Следователь Империи. Труп на Невском. Глава 5

Смерть не меняется.

Это первое, что понял Соколов, стоя над телом Волкова во второй раз. Через двести сорок лет кожа синеет одинаково. Сетчатка мутнеет с той же скоростью. Запах разложения — универсальный язык, понятный любому следователю от Рима до Шанхая, от девятнадцатого до двадцать первого века.

Но взгляд меняется.

Городовой видит труп как помеху в расписании — нужно вызвать доктора, составить протокол, закрыть дело. Доктор Лейбов видит анатомию — разрезы, органы, причины смерти, записанные в плоти. Титов видит политику — чей покойник, чьё влияние, чья защита.

А Соколов видел историю.

Каждый труп — книга. Страницы исписаны последними минутами жизни: царапинами под ногтями — борьба или покорность; позой — страх или принятие; содержимым желудка — последняя трапеза; химическим составом пота — адреналин или покой.

Он попросил остаться одного в морге. Титов отговорил доктора Лейбова — «помощник из Москвы проводит особый осмотр». Лейбов ушёл, бурча что-то про «московские причуды».

Дверь закрылась. Соколов остался наедине с мёртвым.

Снял перчатки. Достал из кармана сюртука — своего, будущего — маленький фонарик на солнечной батарее. Последний осколок двадцать первого века. Включил. Узкий луч белого света — не жёлтый керосиновый, а холодный, чистый, как лезвие.

И начал читать.

Глаза.

Он осторожно приподнял веки. Зрачки расширены — смерть наступила в темноте или в состоянии шока. Но склеры… Склеры чистые. Ни желтухи, ни кровоизлияний. Значит, не болен. Не пьян. Алкоголь вызывает лопнувшие сосуды. Волков был трезв в момент смерти.

Руки.

Ладони мягкие. Мозоли только на указательном и среднем пальцах правой руки — не от ручки. От пера с тяжёлым навершием. Чиновник высокого ранга или… нет. Мозоль на мизинце левой — от опоры при письме. Он писал много. И быстро. Секретарь? Переписчик?

Но под ногтями — не чернила. Не пыль канцелярии. Крохотные волокна ткани. Серые. Грубые. Не шёлк. Не сукно. Ситцевые перчатки? Или платок?

Шея.

Соколов наклонился. Луч фонарика скользнул под челюсть. Синяки — точно там, где он заметил вчера. Парные. Симметричные. Но теперь он видел деталь, которую скрыл тусклый свет керосина: края синяков не размыты. Чёткие, как от металлических колец. Не пальцы. Перчатки с усилением на больших пальцах. Армейские. Или жандармские.

Висок.

Рана от удара — неровная, с размозжением мягких тканей. Орудие — не нож. Не пистолет. Тяжёлый предмет с неровной поверхностью. Рукоять кинжала? Кастет? Но края раны… Соколов провёл пальцем в сантиметре от кожи. Кровь запеклась поверх синяков на шее. Значит, удар нанесён после смерти. Имитация. Театр для городовых.

Одежда.

Сюртук разорван не в драке. Разрезы — ровные, почти хирургические. Убийца искал что-то. Или прятал. Соколов осторожно отогнул подкладку. И там, в шве у левого плеча, нащупал твёрдое.

Игла.

Не швейная. Тонкая, стальная, длиной в два пальца. С острым концом и ушком без нити. Инструмент для вскрытия писем? Или… для введения чего-то под кожу?

Он не тронул иглу. Запомнил место. Сделал мысленную фотографию.

Запах.

Склонился ближе. За запахом карболки и смерти — едва уловимый аромат. Лаванда. Тот самый, что был у жандарма в морге. Но ещё что-то… Мускус. Дорогой. Импортный. И — почти неуловимо — запах льда. Чистого. Как в богатом доме с ледником.

Время.

Соколов приложил ладонь к груди покойного. Кожа холодная, но не ледяная. Трупное окоченение — в стадии формирования в челюсти и пальцах, но ещё подвижны локти и колени. По шкале Негри — смерть наступила 8–10 часов назад. Если сейчас десять утра — значит, между часом и тремя ночи. Точно, как сказали городовые.

Но…

Он провёл пальцем по виску. Кровь подсохла неравномерно. На левой стороне — корка толще. Значит, тело лежало на левом боку дольше, чем на спине. А городовые сказали — нашли на спине, руки раскинуты.

Его перевернули. Кто-то придал телу «нужную» позу уже после смерти. Возможно, сам убийца. Возможно — другой.

Соколов отступил. Выключил фонарик. Тьма сомкнулась, как вода.

Он видел картину целиком.

Волков встретил убийцу добровольно. Возможно, знал его. Был трезв, спокоен. Разговор — короткий. Удушение — быстрое, профессиональное, в перчатках. Потом — посмертный удар по виску для вида. Переворачивание тела. Поиск или сокрытие чего-то в одежде. Игла оставлена как послание? Или случайно?

Но главное — не как убит.

А почему.

Соколов вспомнил татуировку на запястье — три точки и линия. Масонский знак? Нет. Слишком простой. Он видел подобное в архивах Интерпола — знак подпольных кружков 1880-х. Декабристы давно в ссылке, но их идеи живы. Кружки чиновников, студентов, офицеров — те, кто читает Герцена, кто шепчет о конституции за закрытыми дверями.

Волков был не жертвой грабежа.

Он был предателем. Или свидетелем.

И его убили не за деньги.

За молчание.

Дверь скрипнула.

Соколов обернулся. На пороге стоял Титов. Лицо мрачное.

— Жандармы были у меня в кабинете. Требуют передать тебя в их распоряжение. Говорят, ты «подозрительный элемент без документов».

— А ты что ответил?

— Что ты мой помощник. И что, если они хотят тебя — пусть придут с ордером от градоначальника. — Титов помолчал. — У нас есть несколько часов. Максимум — до вечера. Потом они придут без ордера.

Соколов кивнул. Подошёл к Титову.

— Это не грабёж. Волков убит за то, что знал. Убийца — человек в мундире. Возможно, жандарм. Возможно, выше. Он носит перчатки с усилением на больших пальцах. Пахнет лавандой и мускусом. И он работает в доме с ледником — значит, при дворе или в высоком ведомстве.

Титов молчал. Потом тихо сказал:

— Дом с ледником в октябре… Это Зимний дворец. Или особняки на Английской набережной. Дома министров. Генерал-губернатора. Главы Третьего отделения.

— Кто носит перчатки с усилением?

— Гвардейские офицеры. Жандармы элитных частей. И… — Титов замялся. — И те, кто служит в Личном конвое государя.

Соколов почувствовал холод в спине. Не от морга. От понимания.

Убийца не просто носит мундир.

Он стоит рядом с царём.

— Нам нужен список, — сказал Соколов. — Все, кто имел доступ к Волкову за неделю до смерти. Все, кто знал о его работе. И все, у кого в доме есть ледник.

Титов покачал головой.

— Такого списка нет. И не будет. Но… — он достал из кармана сложенный листок. — Волков работал не в коллегии. Он числился там для вида. На самом деле — в Особой канцелярии при Третьем отделении. Занимался… архивами. Древними. До Екатерины.

— Что за архивы?

— Говорят, там хранятся дела декабристов. И списки тех, кто с ними переписывался. Вплоть до наших дней.

Соколов замер.

Три точки и линия. Знак преемственности. Не декабристов — их потомков. Кружка, который живёт уже шестьдесят лет. И Волков был его частью. Или шпионом внутри него.

— Его убили, потому что он нашёл имя, — тихо сказал Соколов. — Имя человека в мундире, который связан с этим кружком. Или… который возглавляет его.

Титов смотрел на него с новым выражением в глазах — не просто уважение. Страх.

— Как ты это понял? За пять минут у тела?

Соколов не ответил. Он подошёл к окну морга. За решёткой — серый двор, ворона клюёт что-то в снегу. И вдалеке, на углу улицы, стоит фигура в тёмном пальто. Та же, что у дома горничной.

Смотрит прямо на окно.

Соколов отступил в тень.

— Потому что трупы не лгут, Степан Алексеевич. Они только молчат. А я… я научился слушать их молчание.

Но в глубине души он знал другое.

Он видел то, чего не видел никто в 1887 году, потому что смотрел из будущего. Видел узор преступлений, повторяющийся через века. Осколок льда под ногтем. Дата 23.10.1887 на бумаге в 2026 году. Шрам на виске у жандарма и у убийцы из его последнего дела.

Это не было совпадением.

Это была петля времени.

И он стоял в её центре — следователь, который видит прошлое глазами будущего.

А убийца уже знал, что его нашли.

Купить книгу можно на Литрес, автор Вячеслав Гот. Ссылка на странице автора.