Следователь Империи. Труп на Невском. Глава 4

Утро 24 октября началось с бумаг.

Кабинет Титова помещался в двухэтажном здании на Литейном — тесный, пропахший табаком, чернилами и плесенью. На стенах — портреты государя императора и градоначальника, на столе — груда дел, перевязанных потрёпанными лентами. В углу тикали напольные часы с кукушкой, отсчитывая время, которое здесь текло иначе: медленнее, тягучее, как смола.

— Садись, — бросил Титов, не отрываясь от листа. — Пока я пишу тебе назначение, расскажи: откуда ты знаешь про синяки от удушения? Доктор Лейбов тридцать лет режет трупы и не заметил того, что ты увидел за три минуты.

Соколов сел на жёсткий стул. За окном кричали воробьи.

— В Москве… у нас есть школа. Специальная. Для следователей. Изучаем трупные явления. Анатомию удушения. Механику насильственной смерти.

— Школа? — Титов поднял бровь. — В Москве нет такой школы. Я знаю всех преподавателей юридической академии. И всех практиков сыскной части. Тебя там нет.

Соколов промолчал. Ложь должна быть минимальной — это он знал с первых курсов криминалистики. Чем меньше выдумки, тем меньше дыр.

— Я учился за границей. В Лондоне. У доктора Беллока.

Имя выдумал на ходу. Но Титов кивнул — в Лондоне действительно существовала школа судебной медицины при Скотланд-Ярде.

— Беллок… слышал. Странный человек. Писал про отпечатки пальцев. Ерунда, конечно. Но умный.

Отпечатки пальцев, — мысленно отметил Соколов. В 1887 году их ещё не используют в России. Но в Англии уже экспериментируют. Годится для легенды.

Титов дописал бумагу, посыпал песком, дождался высыхания чернил.

— Вот. Назначение помощником следователя сыскной части Санкт-Петербурга. Подписал градоначальник — я подделал подпись. Привыкай: в нашей работе половина решений принимается до того, как бумаги подпишутся, а вторая половина — вопреки подписям.

Он протянул лист. Соколов взял. Бумага грубая, сероватая. Чернила — настоящие, с запахом дубильных веществ. Подпись — искусная подделка.

— Это не легально.

— Ничто здесь не легально, — усмехнулся Титов. — Система построена на том, чтобы правда не мешала порядку. А порядок — это когда дворянин убит, но виноват оказывается пьяный извозчик. Когда жандарм грабит купца, но дело списывают на бродяг. Когда цареубийца сидит в Петропавловской крепости, а настоящий заказчик пьёт шампанское в Английском клубе. — Он замолчал, глядя на Соколова. — Ты пришёл сюда не случайно. Я это чувствую. Но если ты хочешь остаться живым — учи правила.

— Какие правила?

— Первое: никогда не спорь с жандармами вслух. Второе: если находишь улику против человека в мундире — прячь её. Третье: правда должна быть полезной. Если она вредит государству — она ложь. И четвёртое… — Титов понизил голос. — Четвёртое правило только для нас. Тех, кто видит. Правда всё равно всплывёт. Рано или поздно. И тогда мы должны быть готовы её принять. Даже если она убьёт нас.

В дверь постучали.

Вошёл юноша лет шестнадцати — худой, в поношенной венгерке, с лицом, исчерченным шрамами от детской оспы. Глаза — живые, острые, как у дворовой собаки.

— Это Витька, — представил Титов. — Мой уши. Видит всё, слышит всё, запоминает всё. И не боится ничего. Кроме меня.

— Здравия желаю, ваше высокоблагородие! — выпалил Витька, глядя на Соколова. — Слышал, новый помощник? Москвич? А чё без паспорта?

— Узнал? — спросил Титов.

— Весь Петербург знает. Городовые на углу Гостиного двора вчера вечером про «бродягу без документов» базарили. Один даже предлагал на Сенную свезти — в участок для бродяг. Но жандармский ротмистр велел молчать. Сказал: «Не ваше дело».

Соколов напрягся. Жандармский ротмистр. Тот самый, что приходил в морг? Он уже интересуется новым помощником следователя.

— Что ещё? — спросил Титов.

— Труп того самого… Волкова… его сегодня в общей могиле хоронить. Но не на Волковом. На Смоленском. И не с другими бедняками. Отдельно. С попом. Странно для грабежа, верно?

Соколов переглянулся с Титовым. Похороны с попом — для самоубийц и убитых при «особых обстоятельствах». Не для жертв грабежа.

— Кто заказал попа?

— Не знаю. Но деньги заплатил кто-то из канцелярии градоначальника. Через псаломщика.

Титов кивнул Витьке — мальчик выскользнул, как тень.

— Видишь? — сказал Титов. — Система уже закрывает дело. Но закрывает слишком тщательно. Это ошибка. Человек, который убивает безнаказанно, не заботится о похоронах жертвы. А тот, кто платит за попа — боится чего-то в этом теле. Или хочет что-то скрыть.

— Или хочет показать уважение, — тихо сказал Соколов. — Убийца уважал Волкова. Убил не из ненависти. Из долга. Или приказа.

Титов долго смотрел на него.

— Ты странный человек, Соколов. Говоришь как юрист, смотришь как палач, а думаешь… как никто из тех, кого я встречал. — Он встал, подошёл к шкафу, достал бутылку водки и два стакана. — Пей. Это не для удовольствия. Это для храбрости. Сегодня пойдём туда, куда не ходят следователи.

— Куда?

— К горничной Волкова. Она живёт на Васильевском. И она последняя, кто видел его живым.

Квартира горничной помещалась в доходном доме под аркой — две комнаты, разделённые перегородкой из мешковины. Воздух густой от запаха капусты, пота и ладана. На столе — икона в углу, перед ней тлеет лампадка.

Анна Петровна — женщина лет сорока, с лицом, высушенным годами службы, — сидела на табурете и теребила край фартука.

— Я ничего не знаю, барин, — твердила она. — Павел Семёнович вернулся поздно. Часа в два ночи. Пил чай. Лёг спать. Утром я ушла на рынок. А когда вернулась — его уже увезли.

Соколов молча осмотрел комнату. Кровать — убрана, но одеяло смято не так, как после сна. Слишком аккуратно. Как будто его поправили после того, как тело унесли.

Он подошёл к столу. На нём — чернильница, перо, тетрадь с расчётами. Рядом — пепельница с недокуренной папиросой.

— Он курил перед смертью? — спросил Соколов.

— Нет, барин. Павел Семёнович не курил. Говаривал: «Дым — для глупцов».

Соколов взял пепельницу. Папироса — дорогая, с золотым ободком. Не та, что курят чиновники средней руки.

— Кто-то был здесь после него. Или перед ним. Кто курил такие папиросы?

Анна Петровна замялась. Глаза метнулись к иконе.

— Не скажу. Меня предупредили…

— Кто предупредил?

— Высокий. В мундире. Вчера утром пришёл. Сказал: «Если расскажешь — в Сибирь уедешь. Без суда».

Титов побледнел.

— Как выглядел?

— Высокий. Худой. Глаза… как у мёртвого. Холодные. На виске — шрам. От брови к уху.

Соколов замер. Шрам от брови к уху. Тот самый человек из видения в подворотне. Из его последнего дела в 2026 году.

Он подошёл к окну. За стеклом — серый двор, бельё на верёвках, дети с палками. И вдалеке, у выхода из арки — фигура в тёмном пальто. Стоит. Смотрит на окно.

Соколов отступил в тень.

— Он там, — тихо сказал он Титову. — Следит.

Титов выглянул — фигуры уже не было.

— Ты уверен?

— На сто процентов.

— Тогда слушай меня внимательно, Соколов. — Титов схватил его за плечо. — Ты не помощник следователя. Ты приманка. Кто-то подсунул тебя мне. Кто-то, кто знает об убийце. И хочет, чтобы ты его нашёл. Но не для правосудия. Для другой игры. — Он отпустил плечо. — И, если ты останешься в этой игре — умрёшь. Как Волков. Как десятки других, чьи тела лежат в наших моргах под ярлыками «грабёж» и «несчастный случай».

Соколов посмотрел на горничную. На её испуганные глаза. На пепельницу с чужой папиросой. На кровать, поправленную рукой убийцы или его сообщника.

— Я не уйду, — сказал он. — Я останусь.

— Почему?

— Потому что в моём времени… мы не оставляем дела незакрытыми.

Он не сказал правду. Правда была другой: убийца из 1887 года и убийца из 2026 года — один и тот же. Или связаны нитью, которую только он мог увидеть. Осколок льда. Дата на бумаге. Шрам на виске. Лаванда.

Это не было совпадением.

Это была петля.

И он стоял точно в её центре.

Купить книгу можно на Литрес, автор Вячеслав Гот. Ссылка на странице автора.