Следователь Империи. Труп на Невском. Глава 9

Рассвет 25 октября пришёл не с солнцем, а с туманом. Густым, молочным, стелившимся над Невой и проникающим в каждую щель петербургских домов. Соколов вышел из своей каморки на Обводном канале в шесть утра — с папкой Воронцова под мышкой и осколком стекла в кармане. Титов ждал у моста с извозчиком.

— Едем к Винтеру, — коротко сказал он, помогая Соколову забраться в пролётку. — Доктор Генрих Винтер. Немец. Или австриец — сам не признаётся. Работает в Мариинской больнице, но принимает частные вскрытия за хорошие деньги. И за молчание.

— Почему именно он?

— Потому что Лейбов — доктор для отчётов. А Винтер — доктор для правды. — Титов понизил голос. — Говорят, он разговаривает с мёртвыми. Не молитвы шепчет — слушает. И мёртвые ему отвечают.

Извозчик тронул лошадь. Пролётка покатила по мокрой брусчатке к Васильевскому острову.

Мариинская больница стояла у Большой Невы — вытянутое здание из жёлтого кирпича, с узкими окнами и запахом карболки, пробивающимся сквозь туман. Но Винтер принимал не в больнице. Его кабинет находился в подвале доходного дома на 7-й линии — отдельный вход с улицы, дверь без номера, только медная табличка с выгравированным глазом.

— Глаз Гиппократа, — пояснил Титов, стуча в дверь. — Так он называет свою работу. Видеть то, что скрыто.

Дверь открыл сам хозяин.

Доктор Винтер был высоким — почти два метра — сутулым, с лицом, иссушённым годами бессонных ночей у мёртвых столов. Лет пятидесяти, но выглядел старше. Волосы — седые, коротко остриженные. Глаза — не серые и не голубые, а цвета зимнего неба над Балтикой: прозрачные, холодные, но не жестокие. Взгляд — спокойный, как у человека, который давно перестал бояться тишины.

На нём был белый халат поверх чёрного сюртука. На груди — бронзовая булавка в форме змеи, обвивающей чашу.

— Титов, — кивнул он без улыбки. — И… новый человек. Из будущего.

Соколов замер.

— Вы знаете?

— Я не знаю. Я вижу. — Винтер провёл рукой по воздуху у лица Соколова. — Вокруг вас — тень другого времени. Не запах. Не одежда. Тень. Как у мёртвых, когда они ещё не приняли свою смерть.

Он отступил, приглашая войти.

Кабинет был не похож на врачебный. Скорее — на кабинет алхимика или астронома. Стены уставлены шкафами с банками: в одних — органы в формалине, в других — кости, черепа, руки с высушенной кожей. На столе — микроскоп с латунными деталями, весы для взвешивания тканей, скальпели необычной формы: изогнутые, с зазубринами, с кольцами для пальцев. В углу — скелет человека с прикреплёнными этикетками на каждой кости.

— Это Иван, — сказал Винтер, заметив взгляд Соколова. — Умер от чахотки в 1863 году. Добровольно завещал тело науке. Лучший учитель, чем любой профессор.

Он подошёл к дальнему столу. Под белой простынёй — контуры человеческого тела.

— Волков?

— Волков. Я забрал его из морга Лейбова ночью. До того, как его увезут в общую могилу. — Винтер снял простыню.

Тело лежало на мраморной плите — чистое, вымытое, без следов вскрытия. Лицо спокойное. Руки сложены на груди — не так, как городовые оставили, а аккуратно, почти благословляющее.

— Лейбов ничего не нашёл, — сказал Винтер. — Потому что не искал. Он видит рану — и пишет «удар тяжёлым предметом». Я вижу рану — и спрашиваю: почему здесь? почему так? почему именно сейчас?

Он взял скальпель. Не разрезая кожу — лишь касаясь кончиком.

— Синяки на шее. Вы уже заметили — от перчаток с усилением. Но смотрите ближе. — Он указал на край синяка слева. — Здесь — микротрещина кожного покрова. Не от давления. От трения. Как будто перчатка скользнула в момент сжатия. Почему? Потому что убийца нервничал. Впервые убивал не по приказу, а по собственной воле. Или… потому что жертва сказала ему что-то в последние секунды. Что-то, что заставило его дрогнуть.

Соколов наклонился. Взгляд Винтера был точен. Трещина едва заметна — меньше миллиметра. Но она есть.

— Что ещё?

— Внутри. — Винтер сделал надрез. Ловко, без лишнего движения. Открыл грудную клетку. — Лёгкие. Видите? Нет отёка. Нет кровоизлияний в альвеолах. При удушении руками лёгкие наполняются кровью от разрыва капилляров. Здесь — чисто. Значит, смерть наступила не от асфиксии.

— От чего тогда?

— От остановки сердца. — Винтер указал на сердце. — Синусовый узел — вот здесь — покрыт микроскопическими геморрагиями. Как после сильного испуга. Или… после введения яда, блокирующего адреналиновые рецепторы.

Он достал пинцет. Осторожно надавил на сердце. Из аорты выступила капля жидкости — не крови. Прозрачная. С едва уловимым блеском.

— Что это?

— Не знаю. Но это не естественная жидкость тела. — Винтер поднёс каплю к свету лампы. — Пробовал на языке — горькая. С привкусом миндаля. Возможно, цианид. Но цианид действует быстрее. Здесь — замедленное действие. Как будто яд был введён заранее, а удушение лишь… завершило процесс.

Соколов вспомнил иглу в шве сюртука Волкова.

— Игла, — сказал он. — В подкладке его сюртука. Тонкая стальная игла. Возможно, для введения яда под кожу.

Винтер кивнул — без удивления.

— Значит, убийца хотел, чтобы смерть выглядела естественной. Или как грабёж. Но что-то пошло не так. Волков упал раньше, чем планировалось. И пришлось имитировать удар по виску.

Он закрыл грудную клетку. Не зашивая — просто накрыв кожу.

— Но самое важное — не здесь. — Винтер подошёл к столу с инструментами. Взял лупу с бронзовой оправой. — Смотрите на глаза.

Соколов наклонился. Винтер осторожно оттянул нижнее веко Волкова.

— Зрачки расширены. Но не одинаково. Левый — на полмиллиметра шире правого. Признак повреждения ствола мозга. Или… признак того, что человек видел нечто в последние секунды. Нечто, что вызвало асимметричную реакцию зрачков.

— Что он мог видеть?

— Не что. Кого. — Винтер поднял взгляд. — Зрачки реагируют на свет. Но также — на узнавание. Когда мозг распознаёт знакомое лицо, зрачки сужаются неравномерно. Особенно если это лицо вызывает страх. Или предательство.

Титов побледнел.

— Вы говорите, Волков узнал убийцу?

— Он не просто узнал. Он удивился. Потому что не ожидал увидеть его в роли палача. — Винтер закрыл веки покойного. — Это был не враг. Это был друг. Или… союзник.

Соколов вспомнил схему из папки Воронцова. «Феникс». Три ветви: Архив, Армия, Двор. И «Палач» — отдельно. Служащий не обществу, а тому, кто стоит над ним.

— Князь Александр Михайлович? — спросил он тихо.

Винтер не ответил сразу. Подошёл к шкафу. Достал тонкую книгу в кожаном переплёте.

— Я не политик. Я врач. Но за двадцать лет вскрытий я видел много тел с подобными ранами. Все — молодые мужчины. Все — с иглами в одежде или под кожей. Все — с асимметрией зрачков. — Он открыл книгу. На страницах — зарисовки трупов, пометки на немецком и русском. Даты: 1879, 1881, 1883, 1885… — Это не первый «Феникс». Были и другие кружки. Другие заговоры. И всегда — палач в мундире, убивающий своих.

Он ткнул пальцем в запись от 1883 года.

— Здесь. Тело секретаря министерства юстиции. Найдено в Неве. Официально — самоубийство. Но у него под ногтем — осколок льда. Как у Волкова.

Соколов замер.

— Лёд?

— Чистый. Из ледника. — Винтер поднял глаза. — И знаете, где был ледник? В особняке князя Александра Михайловича на Английской набережной. Там же, где он принимал членов кружка «Свободная Россия».

Тишина легла на кабинет. Даже туман за окном, казалось, замер.

— Вы думаете, князь — убийца? — спросил Титов.

— Я не думаю. Я вижу. — Винтер закрыл книгу. — Но видеть — не значит доказать. В империи доказательства против князя — это не дело. Это смертный приговор для того, кто их нашёл.

Он подошёл к Соколову. Взглянул пристально — так, будто смотрел сквозь кожу, сквозь плоть, сквозь время.

— Вы не из этого времени. Я чувствую это. Как чувствую смерть в комнате. Вы пришли сюда не случайно. Вас послали. Кем?

Соколов молчал.

— Не важно, — вздохнул Винтер. — Важно другое. Убийца убьёт снова. Скоро. Потому что Волков успел передать кому-то имя. И убийца должен уничтожить всех, кто его знает.

— Кто следующий? — спросил Соколов.

Винтер подошёл к столу. Развернул лист бумаги. Начертил схему — ту же, что в папке Воронцова, но с дополнениями.

— Три ветви Феникса. Архив — Волков. Армия — полковник Глинка, начальник артиллерийского училища. Двор — княжна Елена Владимировна, фрейлина императрицы. Все трое встречались с Волковым в последние дни. Все трое — в опасности.

— Почему княжна? Женщина?

— Потому что женщины — лучшие хранительницы тайн. И самые опасные свидетели. — Винтер поднял глаза. — Если убийца придёт за ней — он не станет душить. Для женщин у него другой метод. Я видел это в 1881 году. Утопление в ванне. Без следов борьбы. Как несчастный случай.

Соколов вспомнил свои дела в будущем. Серийные убийцы, меняющие методы в зависимости от пола жертвы. Адаптивные. Хитрые. Опережающие следствие.

— Где живёт княжна?

— Летом — в Царском Селе. Зимой — на Мойке, дом 42. Но сегодня… — Винтер взглянул на часы на стене. — Сегодня она в Александринском театре. Бенефис Варламова. Приглашена императрица. Значит — будут и жандармы. И Завадовский.

Соколов поднялся.

— Нужно предупредить её.

— Предупредить? — Винтер усмехнулся горько. — Вы не понимаете. Она не поверит вам. Никто не поверит. Потому что правда о князе — это не просто скандал. Это конец династии. А империя предпочитает молчать, даже если молчание стоит жизней.

Он подошёл к двери. Открыл её.

— Но, если вы всё же пойдёте… возьмите это. — Он протянул Соколову маленький флакон с прозрачной жидкостью. — Антидот. На случай, если убийца решит использовать тот же яд. Капля под язык — и вы выживете. Минуты на три. Хватит, чтобы схватить его.

Соколов взял флакон. Спрятал в карман.

— Почему вы помогаете?

Винтер долго смотрел на тело Волкова. Потом тихо сказал:

— Потому что мёртвые не лгут. А я… я устал слушать их молчание без ответа.

За окном туман начал редеть. Первые лучи солнца коснулись Невы — бледные, как воспоминание.

А где-то в городе, в мундире с двойным орлом на пуговицах, жандармский ротмистр Завадовский проверял перчатки и острие ножа.

И ждал следующую жертву.

И следователя из будущего.

Купить книгу можно на Литрес, автор Вячеслав Гот. Ссылка на странице автора.