Следователь Империи. Труп на Невском. Глава 1

Пролог
 
23 октября 1887 года. Невский проспект, 3 часа 17 минут ночи

Холод пришёл первым.

Ледяной ветер с Невы гнал по мостовой мокрый снег, цепляясь за полы шинелей. Керосиновые фонари на чугунных столбах мигали в тумане, размазывая свет по мокрому граниту. Под их тусклым сиянием лежал человек.

Не просто труп — развалина. Дворянин в изорванном сюртуке, шёлковый жилет разодран в клочья, золотая цепь часов вырвана с мясом. Кровь, чёрная в этом свете, растекалась по снегу причудливым узором — не случайным, а почти геометричным. Как будто кто-то вылил её с расчётом.

Урядник, дрожа от холода и водки, тыкал пальцем в рану на виске:
— Грабители. Сразу видать. Деньги забрали, золото… Дело ясное.

Но он не видел того, что видел бы другой.

Того, кто знал: кровоподтёки на шее — не от падения. Слишком ровные, парные, как от пальцев, сжимавших горло до хруста хрящей. Кто понял бы: рана на виске нанесена уже после смерти — посмертная имитация грабежа. Кто прочёл бы в позе тела не хаос, а ритуал: руки скрещены на груди не случайно, а с намерением. Почерк.

А главное — кто заметил бы осколок льда под ногтем мёртвого. Прозрачный, острый. Не с улицы. Из дома. Где стояли ледники.

Но таких людей в Петербурге 1887 года не было.

Ещё.

Урядник сплюнул в снег и закурил папиросу. Через час тело увезут в морг на Песках, бумаги подпишут «грабёж со смертельным исходом», дело положат в архив под грифом «закрыто». А убийца — тот, кто носил мундир и целовал руку государя — завтра снова выйдет на Невский.

Но в эту ночь что-то дрогнуло в ткани времени.

Где-то между вздохом и ударом колокола Спаса на Сенной, между прошлым и будущим, между отчаянием мёртвого и равнодушием живых — в туман шагнул человек, который умел читать молчание тел.

Он ещё не знал своего нового имени. Не знал, что его назовут Соколовым. Не знал, что завтра его представят градоначальнику как «помощника следователя из Москвы».

Но он уже видел то, чего не видел никто.

И в три часа семнадцать минут ночи 23 октября 1887 года, когда керосиновый фонарь вспыхнул в последний раз перед рассветом, следователь из будущего впервые взглянул на своё первое дело в Империи.

А убийца, не подозревая об опасности, поправил эполеты и зашагал прочь по заснеженному Невскому — в сторону Зимнего дворца.

Глава 1. Последнее дело двадцать первого века

Дождь шёл третий день. Серый, монотонный, питерский — такой, что стекает по стеклу кабинета не каплями, а сплошной плёнкой, стирая грань между небом и землёй. Следователь Соколов смотрел на Невский проспект сквозь запотевшее окно и думал, что даже в 2026 году город не изменился в главном: он по-прежнему умел делать людей одинокими.

— ДНК не совпадает, — сказала Кира, его младший коллега, протягивая планшет. — Ни с базой, ни с родственниками. Парень чистый как слеза.

Соколов не отвернулся от окна.

— Чистые не валяются в подворотне с перерезанным горлом и тремя ножевыми в грудь. Это не грабёж. Это послание.

— Послание кому?

— Тому, кто умеет читать.

Он наконец обернулся. Сорок два года, лицо, выточенное из усталости и кофеина, взгляд, который за двадцать лет службы научился видеть то, что скрыто между строк протоколов. На столе — фотографии тела. Молодой мужчина, лет двадцати пяти, одетый дорого, но без броскости: кашемировый свитер, часы без логотипа, кожаный ремень без пряжки с именем. Не хвастун. Человек, который не хотел быть замеченным.

— Смотри на руки, — тихо сказал Соколов.

Кира приблизила фото. На указательном пальце левой руки — едва заметный мозоль. Не от ручки. Не от инструмента. От натяжения тетивы.

— Лучник?

— Или охотник. Но не в тайге. В городе. Стрельба по мишеням. Элитный клуб. Где-то за городом, закрытая территория.

— Откуда ты знаешь?

Соколов не ответил. Он подошёл к доске с фотографиями — их было уже пять тел за восемь месяцев. Все мужчины. Все 25–30 лет. Все убиты разным оружием: нож, удушение, удар тупым предметом. Все — с признаками посмертного позирования. Руки скрещены на груди. Глаза закрыты. И каждый — с мелкой деталью, которую пресса не знала, а убийца оставлял как подпись: под ногтем первой жертвы — ворсинка шёлка цвета морской волны; у второй — кристалл соли необычной формы; у третьей — капля воска от церковной свечи с примесью лаванды.

— Он не серийник в классическом понимании, — проговорил Соколов, водя пальцем по фотографиям. — Он не получает удовольствие от убийства. Он выполняет работу. Чистую, методичную, почти хирургическую. И он оставляет нам ключи. Не потому, что хвастается. Потому что хочет, чтобы мы его поняли.

— Зачем?

— Потому что он не закончит, пока мы не поймём.

В девять вечера Соколов стоял у подворотни на Садовой, где нашли последнюю жертву. Дождь усилился. Криминалисты уже уехали, оставив после себя жёлтую ленту и запах химических реагентов. Он выключил фонарь на телефоне и закрыл глаза.

Звук шагов по лужам. Тяжёлое дыхание. Короткая борьба — не крик, а хрип. Убийца знает, как заглушить жертву. Ладонь на рот, колено в спину. Потом — нож. Три удара. Не в сердце. В лёгкие. Чтобы жертва чувствовала, как умирает. Потом — тишина. И только тогда — позирование. Руки скрещены. Глаза закрыты. И последний штрих — что-то под ноготь. Что-то ледяное.

Соколов открыл глаза. Присел. У стены, в трещине между брусчаткой, блеснуло. Он поддел ногтем — крошечный осколок льда, завёрнутый в восковую бумагу. Невозможно. В октябре. В подворотне.

Он развернул. На бумаге — цифры: 23.10.1887.

Сердце пропустило удар.

— Это шутка? — спросила Кира, подойдя сзади.

— Не знаю, — честно ответил Соколов. — Но дата… это не случайность.

— Может, жертва увлекалась историей? Или…

— Или убийца говорит нам, когда он начнёт следующее.

— Но это же больше ста лет назад!

Соколов ничего не ответил. Он положил находку в пакет для улик и посмотрел на часы: 21:47. Внезапно закружилась голова. Стены подворотни поплыли, как будто их нарисовали на воде. В ушах зазвенело — высокий, чистый звон, похожий на колокольный.

— Соколов? Ты как? — голос Киры стал далёким, искажённым.

Он попытался сделать шаг, но ноги не слушались. Перед глазами мелькнули образы: керосиновый фонарь, чугунный столб, снег, чёрная кровь на белом… И лицо — в тени цилиндра, с холодными глазами и тонкими губами, шепчущими что-то на ухо мёртвому.

«Они знают, что я видел».

Это были не его слова. Не его мысли.

— Соколов!

Последнее, что он почувствовал — резкий толчок в грудь, будто его отбросило от невидимой стены. А потом — тьма. И холод. Настоящий, леденящий до костей холод, которого не бывает в октябре двадцать первого века.

Очнулся от боли.

Спина ломила, будто лежал на камнях. В нос ударил запах керосина, конского навоза и чего-то ещё — густого, тяжёлого, почти забытого. Дыма.

Он открыл глаза.

Над ним колыхался свет — жёлтый, нестабильный, от керосиновой лампы. Не светодиод. Не неон. Керосин.

— Очухался наконец, — проговорил чей-то голос с сильным акцентом. — Думали, конец тебе пришёл. Упал как мешок на мостовой.

Соколов приподнялся на локтях. Комната — низкий потолок, обои в цветочек, лохмотья краски на стенах. На столе — самовар, чайник, хлеб в плетёной корзине. За окном — тишина. Никакого гула машин. Только скрип колёс и далёкий крик газетчика.

— Где я?

— В Санкт-Петербурге, — удивился мужчина в поношенном сюртуке. — На Обводном канале. Ты час назад возле Гостиного двора рухнул. Без памяти. Бумажник потерял, видать. Кто ты такой?

Соколов опустил взгляд на себя. Костюм — его костюм — пропитался влагой. Но это был не дождь. Снег. Мокрый, октябрьский снег.

Он поднял руку. На запястье — часы. Цифровые. Мигнули и погасли навсегда.

А на внутренней стороне предплечья, там, где раньше была чистая кожа, проступили едва заметные цифры, будто выжженные невидимым огнём:

23.10.1887

— Как тебя звать-то? — настаивал хозяин.

Соколов медленно поднялся. Подошёл к окну. За стеклом — Невский проспект. Но не его Невский. Без вывесок, без светофоров, без туристов с селфи-палками. Только конные экипажи, прохожие в шляпах и шинелях, и вдалеке — силуэт Адмиралтейства под свинцовым небом.

Он обернулся к мужчине.

— Соколов, — сказал он тихо. — Алексей Соколов.

— Из Москвы?

— Да, — соврал он. — Из Москвы.

Но в глубине души он уже знал правду. Последнее дело двадцать первого века закончилось не арестом. Не признанием. Не справедливостью.

Оно закончилось переходом.

И где-то в этом городе, под этим небом, уже лежал первый труп. Ждал его. Ждал человека, который умеет читать молчание мёртвых.

Ждал следователя из будущего.

Купить книгу можно на Литрес, автор Вячеслав Гот. Ссылка на странице автора.