Следователь Империи. Труп на Невском. Глава 7

Канцелярия жандармского управления помещалась в особняке на Фонтанке — не парадном, а служебном, с узкими окнами и дверью без вывески. Никаких гербов, никаких флагов. Только чугунная табличка с номером дома и выцветшая надпись «Канцелярия по особым поручениям». Все в Петербурге знали, что это значит.

Соколов и Титов прошли через два кордона часовых. Внутри — полумрак и запах воска, старого дерева и чего-то металлического, едва уловимого: запаха пыток. Не крови — её тщательно вымывали. А именно металла: холодного, бездушного.

Полковник ждал их в кабинете на втором этаже.

Он не встал при входе. Сидел за массивным дубовым столом, склонившись над бумагами. Лицо — выточенное из гранита петербургских зим: скулы острые, нос с горбинкой, борода клином, с проседью у подбородка. Глаза — не серые и не карие, а цвета потухшего угля. Взгляд, который не смотрит — взвешивает.

На столе — ни фотографий семьи, ни безделушек. Только чернильница, перо в стакане, папка в сафьяновом переплёте и стакан крепкого чая без сахара.

— Садитесь, — произнёс он, не поднимая глаз. Голос низкий, без интонаций. Как у человека, привыкшего, что его слова становятся законом.

Соколов сел. Титов остался стоять — знак уважения к высокому чину.

— Полковник Воронцов, — наконец поднял глаза хозяин кабинета. — Начальник сыскного отделения Департамента полиции по Санкт-Петербургу. Вы — Титов. Следователь. И вы… — взгляд скользнул по Соколову, — Соколов. Москвич. Без документов. С методами, которых нет ни в Москве, ни в Петербурге.

Он отложил перо. Сложил руки на столе. Кольца на пальцах — не драгоценные, а печатки с гербами: один — Третьего отделения, другой — Лейб-гвардии.

— Ротмистр Завадовский доложил мне о вашем… осмотре места преступления. О ваших выводах. Об экипаже. О перчатках. О льде. — Воронцов чуть наклонил голову. — Любопытно. Очень любопытно. Откуда у московского следователя такие знания?

— Опыт, — коротко ответил Соколов.

— Опыт чего? В Москве за последние пять лет не было ни одного убийства с признаками ритуального удушения. Ни одного тела с осколком льда под ногтем. Ни одного экипажа с широким ободом колеса, замеченного в три часа ночи на Невском. — Воронцов встал. Подошёл к окну. За стеклом — серая Фонтанка, чайки над водой. — Вы не из Москвы. Вы не из России девятнадцатого века. Признайтесь — из какой губернии будущего вы явились?

Соколов замер. Сердце пропустило удар.

Он знает.

Титов побледнел. Открыл рот, но Воронцов жестом остановил его.

— Не перебивайте, Степан Алексеевич. Я не сошёл с ума. И не верю в колдовство. Но я верю в факты. — Он повернулся к Соколову. — Вчера в архиве Третьего отделения обнаружили записку. На чистом листе, в запертом ящике. Три слова: «Пришлёт Соколов». Без даты. Без подписи. Без объяснений. Сегодня утром вы появились у Титова. Без документов. С часами, которые не идут. С ботинками, сшитыми машиной, которой нет в империи. С фонариком, светящим без огня и масла.

Он подошёл ближе. Остановился в двух шагах.

— Я не спрашиваю как. Я спрашиваю зачем. Зачем вы здесь? Кто вас послал? И что вы знаете о смерти Волкова?

Соколов молчал. Взвешивал слова. Врать было бессмысленно — Воронцов уже видел слишком много.

— Я не посланник, — наконец сказал он. — Я следователь. В моём времени… Волков — не первая жертва. И не последняя. Убийца, который его задушил, убивает по определённому шаблону. Молодые мужчины 25–30 лет. Удушение. Посмертное позирование. Оставляет «подарки» под ногтями: лёд, соль, шёлк. В моём времени он убил пятерых. Здесь… сколько?

Воронцов долго смотрел на него. Потом вернулся к столу. Открыл сафьяновую папку.

— Трое. За последние шесть месяцев. Все — чиновники среднего ранга. Все — работали с архивами. Все — имели доступ к делам декабристов. Все — убиты «грабителями». Все — похоронены тихо, с попом, без огласки.

Он вытащил три фотографии. Не снимка — рисунка углём, сделанного полицейским художником. Лица мёртвых. Молодые. Спокойные. Руки скрещены на груди.

— Первый — Иван Петров, архивариус Канцелярии министра внутренних дел. Второй — Михаил Соколов… — Воронцов бросил взгляд на Соколова, — да, ваш тёзка. Секретарь особых поручений при генерал-губернаторе. Третий — Павел Волков. Архивариус Особой канцелярии.

— Что общего у этих архивов? — спросил Соколов.

— Все трое работали над Проектом «Феникс».

— Что это?

— Не что. Кто. Группа лиц, поддерживающих идеи конституционной монархии. Не революционеры. Не террористы. Люди в мундирах. Офицеры. Чиновники. Даже… — Воронцов замялся, — даже члены императорской фамилии младших ветвей. Они не хотят свергнуть царя. Они хотят ограничить его власть. Конституцией. Парламентом. Свободой печати.

— И Волков их вычислил?

— Волков был одним из них. Но неделю назад он пришёл ко мне. Сказал: «Они готовят что-то большее. Не конституцию. Заговор. Убийство». — Воронцов сжал кулак. — Я велел ему молчать. Сказал: «Если это правда — ты уже мёртв. Если ложь — ты предатель». Он ушёл. На следующую ночь его убили.

Тишина легла на кабинет, как саван.

— Вы думаете, его убил кто-то из «Феникса»? — спросил Соколов.

— Я знаю. Но доказать нельзя. Потому что убийца — не рядовой заговорщик. Он стоит над ними. Он убивает своих, чтобы сохранить тайну. И он носит мундир, который защищает его от любого следствия.

— Ротмистр Завадовский?

Воронцов не ответил. Но его молчание было красноречивее слов.

— Завадовский — мой человек, — наконец произнёс он. — Но не мой только. Он служит в Личном конвое государя. И отчитывается не мне. А другим.

— Вы знаете, что он убийца.

— Я знаю, что он был на месте преступления. Что он носит перчатки с усилением на больших пальцах. Что он пахнет лавандой — потому что государь император любит этот аромат, и все в конвое носят его. Что он имеет доступ к ледникам Зимнего дворца. — Воронцов поднял глаза. — Но я не знаю почему. И без «почему» я не могу его арестовать. Арест жандарма конвоя — это не дело. Это бунт.

Он встал. Подошёл к сейфу за спиной. Достал тонкую папку в серой обложке.

— Вот дело Волкова. Настоящее. Не то, что лежит в канцелярии Титова. Там — его последние записи. Имена. Даты. Места встреч. «И… — Воронцов протянул папку Соколову, — одна фраза, которую он написал за час до смерти:» «Они знают, что я видел. Он носит мундир с двойным орлом на пуговицах».

Соколов взял папку. Пальцы дрогнули.

«Они знают, что я видел» — те самые слова из его видения в подворотне в 2026 году.

— Почему вы даёте это мне? — спросил он.

— Потому что вы — единственный, кто может прочесть это. Не как бумагу. А как послание. — Воронцов сел. Усталость проступила на лице — впервые за разговор. — Я служу империи тридцать лет. Видел, как казнят невиновных. Как оправдывают виновных. Как правда становится преступлением. Но я никогда не видел человека, который читает трупы, как книги. Вы — ошибка времени. Или… шанс.

Он замолчал. Потом тихо добавил:

— Завадовский убьёт снова. Скоро. Потому что Волков успел передать кому-то часть информации. И убийца должен уничтожить всех, кто её получил.

— Где искать следующую жертву?

— Архивы. Библиотеки. Места, где хранят память империи. — Воронцов встал. Разговор окончен. — У вас есть три дня. Потом Завадовский получит приказ убрать вас. Не арестовать. Убрать. Навсегда.

Он подошёл к двери. Открыл её.

— И ещё одно, Соколов. — Взгляд полковника стал острым, как лезвие. — Если вы из будущего… скажите мне одно. Выиграла ли Россия эту войну? Войну с самой собой?

Соколов молчал. Он знал ответ. Но не мог сказать. Не имел права.

— Время не прощает измен, — тихо произнёс он.

Воронцов кивнул. Как будто услышал всё, что хотел.

— Тогда идите. И помните: в Империи иногда казнят невиновных. А убийцы носят мундиры.

Дверь закрылась.

Соколов и Титов вышли на Фонтанку. Серый день. Серый город. Серая правда.

Но в руках у Соколова — папка с именами. И фраза, связывающая два века:

«Они знают, что я видел».

А где-то в городе, в мундире с двойным орлом на пуговицах, жандармский ротмистр Завадовский точил нож для следующей жертвы.

И для следователя из будущего.

Глава 8. Квартира на Обводном канале: хлеб, керосин, одиночество

Вечер опускался на Петербург не как закат, а как болезнь — медленно, серо, без надежды на выздоровление. Соколов шёл от Фонтанки к Обводному каналу пешком. Титов предлагал экипаж, но он отказался. Нужно было идти. Думать. Чувствовать город кожей — не как турист, не как житель, а как чужак, впервые прикоснувшийся к плоти чужого времени.

Улицы сужались. Дворцы Невского сменились доходными домами с облупившейся штукатуркой. Запах керосина и конского навоза усилился, смешался с вонью канала — тяжёлой, гнилостной, почти одушевлённой. На мосту через Обводный стояли нищие с пустыми глазами и протянутыми руками. Один — без ног, на тележке из бочек — бормотал молитву, не глядя на прохожих. Другой — женщина с младенцем на руках — шептала: «Хлебца, барин, ради Христа…»

Соколов бросил в её платок последнюю копейку из кармана. Женщина поклонилась до земли. Он пошёл дальше, чувствуя на плечах взгляды тех, кто знал: этот человек не свой. Не бедняк — слишком прямая спина. Не барин — слишком простой сюртук. Чужой.

Квартира оказалась на третьем этаже, под самой крышей. Две комнаты, разделённые тонкой перегородкой из досок. В первой — кровать с соломенным матрасом, стол, стул, умывальник с треснувшим кувшином. Во второй — пусто, только сундук у стены и окно, выходящее на канал. За стеклом — вода цвета свинца, баржи с углём, вороны на крышах.

Хозяин — тот самый мужчина из первой ночи — принёс ужин: чёрный хлеб, ломоть солонины, кружку парного молока.

— Имени-отчества не знаю, — сказал он, ставя поднос. — Зовут Иваныч. Живу тут с женою. Она в больнице — тиф. Так что ты один. Пока один.

— Спасибо, — сказал Соколов.

— За что? За хлеб? За крышу? — Иваныч усмехнулся. — Не благодари. Титов велел кормить тебя. А Титова я боюсь. — Он помолчал у двери. — Но, если что… ночью стучи в стену три раза. Я проснусь.

Дверь закрылась. Тишина обрушилась, как камень.

Соколов сел на кровать. Матрас хрустнул соломой. Он снял ботинки — кожа натёрла пятки до крови. В двадцать первом веке он бы достал пластырь из кармана. Здесь — только грязь и терпение.

Он достал папку Воронцова.

Бумага — плотная, с водяными знаками. Чернила — настоящие, с запахом дубильных орехов. Первый лист: список имён. Петров. Соколов (Михаил). Волков (Павел). Под каждым — должность, место службы, дата смерти. Все — между мартом и октябрём 1887 года. Все — архивариусы. Все — работали с делами 1825–1826 годов.

Второй лист: выдержки из дневника Волкова. Записи короткие, шифрованные.

«12 октября. Встреча у моста. Он сказал: „Проект Феникс не для слабых“. Я спросил: „Что после конституции?“ Он улыбнулся. Не ответил».

«18 октября. Нашёл в архиве письмо. Подпись — „А.Р.“. Но это не Александр Романов. Это…» — дальше строка зачёркнута. Клякса чернил.

«21 октября. Он знает, что я читал письмо. Смотрел на меня на приёме у министра. Глаза — как у мёртвого. Холодные. На виске — шрам».

Соколов отложил лист. Шрам на виске. Завадовский.

Третий лист — схема. Не карта города. Схема связей. В центре — кружок с надписью «Феникс». От него — линии к трём фигурам: «Архив», «Армия», «Двор». От «Двора» — стрелка к одному имени, выведенному аккуратным почерком:

Князь Александр Михайлович Романов.

Соколов замер. А.Р. Не Александр Романов-царь. Александр Михайлович — двоюродный брат Александра III, генерал-адмирал, покровитель прогрессивных кругов. Человек, который мог мечтать о конституции… и о большем.

Но дальше — стрелка от имени кружку с другим обозначением: «Палач».

И подпись Волкова, дрожащая, как будто писал в страхе:

«Палач не служит Фениксу. Палач служит тому, кто стоит над Фениксом. И он убивает своих, чтобы сохранить тайну. Потому что тайна важнее жизни. Важнее империи. Важнее царя».

Соколов отложил папку. Подошёл к окну.

За стеклом — канал. Вода несла обрывки бумаги, щепки, что-то похожее на тряпку — может, детская рубашка. На противоположном берегу горел костёр — бродяги грелись. Их силуэты метались в огне, как души в чистилище.

Он вспомнил свою квартиру в 2026 году. Стеклянные стены. Вид на Неву. Кофемашина, которая знала его предпочтения. Телефон, соединяющий с любым человеком на планете за три секунды. Друзья в мессенджерах. Коллеги в чатах. Мир, где одиночество — выбор, а не приговор.

Здесь одиночество было воздухом. Тысячи людей вокруг — и ни одного, кому можно сказать правду. Ни одного, кто поверит, что ты пришёл из будущего. Ни одного, кто поймёт, почему ты видишь узор в брызгах крови или читаешь историю по синяку на шее мёртвого.

Он сел за стол. Достал из внутреннего кармана сюртука последний осколок своей эпохи — цифровые часы. Экран погас навсегда, но в углу, под стеклом, сохранилась фотография: он и Кира на крыше академии МВД, с бокалами шампанского после раскрытия дела «Серебряного ангела». Её улыбка — широкая, без теней. Его — усталая, но настоящая.

Кира. Где ты сейчас? В моём времени или в этом? Жива ли ты? Или стала следующей жертвой убийцы с осколком льда под ногтем?

Он положил часы обратно. Зажёг керосиновую лампу. Пламя дрогнуло, осветив комнату жёлтым, нестабильным светом. В углу зашевелилась тень — крыса, спугнутая светом, юркнула в щель между досками.

Соколов развернул хлеб. Отломил кусок. Солонина была жёсткой, солёной до горечи. Молоко — тёплым, с привкусом сена. Еда будущего казалась роскошью: безвкусной, стерильной, но безопасной. Здесь каждая крошка несла риск — цингу, тиф, холеру. Жизнь была хрупкой. Смерть — соседом.

Он доел хлеб. Выпил молоко. Потушил лампу.

Тьма накрыла комнату, как одеяло. Только из-за окна лился тусклый свет фонаря на мосту — керосинового, дрожащего, почти человеческого.

Соколов лёг на кровать. Солома хрустела под спиной. За стеной — кашель Иваныча, скрип половиц, далёкий плач ребёнка с нижнего этажа. Звуки жизни. Грубой, неотшлифованной, но настоящей.

И в этой тишине, между кашлем и плачем, он впервые за двадцать лет службы позволил себе вопрос:

Зачем я здесь?

Не как следователь. Не как охотник за убийцей. А как человек.

Чтобы остановить Завадовского? Возможно. Но убийца из 1887 года и убийца из 2026 года — один и тот же. Или звенья одной цепи. Петля времени не случайна. Она выбрала его. Не любого следователя. Его.

Почему?

Он закрыл глаза. Вспомнил осколок льда под ногтем Волкова. Осколок стекла у подворотни. Дату 23.10.1887 на бумаге в подворотне 2026 года. Шрам на виске Завадовского и убийцы из его последнего дела.

Это не совпадения.

Это приглашение.

Кто-то — или что-то — протянуло нить через время. И он ухватился за неё. Не случайно. Не по ошибке. По зову.

Сон накрыл его внезапно — тяжёлый, без сновидений. Только тьма и холод каменных стен.

А под подушкой, завёрнутый в клочок газеты, лежал осколок стекла от электрической лампы.

Имя убийцы.

И ключ к разгадке того, почему следователь из будущего очнулся в Петербурге 1887 года — не как гость истории.

А как её заложник.

Купить книгу можно на Литрес, автор Вячеслав Гот. Ссылка на странице автора.