцману. Тот сидел за ноутбуком.

Игорь, можно? - спросил, стоя на пороге.
Заходи – отозвался, не оборачиваясь.

Уселся за спиной Игоря, глядя на мельтешение кадров на экране. Я намеревался сидеть у него до конца, пока боцман не выгонит, в своей тёмной пустой каюте сейчас находиться было немыслимо, с зажжённым светом совсем жутко будет, лампа будет светить, как в покойницкой.

Просидели часа два. Стало клонить в сон. Если сейчас лечь и постараться сразу уснуть, то будет не страшно.

...с пятиметровой высоты смотрю на чёрную гладь внизу. За каким лешим я залез на  вышку, в этот час, когда кругом ни одной живой души? И вроде не такая она высокая была, когда на втором семестре учились прыгать... Непроницаемая чёрная поверхность колыхалась подо мной, краёв не видно, бескрайний бассейн.
Стою и смотрю. Тянет, влечёт в чёрный омут, в толщу, в самую глубину, я уже не в силах сопротивляться. Нависаю над тёмной бездной, свожу руки над головой, кидаюсь вниз. Просвистело в ушах, точный вход... тяжёлая непроницаемая тяжёлая субстанция сжимается вокруг, охватывает меня целиком. Я ничего не вижу, сердце толчками молотит в уши, ощущаю вдруг слабые токи по телу, словно меня просвечивают рентгеном. До слуха из водной толщи доносится булькающее бормотание, шёпот, всхлипывания, приглушённые завывания. Будто кто-то зовёт из бездны. Накатила паника. Назад, назад! – рванулся, парой широких взмахов рук толкнул тело вверх, ещё, ещё, загребая руками стремлюсь к поверхности, кажется, не выплыву уже, только чернь  всюду...  ну же!!! – забился, дёрнулся судорожно, кинулся и вынырнул над глянцевой поверхностью. Широко раскрытым ртом жадно захватал прохладный воздух, огляделся. Кромка бортика  маячит метрах в десяти.  Туда! Догрёб до бортика, ухватился руками и, резко толкнувшись, забросился, оцарапывая кожу на ребрах, на кафельный пол. Рухнул в изнеможении на широкий пандус и замер, глубоко дыша, приходя в себя. Бассейн показался мне живым существом, он меня изучал, исследовал, разобрав при этом на части, как биолог, препарирующий подопытный образец.

Пролежав вечность у бортика, отдышавшись, поднялся на ноги, постоял, шатаясь, пару секунд, поплёлся назад в душ, тем же же ржавым кипятком смыл с кожи бассейновую чернь; в раздевалке, похожим на бинт ветхим полотенцем вытерся, непослушными руками натянул футболку. Одетый зачем-то отправился обратно к бассейну, обошёл по периметру, дойдя до широкой двери, старой, окрашенной в несколько слоёв краски, уже осыпающейся, распахнул створку, ступил за порог. Пустынный коридор уходит вдаль. Коридор... как же коридоры эти надоели. За широкими окнами взметает в призрачном зеленоватом свете снежные вихри метель (опять – это всё уже где-то было). В окнах смутно проступает темный силуэт Главного корпуса, бывшей духовной семинарии. А что-то ведь осталось в облике от тех времён. Какой-то дух древности хранили эти стены.

Прошёл очередной поворот, очутился в багровом фойе. Широкие стёртые каменные ступени вели наверх, в ночные недра университета. Глухие стены вокруг. Выбора не было, надо подыматься по лестнице.

Миновав кафедру географии, поднявшись на четвёртый этаж, остановился перед узким проходом. Он подымался ступенями выше, в неосвещённый (неосвящённый?) коридор – там кафедры химии и физиологии человека. Отсчитав эти последние, как мне думалось, ступени, вступил в тёмное пустынное пространство верхнего этажа. Гулким эхом разносились в ночной тишине мои шаги. Проносились мимо двери кафедр, в памяти на автомате всплывали названия: физиологии человека, анатомии, зоологии, органической химии... Пройдя метров через пятьдесят замер перед тамбуром с дверью, отделяющей коридор от подсобной части. Там, за этой дверью со стёклами, закрашенными белой краской, я ни разу не был. Меня тянуло туда. Рука сама по своей воле легла на старую скобу ручки, нажала, потянула, открывая дверь. Безотчётно переступил порог. Ещё один тамбур, заставленный огромными банками тёмного стекла и ящиками, дальше коридор, убегающий влево. Стоп! – слева ведь стена, у корпуса нет пристроек, там ведь пустырь, улица уже... Что за чертовщина?
Иду дальше в коридор (что я делаю?!) По бокам стали появляться какие-то ниши, отвороты тупиковые. Так шёл минут десять, подумывая уже повернуть обратно, когда коридор вдруг, неожиданно свернул направо, расширившись. Откуда-то лился бледный зеленоватый свет. На стенах коридора я заметил потемневшие от времени пыльные полки и стеллажи, на которых в беспорядке расставлены были большие стеклянные банки, закупоренные потемневшими пробками. Остановился и вгляделся: в банках парили заспиртованные в мутном растворе препараты: моллюски, амфибии, черви, мелкие млекопитающие... В некоторых – я глазам своим не поверил, подошёл ближе, наклонился чтобы убедиться – в широкой, как кастрюля, банке коричневого стекла, мерно колыхалась, плавая  в формалине полупрозрачная, желтоватая, похожая на  гной, аморфная субстанция, длинные тонкие щупальца мерно водили изнутри по стеклу вверх и вниз. Отпрянул в ужасе, окинул взглядом соседние  стеллажи – в других банках тоже шевелились, сокращались и расслаблялись, сгибались и разгибались черви, моллюски, сколопендры, судорожно подёргивал тонкими длинными сочленениями морской паук...

С трудом сдерживая растущий внутри ужас, я развернулся и бросился назад не в силах больше находиться в этом коридорном паноптикуме. Стремительно, переходя на бег, добрался до поворота и замер. Я очутился в новом коридоре, его не было раньше. Не туда повернул? Но здесь не было другого поворота, во всяком случае полчаса назад. За спиной – коридор с ожившими препаратами, впереди – уходящий в неизвестность туннель. Пошёл вперёд, ускоряя шаг. Мимо меня проносились рассохшиеся двери с узкими провалами окон поверху. Наконец, коридор вывел в просторный зал со стоящими в ряд облицованными плиткой столами, напоминающими секционные. У краёв в них зияли широкие отверстия... На столах в беспорядке были раскиданы микроскопы, перевёрнутые эмалированные ванночки для препарирования, чашки Петри, разбитые стёклышки для мазков. Окинув взглядом всё это, быстро пересёк зал, понёсся по вновь сузившемуся коридору дальше; повернул – ещё одна комната, коридор,  в конце его – ведущая наверх старая, захламлённая лестница... Я оказался в узком помещении со сводчатым потолком. Впереди – застеклённая стенка-перегородка, какие стоят в больницах. Очередная дверь. Нажимаю ручку. Следующий коридор ярко освещён лампами дневного света в голых каркасах щитов. В нос шибает резкий запах лекарств, у стен  в беспорядке стоят каталки, у каталок большие колёса. Заторможено пялюсь на эти большие колёса. К чёрту колёса – прочь отсюда — кричу на себя. Двигаюсь дальше, обхожу тележки. На некоторых – накрытые простынями тела. Простыни в тёмные пятнах... Иду,  уже не глядя по сторонам, стараясь не шуметь (они, под простынями тоже могут... зашевелиться...) Похолодало, из одинокого распахнутого кем-то окна в неведомый запущенный двор, в котором разливал вокруг жидкий лимонный свет одинокий покосившийся фонарь, залетал, кружась, сразу же тая, образуя лужицы на тёмном покрытии пола, мелкий снег...

Я брёл по этому больничному коридору уже с полчаса, когда почувствовал...  справа, чуть позади...  Я обмер... Справа от меня... в...
….перестав дышать. Здесь... за занавеской. Замерло... Словно каменная стена заслонила собой весь мир, в этот миг существовали только я и ОНО. МОЙ ЧЕРЁД... Сейчас, сейчас это... со мной! Сейчас не станет...  меня...  сейчас... вот сейчас! Нееет... я не готов... Не готов!!! Только не я!  Я должен жить... не хочу быть трупом, не хочу лежать по каюте, как третьего... чтобы волокли по ступеням в камеру... лежу, не шелохнувшись, обливаясь холодным потом, стиснув зубы.. как же жутко... Бл..... Я зажмурился. И тут... «увидел»... Его... ...за занавеской...
….«не глядело» в его сторону, «прислушивалось», сканируя пространство {шум} с находящимся в ней {шум} примитивным {шум} образованием. Оно не активно, ведёт себя странно, не так, как {шум} вибрации на необычной частоте {шум} высокой {шум} гораздо выше чем у других примитивов... оно почти достигает {шум} оно может «В И Д Е Т Ь»...

...его! Плавно колышется, дышит массивное, упёршееся верхней частью в потолок, уходящее за него, спрутообразное тело с толстыми шлангами шупалец-рук... Шланги двигаются, непрестанно колеблются, покачиваются и изгибаются во всех направлениях. Кое-где сквозь это тело проступают очертания каюты – стул с одеждой, переборка, и в ней – провал... – не чёрной дыры, нет, провал этот сочится потусторонним, глубоким изумрудным светом. Стена – Стена, чёрная ранее, сейчас полыхала зелёным огнём... Запах ещё... удушливый, тёрпкий запах варёных моллюсков... осьминогов, кальмаров... только сильнее, гаже... Неожиданно прямо из дрожащего «тела», раздвинув щупальца, проступил жуткий, метровой высоты, лик. Отупевший от происходящего, гляжу на этот ужас, дикую пародию на человеческое лицо, какую-то помесь человеческой головы и мантии спрута – раздутое искажённое лицо с узкими щелями на том месте, где у людей находятся глаза.

Щели раскрылись вдруг, лопнули слизистые плёнки на веках. Мой взгляд встретился со взглядом слепых, мутных, словно варёных, глаз. В них не было жизни. Взгляд древнего, лишённого эмоций, безразличного к любым страстям и страданиям Низших, гиганта. Так смотрит мертвец. Я сразу ощутил в нём могучий интеллект – непостижимый для нас, потусторонний, запредельный. Надо мной нависло существо, обладающее разумом измерения неизмеримо выше нашего... Загробного измерения... Преисподней — именно того мира, это отчётливо читалось в его взгляде... Он смотрел на меня, точнее внутрь меня, насквозь просвечивая тело и мозг. Я же, не меняя позы, быстро отвёл взгляд, вновь уставившись во тьму перед собой. Нельзя... Нельзя смотреть. Кричать, шевелиться, дёргаться... лежи... считай секунды... десять.. одиннадцать, двенадцать, четырнад.. тьфу!: трин...

Вдруг ледяная волна огладила голову... Ком встал в горле. Волна прошла по волосам,  я почувствовал, как что-то зашевелилось внутри, в голове. Голову обожгло жуткой болью, ещё немного и она разорвётся. Дёрнулся было, но тело не слушалось, меня парализовало. Яркая вспышка, беспамятство, оглушительный раздирающий перепонки визг {шум}, вспышки вновь, звёзды, жуткие символы и знаки, {шум}{шум}{шум!} кровь... вспышки, тьма, водоворот, вспышки, тьма...

...лежал, зажмурившись... и ждал... ждал... что-то тёплое текло по лицу, затекало в рот, солёное... вдруг осознал, что в  я каюте один. И я жив... жив!  ЖИВОЙ...
Сколько времени я так лежу? В темноте, ощущая пустоту внутри, упиваясь ей. Вот, выходит, что переживают умирающие... Кажется, носом идёт кровь. Сворачиваясь, она стягивает кожу над губой и на щеке. Почему? Как так? Чем я лучше... или хуже?
В дверь постучали. В открывшийся проём просунул голову Толик и поинтересовался какого ... я не подымаюсь его менять.  Испугался моего вида.  Исчез. Сколько же я проспал? В этой темноте невозможно понять какое сейчас время суток. Судорожно нащупал телефон – боль иголками пронзила руку – онемела –  не включался. Но ведь вечером я зарядил телефон. Потянулся, встал, Меня повело в сторону, навалился спиной на койку. Постоял, ожидая окончания головокружения. Натянул брюки, свитер, нащупал ногой обувь, схватил со стола зарядку и неспешно вышел в коридор.
Хронометр на мостике показывал без двух четыре. Всё нормально, успел, что он нервничает? Михаил глянул на меня, в тот момент, когда я пытался всунуть в розетку штекер зарядки и оторопел.

Роман, что случилось? – спросил встревоженный старпом – У тебя лицо в крови.

Я дотронулся до щеки. Чёрт – забыл! Выбежал  в гальюн, глянул в зеркало. Вся нижняя часть от носа до подбородка была покрыта засохшей багровой коркой, кровь запеклась на ухе и шее, на футболке запачкан ворот. Я наскоро умылся.

– Что у тебя произошло? – не отставал встревоженный старпом.

Да сам не знаю, Михаил – ответил полуправдиво – что-то произошло ночью, пока я спал, сам не понял, что – помолчал и добавил: почудилось  что-то. Плохо стало.
Ну ты смотри, аккуратней...
Да, стараюсь. Ты тоже аккуратней будь – зачем-то добавил я. Зачем добавил?! – Тьфу!

Окончательно ставший безучастным после этого события ко всему на борту, стоя вахту, после неё, вновь и вновь я прокручивал в голове случившееся. Вот значит, как ОНИ выглядят... Спать после вахты даже мысли не возникало, в каюте находиться не было никакой мочи, отрешённый, шатался я по судну, стараясь не остаться в одиночестве. Почти всё вечернее время просиживал у боцмана, честно признавшись ему, что боюсь быть один. Боцман не возражал. Ему тоже не по себе было по вечерам. Так и сидели, Игорь играл на ноуте, я смотрел. Иногда заглядывал Толик, молча садился рядом и тоже смотрел на игру. Расходились поздно, когда уже слипались глаза.

Лёжа в постели я по секундам восстанавливал пережитое. Я ведь увидел Его... Мне не давал покоя вопрос чем было это – чудесным спасением, либо всего лишь отсрочкой перед неминуемым жутким концом...

Очередной вечер. Сижу у Игоря. Пялюсь в монитор и ощущаю вдруг, как от переборки потянуло холодом. Иллюминатор что ли открыли... Игорь как раз закончил  уровень, как ОНО появилось, внезапно, за спиной, мгновенно отрезая нас от всего мира. Я мгновенно сообразил. Всё оборвалось внутри. Ну вот теперь точно всё – пронеслось в опустевшей голове – сейчас... Оно надвигается, нависает над нами, давит чудовищным мертвящим полем, заполняя пространство каюты. Мозг лихорадочно работал, ища спасение. Я заметил, как напрягся боцман, как расширились его глаза. Ох, чёрт, сейчас он дёрнется, вскочит и угробит нас... мы погибнем... Да не дёргайся! Да сиди ты!!! – Игорь дёрнулся, я успел резким движением ухватить его локоть, процедил сквозь стиснутые зубы не меняя позы: – за-мри...  жить хочешь... сто-ой... не-ше-ве-лись.... – я ощущал, как незримая холодная рука шевелит на голове  волосы, ошупывает внутренности ледяное щупальце. Как же холодно... мама... На боцмана не смотрю, чувствую, как крупной дрожью бъётся его рука. Стало не хватать воздуха... В глазах запрыгали чёрные точки, донеслось неразборчивое потустороннее бормотание... Терпеть больше нет сил, я  куда-то начал падать, сейчас... не выдержу... Игорь... держись... миленький, стой...

И тут появился звук. Словно пробка из бутылки вылетела. Преграда, отделившая нас от мира, лопнула. Всё, кончилось. В каюте только мы двое. Я заторможено посмотрел на Игоря. Тот сидел, боясь пошевелиться, распахнув рот и пялился в переборку. Экран ноутбука был чёрным – выключился. Я глубоко вздохнул. Сердце болезненно дёргалось в груди, утихая. Вот так. Вот... так. Я спас себя. И его...

Боцман, выйдя из оцепенения, ещё не понимая, бросил на меня дикий взгляд.

Что это было? - прохрипел он,  на автомате потирая руку, которую я сжимал.
Оно и было, Игорь – я сам ещё не полностью оправившись, посмотрел прямо в глаза и добавил: – с днём рождения!
Так это то, что...
Да, – выпалил я – Да – то, что их убило. И мы с тобой тоже в морозилке бы лежали, если кто-то бы  из нас дёрнулся.

С меня  достаточно, я  измотан полностью, никаких сил уже не осталось. Поднялся, на ватных ногах выполз в коридор, опираясь о переборку, махнув, не оборачиваясь, боцману, всё ещё сидящему в той же позе с рукой на мышке, ввалился в каюту и, скинув ботинки, рухнул на койку. Полежал какое-то время неподвижно – сердце ещё болезненно ныло – затем всё так же лёжа стянул непослушными руками джинсы и, накрывшись одеялом, закрыл отяжелевшие веки.

Почему Оно перестало убивать? Насытилось? Нет, не верится. Может просто не надо его провоцировать было? Была ведь какая-то логика в происходящем; временами казалось, что я нащупал правильное направление мысли, почти понял... Единственное, в чём я был уверен практически на сто процентов: состоялся контакт с потусторонним миром. Загробный ли это мир, границу которого пересекли мы, будучи живыми, либо параллельное измерение, в определённой точке соприкоснувшееся с нашим, либо и то и другое вместе взятое – этого я не знал. Одно стало понятно – граница между нашим миром и тем очень тонка. И ОНИ эту границу могут легко преодолевать. При желании...

По инициативе комсостава состоялось очередное собрание. Боцман тоже присутствовал. Расселись на диванчике в штурманской и стали обсуждать. Ничего конкретного, конечно же, не решили, я лишь порекомендовал, не давая при этом никаких гарантий, в случае «контакта» замирать и не провоцировать Его. К рекомендации отнеслись со всей серьёзностью.

Рейс продолжался. Осень вступала в свои права, принеся ненастную погоду. Постоянно накрапывал дождь, резкие порывы ветра трепали брезенты на лебёдках,   из неплотно задраенных ставней то и дело доносились гудение и свист.
Игоря после произошедшего я долго не встречал. Постоянно он пропадал где-то, каюта была была закрыта на ключ. На третий день вечером боцман появился на пороге моей каюты. Я сидел на единственном своём стуле в углу, погружённый в раздумья. Игорь постоял, глядя рассеянным взглядом куда-то поверх моей головы и тихо сказал: спасибо за... –  он замялся.

Всё нормально, Игорь. Спаслись мы –  поднявшись со стула, протянул руку, он крепко сжал её.

...по настоящему тёплый день, дождались, вторая половина июля уже идёт. Солнце заливает прозрачным соломенным светом улицы. Спешу в сторону Троицкого, забыв, правда, куда мне было надо. Вышел на проспект. Как-то непривычно он выглядит, я уже и позабыл. Слишком широкий что ли, словно столичный, уходит далеко в стороны, плавно загибаясь. Да, вспомнил, он сейчас напоминал проспект в Минске, где с Е.  тогда в отпуске были...

Ребята ждали в тени огромного здания. Поприветствовали друг друга и отправились куда глаза глядят. Парни шутили, слушал их вполуха, что-то отвлекало, не давало полностью расслабиться. С момента, как вышел на проспект, обстановка вокруг изменилось. Недоброе возникло рядом, узнало меня... В конце концов я не выдержал и встал как вкопанный посреди тротуара. В этот момент все люди исчезли вдруг, я оказался один в огромном, залитом летним солнцем городе. И перестало греть Солнце...  Заструилась меж домов невидимая река холода. Спиной ощутил присутствие этого... этой... Медленно обернулся. И узнал... Больничный городок... он же на проспекте, там, за пару кварталов отсюда. Там ЭТА дверь с круглым глазком, зал, лифт... И ОНО... уже поднялось оттуда... ОН вышел на поверхность, явился в этот мир, явился среди дня. ОН поднимался, вздымался, распухал над городом, выискивая меня... От летнего тепла не осталось и следа, проспект заливало волнами холода... Солнце исчезло в белесой...

...проснулся словно от толчка. Сосредоточенно оделся и вышел в постоянно освещённый коридор. Стояла непонятная, ватная, давящая на нервы тишина. Я был как во сне, только сон не мог быть настолько чётким и ясным, таким реалистичным. Туго соображая, двинулся по пустынному коридору, дошёл до трапа, ступил на стёртые ступени. Прошёл одну палубу, вторую третью... восьмую... Спуск как-то затянулся, слишком уж долго он длится. Палубы сменяли друг друга, абсолютно одинаковые, везде один и тот же багровый ковролин, одинаковое тусклое освещение. Коридоры терялись во мраке. Наваждение какое-то – у судна не может быть столько палуб! Это же не круизный лайнер. Да и лайнеров таких  нет... Но я ведь не сплю – вполне отчётливо ощущаю окружающее – протягиваю руку и касаюсь переборки. Ладонью ощущаю холод пластика. Или всё-таки это сон такой? Чёрт!

Погрузился уже, наверное, на километр в судовые недра, и тут трап неожиданно закончился. Я стоял у ржавой переборки с пятнами оставшейся кое-где выцветшей жёлтой краски. Тут совсем темно, отсек едва освещается падающими сверху багровым отсветом. Уходящая вверх шахта трапа кажется бесконечной. Справа темнеет провал коридора. Направляюсь туда. Широкий коридор убегает далеко в глубины неведомой палубы и теряется во мраке. Всюду мусор, наваленные обломки каких-то сварных конструкций. И песок, бледно-желтый, почти серый, непонятно откуда взявшийся здесь песок, узкой дорожкой тянется посередине. Я присел на корточки, тронул песок кончиками пальцев. Взял немного, растёр в ладони. Мелкий, слипшийся от влаги песок. От него исходил слабый запах морских водорослей и плесени. Я выпрямился, отряхивая руки о штанины, осмотрелся.

Порождая эхо по коридору разносились ритмичные, приглушенные расстоянием звуки ударов. Похоже было что в отдалении долбит исполинский паровой молот. Повинуясь ритму, двинулся на звук. Бреду по этому мистическому коридору, казалось, не меньше часа, наконец, добрался до поворота. Коридор и не думает заканчиваться, уходя дальше. Продолжаю шагать в направлении звуков. Проклятье с этими коридорами! Всюду одни утопающие во мраке коридоры. Точь-в-точь типичный экзистенциальный роман очередного графомана-самоучки. Не знаю сколько ещё я шёл,  но в какой-то момент коридор, повернув, упёрся во внушительных размеров дверь шлюза. Из шлюза бежал в противоположных направлениях новый коридор.

Иду влево. Петляя по поворотам, прошёл метров двести и замер, поражённый открывшимся за поворотом видом – коридор выходил в залитую светом знакомую раздевалку, распахнутая дверь душевой, а за ней колышется чернь необъятного университетского бассейна. До слуха долетел многократно отражённый от стали переборок плеск тяжёлых волн. Тьфу ты! – сон это или нет?! Между пальцами всё ещё чувствовались застрявшие в складках песчинки – какой, к чёрту сон! Я попятился, встревоженный. Нечего там делать, не хватало ещё  опять с НИМ повстречаться... Вернулся в тамбур. Где я, чёрт возьми? Куда попал? Ладно, не паникуй – сказал я себе вслух. По идее надо бежать назад, лезть наверх, на свою палубу, но я почему-то поступил ровно наоборот, монотонный гул звал, манил идти дальше, вглубь заброшенных отсеков, я не в состоянии сопротивляться этому зову... Переступил высокий комингс, новый коридор... те же широкие проёмы, ведущие  в неведомые отсеки...

Песка под ногами стало больше, местами он уже полностью скрывал палубное железо. Скрипя на песке подошвами старых ботинок, отмечаю на автомате, что удары молота становятся всё громче. Вдобавок снова появилось какое-то бормотание неразборчивое, тихое, практически шёпот. Творилась совсем уж какая-то несносная жуть. Словно вступал в преддверие преисподней, обрамлённой ржавым железным пологом.

Я шагал по неведомым помещениям без остановки, переходя из отсека в отсек. Завернув в очередной оказался в узком зале, очень высоком – переборки здесь вздымались вверх метров на шесть. Трюм что-ли... Палуба полностью скрыта под барханами песка, песок пересыпался за комингс. Из-под ребристого потолка сквозь рваные зевы сгнивших трубопроводов лилась, исчезая в песке, ржавая вода. Шёпот стал громче. Справа, в овальном провале люка я разглядел ещё один отсек, занесённый таким же мокрым песком. Туда. В этом отсеке те же прогнившие трубы, отовсюду льются потоки ржавой воды. Передо мной ещё один проход, иду дальше. Следующий трюм, прошёл, повернул, снова проход, переступил комингс и замер, одной ногой ступив...

Этот отсек был огромен, дальних углов вообще видно не было. Палуба практически полностью покрыта водой, по переборкам подымаются из воды песчаные горы, изрыгают мутные потоки горловины изуродованных ржавчиной полуметровой толщины труб. В этой залившей палубу мути без остановки копошились мерзкого вида мелкие твари, насекомые, ракообразные, трепыхались моллюски. Вот оно, дно, – подумалось. Удары огромного молота, разлетаясь многократным эхом, оглушали. Стою в воде и вижу, как из проёма метрах в пяти от меня, входит в отсек, и, ковыляет, разгоняя круги по воде в направлении меня странной походкой паралитика, неизвестный. На тощем теле лохмотьями висит истлевшая спецовка. Вот он доковылял до островка песка в центре отсека, оставляя на нём мокрые следы, остановился, замер вполоборота ко мне. Удары молота прекратились вдруг, в тишине слышалось лишь журчание льющей из труб воды да нервный стук сердца у меня в груди. Всё замерло.

В следующий момент моё тело захватила чуждая сила, она повлекла меня к незнакомцу; механически, против моей воли переступали онемевшие ноги, давя подошвами мерзкую живность, шаг за шагом медленно сокращая расстояние между мной и незнакомцем. Я запаниковал. Что происходит?! Вдруг дошло – это же Он... шептал! Он шептал... Оборачивается... Я увидел... лицо... темно... -серое, закрытые глаза, лицо мёртвого, утопленника... Это... труп! Пошатнувшись, чуть не упав в воду, я остновился метрах в двух от него, всё ещё не в состоянии пошевелиться. Мёртвые веки раскрылись... Окружающая действительность дёрнулась, задрожала, пошатнувшись, в глазах потемнело, резкий звон в ушах... вернулось ясное зрение... Мне в лицо смотрели два желтоватых бельма без зрачков и радужки – мертвец уставился прямо на меня. Он был слеп, но смотрел... в глаза... Он вышел Оттуда... нашёл... меня... Стоя вблизи от него я ощущал исходящий от разлагающегося тела тошнотворный гнилостный запах. Замутило. Гниющие уста раскрылись. Сквозь струйки побежавшей из его рта бурой жидкости, донёсся ЗОВ:

Пойдём со мной!

Я похолодел. Голос прозвучал не из истлевшей груди, он донёсся прямиком из мрачных недр, уходящих Туда, переходящих в Загробные Бездны. И одновременно голос принадлежал Ему... Не отводя жуткого, замогильного своего взгляда, повторил он громогласно, оглушая меня, приказ:

ПОЙДЁМ СО МНООЙ!!!

Этот зов, многократно усиленный завибрировавшей вдруг сталью переборок, понёсся, порождая жуткое эхо, по отсекам. Побежала по воде  зыбь. Из прохода, откуда вышел мертвец, выплеснулась вдруг белёсая волна, вторая, целые потоки грязной затхлой жидкости ворвались в отсек; из труб, из щелей переборок захлестали  упругие струи, вода пошла отовсюду, скрывая песчаные дюны, медленно топя трюм.

Изо рта трупа всё ещё сочилась гниль, взгляд мутных бельм подавлял моё сознание, тянул во мрак... Тьма могилы, замогильная Бездна смотрела на меня... А вода поднялась уже до колен. Голос лишал воли, выкручивал тело... Сопротивляться ему не было уже никаких сил, я терял остатки сознания, сам становясь мертвецом... тело холодело буквально за секунды, жизнь утекала из него... голову сдавило стальными тисками, в ушах нестерпимо заорал вой перегруженных звуковых каналов; мозг сейчас вскипит и лопнет... разорвёт череп... Ннннн....
ееееет!...

...лопнуло громко... оглушило.... тихий звон... справа... слева.. …тёплоё потекло из уха...

…..рванулся ….оступился… спиной вперёд ушёл в воду... ...заглотнул тошнотворную жижу, судорожно повернулся, упёрся ладонями в скизкую донную муть, подтянул колени к подбородку, вскинул, вынырнув, разрывающуюся на части голову над водой, кашляя, со спазмами захватал широко разинутым ртом гнилостный воздух. Вырвало горечью. Схватившись за раскалывающуюся от боли голову, закричал, пошатываясь, с трудом поднялся на ноги, пошатнулся, чуть не свалившись в бурлящий водяной хаос снова. Постоял пару секунд, борясь с головокружением, пережидая острую боль, и, шатаясь, ринулся на непослушных ногах прочь, подальше от монстра. Переползая через комингс, краем глаза увидел Его. Утопленник стоял, неподвижный, на одном месте, бельма глядели невидяще поверх меня. Вода бурлила, подымаясь по его ногам, скрывая гниющий торс. Быстро, как мог, шатающийся, я брёл прочь, пытаясь не свалиться в воду под напором прибывающих потоков, перепрыгивал неуклюже через комингсы, ища выход, спешил к трапу, наверх, а в голове всё время с болью отдавалось, усиленное, отражённое: «Пойдём... Пойдёёёёооом»! ООООМММ!

Вот он! – вроде нужный коридор. Вода прибывает, скоро придётся плыть – что это впереди? – гробы! – ужас... Посреди коридора качались в воде ветхие домовины, отсыревшие, сгнившие в труху доски, в воде тряпичными куклами плавают трупы, лениво поводя распухшими конечностями, раскрывая и закрывая искажённые тленом рты. Надо пробираться через них... Стараясь не смотреть, задерживая дыхание, отталкивая от себя остро пахнущие двигающиеся и, кажется, живущие, останки, сжав челюсти, задирая повыше голову, пытаясь не заглотить воду, полудобрёл-полудогрёб до трапа, ступил, запнувшись, чуть не улетев назад в воду, судорожно ухватившись в падении за перила, за пропадающие в воде ступени пополз, извиваясь червяком, наверх...

...падал на трапах, отдыхал во тьме пролётов, закрыв глаза, задыхаясь, весь мокрый, не в силах даже заглянуть в неведомые проходы, мимо которых я полз...
…брёл, прыгал, ковылял, спотыкаясь, дальше, дальше, наверх. Вода бешено крутящимися потоками неотступно подымалась снизу, поглощая ступень за ступенью. Сердце бешено колотилось в груди… Ну же – сколько ещё?!

...на очередном пролёте выпал с надрывным стоном в коридор и затих, обессиленый, уткнувшись в согнутые руки лицом...

Кажется, я уснул. Разбудил глухой шум. Открыл глаза, вокруг темно. Где я? Смутно виднеется во мраке железный квадрат какой-то горловины... Как здесь  очутился? Это... коффердам? С леденящим ужасом осознавая, что замурован в удалённом закрытом отсеке, дико закричав «Людиии!» я кинулся кулаками на переборку, намереваясь долбиться в неё изо всех сил и... ...кулаки пролетели насквозь, ударившись лбом я уткнулся предплечьем о... стол?! Замер, недоверчиво осмотрелся. Квадрат иллюминатора, стойка койки... Я же в каюте своей! В изнеможении откидываюсь на койку. Ааа... Я в каюте, господи! Какой к чёрту, отсек, какая горловина? Я в своей каюте. Лежу, оживая. Сердце стучит. Принять каюту за отсек  закрытый... Чёрт-ти что!

Рука машинально гладит одеяло. Так, минутку... Я на одеяле лежу. В одежде. Но ведь спал я как всегда – ПОД одеялом. Раздетый. ВСПОМНИЛ... По спине пополз холодок.  Всё  же сон или нет? Резко сел, соображая. Коридоры, спуск, ОН... Я пришёл в себя в каюте, на койке.. Я лунатил? В одежде? Включил свет, проморгался и обомлел, схватившись за рукава спецовки,  бывшей на мне, медленно провёл рукой по груди, коснулся брюк... Одежда была влажной, на ковролине следы ботинок... сырых...

Испуганный, скатился с койки, разделся догола, переоделся в сухое, подобрав упавшее одеяло, осел на постель. Жутко было сидеть вот так. На щеке что-то мешает. Схватился рукой, провёл, поднёс к глазам. Бурое. Подскочил к зеркалу, включил свет – на щеке засохший кровавый след, идущий от уха. Опять кровь. Торопливо вымыл лицо, вытерся смятым полотенцем и осел на койку, молчаливый. Так и сидел, не двигаясь. И на вахте был молчалив, пялился в иллюминатор.

Кто он? Тот же что и то, спрутообразное? Или их ТАМ много? Зачем звал меня? И куда? В могилу? Иное измерение... смерти.. пугающий тоскливый мир,  врата которого распахиваются ли у ложа умирающего, на полях ли брани, омытых кровью павших, или в ночном мраке палат хосписа, реанимационных, в тиши моргов... ТУДА обычно падают с последним выдохом. Мы же умудрились попасть в этот мир вот так, in vito, пройдя барьер будучи живыми... И, что теперь? Возникшая флуктуация рассосётся, восстановится нарушенное равновесие, судно вынырнет в обычное, наше измерение. С мёртвым экипажем. Летучий голландец... Пришло осознание, что нам уже не выжить, мы среди мёртвых. Теперь остаётся лишь дойти до финала...

В какой-то момент окружение стало совсем жутким. Атмосфера на борту физически изменилась, сама реальность исказилась, мутировала под воздействием инфернального излучения – так мне казалось. Даже свет стал другим, судовые помещения незаметно в какой-то момент погрузились в мрачный, багрового оттенка, сумрак. Словно пьяный шатался я в те дни по судну, не осознавая уже чётко, где нахожусь, бродил по полутёмным мрачным коридорам, глядел в каюты, где в ожидании своей участи жались по углам бледные, перепуганные насмерть тени членов экипажа. Грань между реальностью и страшным бредовым сном стиралась окончательно.

Те, кто, как и я не могли вынести плена пространств кают, коротали эти скорбные часы в салоне либо надолго задерживались в местах несения вахты, создавая видимость несения её, по сути, живя там. Кто-то вообще не выходил на смену, топя страх в алкоголе. Тогда становилось совсем тяжело. Василий днями валялся на койке у себя, выкрикивая в алкогольном угаре нечленораздельные проклятья, посылая всё и всех куда подальше. Я почему-то был уверен, что он следующий. Девчонки просто ревели на койках у себя в каюте без остановки. В конце концов я тоже сдался, заперся в каюте и сидел,  качаясь в подавленном состоянии при свете ночника на излюбленном своём жёстком стуле под задёрнутым занавеской иллюминатором, ожидая конца.

Периодически что-то стало пробиваться по общесудовой связи, голоса какие-то, пугающие отдалённые стоны, крики, от которых я вздрагивал, словно где-то терзали неведомых несчастных; наводил жуть неожиданный скрип, протяжный скрежет судового железа. В какой-то момент связь просто отключили, но звуки тем не менее продолжали время от времени разноситься по палубам. Рации тоже в самые неожиданные моменты стали транслировать искажённые помехами тревожные всхлипы, причитания, невнятные мольбы, шёпот. Выносить эти звуки было  невозможно.
Страх проник в каждого. Продовольствия и воды осталось от силы на неделю-две, была введена жёсткая экономия. Повар готовила через раз, да и ел мало кто. То тут, то там людям мерещились (мерещились ли?) черти, демоны, мертвецы. Пить начали поголовно. Начальник экспедиции со стармехом скрывались у мастера в капитанской каюте.

Ко «снам» я уже привык, воспринимая их как неотъемлемую часть творившегося на борту кошмара. Сказать больше, я уже стал принимать эти сновидения как своеобразное продолжение реальности, ведь по сути они мало чем отличались от творящегося в периоды бодрствования безумия. Да и реальность в свою очередь с каждым днём всё сильнее искажалась, походя уже на бред психически больного. Одним словом, страшный сон стал реальностью.

Только уснул, как меня разбудил шум в коридоре. Я спрыгнул с койки, замерев, напряжённо вслушиваясь. Что-то происходило за дверью. Тихо приблизился к двери, осторожно выглянул. В конце коридора, нелепо размахивая руками, долбился в дверь шлюпочной палубы второй помощник. Голова его болталась из стороны в сторону как у тряпичной куклы. Вот он наткнулся на ручку, начал судорожно дёргать её. Не думая ни минуты, в трусах и майке рванулся к нему. Подбежал, схватил за плечо. Голова Алексея запрокинулась, пустой невидящий взгляд скользнул мимо меня, не заметив. Штурман, скидывая мои руки, рвался наружу, на открытую палубу. Там что-то выло и стонало, языки  тумана тянулись на палубу, сквозь приоткрытую щель просачиваясь уже в коридор. Обнажённые ступни свело от жуткого холода. Я вцепился в Алексея и затряс что было силы, громко заорав, выплёскивая с криком всё, что накопилось у меня внутри за эти дни.

Алексей затих  вдруг, во взгляде появилась осмысленность, обессиленный, съехал  он на палубу. Преодолевая необъяснимое сопротивление, превозмогая боль в замерзающих ногах я рывком захлопнул раскрытую наружу дверь и медленно опустился на ковёр рядом с Алексеем. Раскрылась дверь ближайшей каюты, в коридор высунулся боцман, уставился на нас. Штурман поводил головой, ошеломлённо осматриваясь, наконец сфокусировал взгляд на мне. Видно было, как он пытается осознать, что с ним произошло.

Что случилось? – спросил  меня охрипшим голосом.
– Я не знаю. Вышел на шум, смотрю – ты в дверь колотишься, в невменяемом состоянии, наружу пытаешься выйти.
Да... – ответил второй, помолчав. Попытался встать. Я помог подняться, махнув Игорю рукой, довёл до каюты. Уже войдя к себе, более-менее отошедший от шока, Алексей повернулся ко мне:
Роман...
Да, Алексей, всё ок, не благодари, отдыхай, ложись, на вахту тебе скоро (какая там, к чёрту, вахта!)

Ещё до не оправившийся штурман повалился в койку. Я закрыл за собой дверь каюты и вернулся к себе, улёгся, накрыв замёрзшие ноги одеялом. Всех спасаю...  Почему я?  Сквозь шум двигателя слух улавливал едва слышное бормотание, потусторонний шёпот. Штормит. Сквозь невидимую щель заупокойно завывал ветер. Чёртова качка. Укрылся с головой, отгородившись от всего этого и попытался уснуть. Кажется, по углам каюты бегает багровое зарево. Мы трупы...

...стоя у школьного стадиона рядом с домом. На месте футбольного поля колышется неглубокий котлован, заполненный водой. Как был, в джинсах и рубашке, зачем-то лезу в прозрачную воду, очень тёплую, почти горячую. Залез, приткнулся спиной к ровно срезанному суглинистому краю. И тут ощутил рядом чьё-то присутствие. Открыл глаза и оторопел, брезгливо сжавшись: котлован  был заполнен огромными, почти с полметра длиной, вяло шевелящимися в толще воды какими-то полупрозрачными моллюсками, полуживыми, напоминающими исхудавших каракатиц со множеством длинных узких щупалец. Каракатицы одновременно, как по команде уставились вдруг на меня, взгляд больших разумных, похожих на человеческие, глаз был печален и тосклив. Над водой парил туман, тошнотворно и остро пахнущий уже знакомым запахом варёных моллюсков. Не в силах выносить это отталкивающее соседство, барахтаясь среди упругих слизких тел, оскальзываясь на податливом глинозёме, кое-как выбираюсь из кишащего головоногими бассейна. Бросаюсь прочь, торопясь скрыться от удушающей волны зловония. Вслед мне несётся поднявшийся над котлованом заунывный, тягучий, полный печали, вой сотен живых резонаторных мешков.

Добегаю до древнего каменного лабаза, запрыгиваю на ходу на прислонённую к  каменной стене грубо сколоченную, поседевшую от времени лестницу, забираюсь наверх. Встаю во весь рост и осматриваюсь, переводя дух. На той стороне, за садом приютился старый дом белого кирпича,  наполовину обшитый окрашенными жёлтыми досками, такой знакомый и родной для меня дом деда и бабушки, где прошло детство матери, а затем детство её детей. А окрест, там, дальше и всюду открывается бескрайний, освящённый лучами усталого светила простор, уже ложится на дальние луга таинственный, сулящий много-много неизведанного на жизненном пути, вечерний туман и уж совсем вдали, в высоком, начинающем набирать ночную синеву, небе, на глазах вдруг зажглась первая вечерняя звезда. Я был в мире детства, на родине мамы, покой и тихая радость вливались в моё существо отовсюду: из этого бесконечного простора, с лугов, с глубокого, ВЕЧНОГО, вечереющего августовского неба...

...прервал сон. Я вновь на борту, всё глубже вязнущем в пучинах безнадёжности, бездне ползучего кошмарного безумия. Без каких-либо эмоций подымаюсь с койки, одеваюсь, тащусь на мостик. Сидит в углу старпом, безразличный ко всему. Идём самым малым ходом. Авторулевой нехотя, разбалтывая курс, словно тоже устал от всего,  ведёт нас в неизвестность.
Словно угадывая мысли, Михаил монотонным голосом изрекает:

- Ну как бы и всё. Топлива на пару дней, потом вырубимся. Завтра глушим машину, соляру пускаем только на генератор.
Приплыли – боромочу, рассматривая иллюминатор.
Приплыли – вторит мне старпом.

Молчим. Каждый понимает, что ждёт впереди. На третьем часу вахты что-то произошло. Вначале я не понял что, тупым мутным взглядом глядя из-под штурвала. Что-то происходило там, впереди... Что-то блеснуло на баке. Присмотрелся. Блеск не пропадал. Что это? Не понимая ещё, сверлил взглядом место, где среди клубящегося мрака мерцала какая-то точка. И тут дошло... Звезда! Утренняя звезда, сияющая сквозь Стену. Я не мог поверить в то, что вижу это, я не дышал, я... БОЯЛСЯ поверить в... И вдруг яркий сноп света распорол черную пелену надвое. Стена...  расходится! Я смотрел, не шевелясь, широко раскрытыми глазами на это великолепие, я уже забыл, как выглядит день...
 
Михаил! – заорал я диким голосом – старпом подпрыгнул, чуть не улетев со стула, разбуженный, непонимающе уставился на меня.

В этот момент рассветный розовый свет залил рубку, ослепив нас. В тишине неожиданно резко пискнул радар. Вытирая рукавом спецовки выступившие на глазах слёзы, словно ребенок я глядел на этот свет и рыдал от давящих чувств. Михаил, ошалевший от радости, матерясь, налетел на меня, сгрёб в охапку, чуть не свалив на палубу, поцеловал в ухо, отпустил, наконец, повернулся к навигации. По мятым небритым щекам  его тоже текли слёзы, он даже не замечал их. Мы вырвались, мы выжили, мы вернёмся домой, к семьям, к жизни. Экспедиция окончена.

Над пароходом Вставал Рассвет. Стена таяла на глазах, растворяясь в бледном небе арктического утра, сменяясь нежной утренней дымкой, исчезая без следа. На борту поднялась дикая суета. С боцманом и старпомом выволокли на крыло радиобуй, перекинули через леер и сбросили за борт; активированный АРБ принялся слать SOS  всей Земле. Радист, мужчина в возрасте, как мальчик, восторженно вертел ручки своей радиостанции, вызывая без разбора все береговые службы и суда в радиусе радиослышимости. Радостно матерясь наладили навигацию. Выяснили, что пароход очутился далеко на севере за 70 параллелью, тут и там покачивались в воде  полузатопленные крупные многолетние льдины, пришлось лавировать. Топлива было в обрез, но никого теперь это не волновало – к нам уже шли спасательные суда.

...Я лежу на койке, каюта тонет в нормальном теперь вечернем мраке арктических широт. Меня даже не интересует, который час. Вахту отстоял, поел и хорошо. Скоро дома буду. Эйфория от окончания плена Стены ушла, вновь погружаюсь в раздумья. Три раза, выходит, избежал я смерти. И встреча эта в недрах потустороннего судна с кем – с посланником? – может быть оказалась судьбоносной для всех на борту.

И уже позднее, на берегу, пришла навязчивая мысль о том, что тогда, там я ведь сыграл какую-то ключевую, непонятную для меня роль, явившись своего рода проводником между ТЕМ измерением и миром ЖИВЫХ; мысль эта долго не давала покоя... Не могу сказать, откуда взялась такая уверенность, но я точно знал: плен Стены закончился именно после той встречи в потустороннем трюме. Впрочем, нельзя исключить и то, что произошедшее явилось всего лишь совпадением, и лишь благодаря стечению обстоятельств я смог вырваться из той ловушки и тело моё не лежит сейчас в морозильной камере... Я не был готов пойти с Ним...

...и было – завершил свой рассказ.
Даа... удивительно... – отозвался сосед из темноты. – невероятно! Сколько вам пришлось испытать в экспедиции...
Ну да. Главное то, что живы остались, домой вернулись.
А вы после этого ходили ещё в экспедиции?
Ой, нет. – усмехнулся – после этого я, да почти все, не я один, списались на берег. Наверно, навсегда... – ответил я задумчиво.

Разумеется, я не всё из этого рассказал ему. Я вообще никому многое не сообщал, слишком жутко было это, да и к тому же, всё равно никто не поверил бы.

IV
Второй час ночи. Поезд мчит на полной скорости. Сосед давно уже отвернулся к стенке и затих. Я же, возбуждённый воспоминаниями, спать не мог, поднялся, нащупал ногой тапочки и, стараясь не шуметь, вышел в пустующий коридор. За окнами всё та же непроглядная тьма.

Горящим лицом прикоснулся к холодному стеклу, закрыв глаза вслушался в мерный глухой стук колёс... Вспомнил вдруг соседа по старому дому... Глухой, одиноко живущий старик, с которым из всего мира тогда, живший до переезда в пятиэтажке «Восхода», общался только я. Он рассказывал, возбуждаясь от воспоминаний  о бурной молодости своей, работе таксистом, вспоминал прежнюю жизнь нашего с ним города. Я часто выходил на деревянное крыльцо с покосившимися перилами, когда на нём отдыхал старик, вместе мы стояли и дышали майским воздухом под ропот тополей. Он как то неожиданно для всех умер. Я не знал об этом, просто перестал встречать его на крыльце. Соседка по лестничной клетке спустя неделю сообщила о смерти. А через пару лет я переехал.

На новом месте в какой-то из дней стало остро недоставать тех бесед  на покосившемся, таком же, как старик, старом седом крыльце. Я вспомнил о нём в первый раз, проснувшись однажды ночью. И не мог уснуть. Меня ошарашила мысль –  уходят все те, кто был частью нашей жизни, частью самих нас, оставаясь лишь в памяти нашей. Памяти, тяжелеющей с каждым ушедшим, родным, с каждым прожитым десятком лет, скорбной Памяти лет минувших. Я ведь даже имени у него  не спросил, постояли вместе на крыльце раз шесть или около того и всё, но старик стал мне как родной... И тополя вырубают, сволочи, совсем мало их осталось. Раньше мой город утопал в тополях. И они шумели ясными белыми ночами...

В оконную щель врывается свежий ночной ветер. Все купе закрыты. Вагон спит. Буря воспоминаний утихла, я добрёл до конца коридора, вернулся в купе, в темноте вновь улёгся. Сыпил глухой стук, вынося сознание за пределы реальности...

….разбудило. Укрытый простынью лежу, соображая, что прервало сон на этот раз. Сквозь прорези вентиляции льётся из коридора на пол купе багровый свет. Что-то там происходит. Кто-то (что-то?!) приближается... остановилось за дверью... Я бросил взгляд на соседа и обмер, похолодев – тело с головой покрывала казённая санитарная простыня, вся в бурых пятнах. Из-под неё выглядывала, свесившись до пола, рука – омертвевшая, с почерневшими пальцами... И в других купе тела, скрытые такими же грязными простынями... ПРОДОЛЖАЕТСЯ...

С грохотом распахнулась дверь, в купе хлынул холодный грязный поток, в нос шибануло гнилью. Объятый ужасом вжался я в стену. В проходе стоит Он, шаряший по купе невидящими бельмами глаз. Вот бельма нашли меня, он ступаетт внутрь, мёртвые уста разверзаются. «Пойдём со мной!» – раздалось громогласное. Я зажмурился, оглушённый, закрылся руками, сжавшись под нависающим гниющими телом, заорал...

И вскочил с постели, проснувшийся, ошалело таращась во тьму. Болезненными спазмами трепыхалось сердце. Судорожно хватая ртом воздух, всё ещё не придя в себя, окинул взглядом купе. Было очень тихо. Поезд мирно стоял на очередном перегоне. Похрапывал, лёжа на боку, подложив руку под голову, сосед, белоснежно чистая  простыня сползла, обнажив заросшую густым волосом грудь. В стёклах очков на столике дрожит отблеск отражённого путевого прожектора. Все были живы.
…

Минут через пять поезд, дёрнувшись, двинулся. Тихо звякнула в стакане ложка, долетел издалека приглушённый гудок локомотива. Я лежу, укрывшись пахнущей свежестью простынёй и, глядя в неразличимый во тьме потолок, размышляю, перебирая в голове обрывки университетского курса зоологии, экологии, откопанную после рейса информацию о параллельных мирах, жизни после смерти, смерти клинической, смерти биологической, но, как и прежде, не могу найти ответа на мучающий меня вопрос. Впрочем, кое-до-чего я додумался. Я понял, что тот, иной мир, живущий по своим правилам, по своим, чуждым нам, живым, законам, с непостижимой для нас этикой...

 ...удалённый бесконечно, отгороженный от каждого живущего Чертой, за которой всё земное обрывается... и одновременно близкий, настолько близкий... буквально касающийся тела... Чувствуем же порой чьё-то присутствие рядом... …как внезапный порыв ледяного ветра ниоткуда летним вечером... и возникшее следом чувство неуютности...

Там, в аномалии я твёрдо убедился в существовании неведомой человеческому разуму Связи, связи, возникшей между мной и тем Неведомым, что пленило и мучало экипаж. Связь, контакт происходил главным образом в моменты, когда сознание спало,  когда зоны мозга, ответственные за мышление и анализ, не действовали.

Была выдвинута версия, принятая в качестве официальной, которая основывалась на, скажем так, рабочей, научной гипотезе. С ней меня  ознакомил один из членов комиссии, расследующей наш случай, неофициально, естественно. Суть гипотезы в общих чертах сводилась к тому, что рейс угодил в поток какого-то излучения, попал под воздействие мощного энергетического поля, схожего с магнитным, а может и вовсе неизвестного науке типа. Пятое измерение, не иначе.

Отдельные   события в гипотезу эту, конечно, укладываются. Всё объяснимо: это самое поле в этом «Полярном треугольнике» влияло на наш мозг и органы чувств, шире — на психику, вызывая описанные на этих страницах события. Не противоречат ей также моменты Контакта,  при которых воздействие это воспринималось мною как волна жуткого холода и  ощущение копания в моей голове; тот же самый страх беспричинный, эти сны...

Может быть и так. Но как к примеру объяснить полем этим то, что произошло с парнями? С третьим? Экспонтенциальный скачок излучения в локальном объёме до экстремальных, летальных значений...

Не один месяц рассуждал я на эту тему, оставив очередную попытку уснуть и, боясь потревожить сон домашних, сидящий перед монитором компьютера на кухне. Получается, если поле, поток этот, неизвестен науке, то почему оно, поле, не может быть, не может брать начало своё в иных, в свою очередь, неизвестных науке, сферах нашего (возможно, НЕ НАШЕГО) мира – из, ну, к примеру, параллельных пространств? Иных измерений? И почему измерением этим не быть, Преисподней?
Откуда-то ведь взялись в культуре человечества все эти бесы, демоны, черти... А может поле это на постоянной основе присутствует в непосредственной близости от неких космических объектов, скажем, тех же коллапсаров, вырываясь оттуда во Вселенную. И  почему бы в этом случае коллапсару не быть Входом в ТЕ измерения... загробные измерения? Из объятий Чёрной Дыры ведь тоже нельзя вернуться. И быть может данное поле возникает с определённой частотой во мраке тех же упомянутых выше моргов, распространяясь на часть секционных? Возникает в непосредственной близости от воздушных судов, непосредственно перед их неминуемой гибелью? Излучение Смерти... Кадаврическое Поле...

Скорее всего, думал я, отхлёбывая горячий чай, сидя поздно вечером дома у занавешенного окна,  ощущая, как тяжелеют веки, гипотеза  так и останется гипотезой. Потому что виновники этих возмущений нашего измерения не считают нас за достойных собеседников, да просто не обращают на нас внимания, как мы не обращаем внимание на воробьёв, копошащихся в пыли у дороги.  ОНИ, Хозяева Тех Пространств, стоящие в своём развитии на много ступеней выше нас, просто не задумываются над нашими переживаниями в момент ПЕРЕХОДА и в ожидании его. Что им за дело до чувств каких то «ПРИМИТИВОВ»?  Не задумываемся же мы в массе своей над чувствами свиней, движимых на убой? Этого всего мы не узнаем, живых свидетелей нет, до нас, членов экипажа того гидрографического судна, во всяком случае, не было – человечеству, стоящему в своём развитии на много ступеней ниже ИХ, ИМИ положено движение по дороге этой лишь в одном направлении...

И ещё... Мы боимся ИХ. Мы боимся ЕЁ... Ужас этот зашит в живом очень глубоко, записан в ДНК, в генах; Страх Смерти навечно отпечатался в наших животных инстинктах... каждое существо живущее – психически нормальное, конечно же – боится Её... Быть может, едва возникнув, только-только начав формироваться в сравнительно высокоорганизованные структуры, первые примитивные многоклеточные, трилобиты какие-нибудь, уже могли воспринимать идущее Оттуда зловещее излучение... И ужас перед излучением этим, выраженный изначально в виде примитивнейших таксисов и рефлексов, с миллионами лет эволюции перешёл в нас, высших животных и закрепился затем в сложных инстинктах выживания и продолжения рода... Давление жизни, бегущей прочь от... И не по этой ли причине мы испытывает сковывающий нас ужас, отупляющий, оказавшись на высоте, подходя к краю крыши  высокого здания, например... Может быть, полный ужаса, дикий взгляд человека в момент инсульта – страх смерти... страх ЗАГЛЯНУВШЕГО ТУДА? Ведь жизнь, сам процесс гомеостаза, по сути своей, есть ничто иное, как всё ускоряющийся, всё усложняющий траекторию свою бег от Страха...  Смерти... ...Хаоса...

Мы, экипаж судна повышенного ледового класса «Алексей Мишарин», попали ТУДА случайно, ошибочно, ПРЕЖДЕВРЕМЕННО. Заскочили вне очереди, не по сроку. Тем, кто встретил ЭТО с холодным спокойствием, подавив, ОТКЛЮЧИВ в критический момент древние свои инстинкты, удалось остаться живыми.

Правда есть одно «Но». Мы оставили ТАМ след...  И что будет дальше, никто из нас  не знает. Кто узнал, тот уже сказать не может,  живые их не слышат... И ОНО придёт, обязательно вернётся к нам, я убеждён в этом. Рано или поздно придёт к каждому из нас – к каждому, живущему в этом несчастном мире. Mors serta, hora inserta...

Поезд мчится сквозь ночь, увозя прочь спящих, бежит по узкой светящей во Вселенской Тьме линии, а за ним, из-за мрачного, цвета багровой плоти, края Неведомого, вздымается чёрной Стеной, нависает из миллионлетних глубин, бездн эпох, эоценов и палеозоев, простирая над миром живых чёрную траурную вуаль, абсолютное Ничто. Мы не спаслись, нет. Там, в Арктике была лишь отсрочка. Отсрочка для всех и каждого. Пойдём со Мной...

Архангельск 2022 – лето 2024 – февраль 2026.