Следователь Империи. Труп на Невском. Глава 8

Вечер опускался на Петербург не как закат, а как болезнь — медленно, серо, без надежды на выздоровление. Соколов шёл от Фонтанки к Обводному каналу пешком. Титов предлагал экипаж, но он отказался. Нужно было идти. Думать. Чувствовать город кожей — не как турист, не как житель, а как чужак, впервые прикоснувшийся к плоти чужого времени.

Улицы сужались. Дворцы Невского сменились доходными домами с облупившейся штукатуркой. Запах керосина и конского навоза усилился, смешался с вонью канала — тяжёлой, гнилостной, почти одушевлённой. На мосту через Обводный стояли нищие с пустыми глазами и протянутыми руками. Один — без ног, на тележке из бочек — бормотал молитву, не глядя на прохожих. Другой — женщина с младенцем на руках — шептала: «Хлебца, барин, ради Христа…»

Соколов бросил в её платок последнюю копейку из кармана. Женщина поклонилась до земли. Он пошёл дальше, чувствуя на плечах взгляды тех, кто знал: этот человек не свой. Не бедняк — слишком прямая спина. Не барин — слишком простой сюртук. Чужой.

Квартира оказалась на третьем этаже, под самой крышей. Две комнаты, разделённые тонкой перегородкой из досок. В первой — кровать с соломенным матрасом, стол, стул, умывальник с треснувшим кувшином. Во второй — пусто, только сундук у стены и окно, выходящее на канал. За стеклом — вода цвета свинца, баржи с углём, вороны на крышах.

Хозяин — тот самый мужчина из первой ночи — принёс ужин: чёрный хлеб, ломоть солонины, кружку парного молока.

— Имени-отчества не знаю, — сказал он, ставя поднос. — Зовут Иваныч. Живу тут с женою. Она в больнице — тиф. Так что ты один. Пока один.

— Спасибо, — сказал Соколов.

— За что? За хлеб? За крышу? — Иваныч усмехнулся. — Не благодари. Титов велел кормить тебя. А Титова я боюсь. — Он помолчал у двери. — Но, если что… ночью стучи в стену три раза. Я проснусь.

Дверь закрылась. Тишина обрушилась, как камень.

Соколов сел на кровать. Матрас хрустнул соломой. Он снял ботинки — кожа натёрла пятки до крови. В двадцать первом веке он бы достал пластырь из кармана. Здесь — только грязь и терпение.

Он достал папку Воронцова.

Бумага — плотная, с водяными знаками. Чернила — настоящие, с запахом дубильных орехов. Первый лист: список имён. Петров. Соколов (Михаил). Волков (Павел). Под каждым — должность, место службы, дата смерти. Все — между мартом и октябрём 1887 года. Все — архивариусы. Все — работали с делами 1825–1826 годов.

Второй лист: выдержки из дневника Волкова. Записи короткие, шифрованные.

«12 октября. Встреча у моста. Он сказал: „Проект Феникс не для слабых“. Я спросил: „Что после конституции?“ Он улыбнулся. Не ответил».

«18 октября. Нашёл в архиве письмо. Подпись — „А.Р.“. Но это не Александр Романов. Это…» — дальше строка зачёркнута. Клякса чернил.

«21 октября. Он знает, что я читал письмо. Смотрел на меня на приёме у министра. Глаза — как у мёртвого. Холодные. На виске — шрам».

Соколов отложил лист. Шрам на виске. Завадовский.

Третий лист — схема. Не карта города. Схема связей. В центре — кружок с надписью «Феникс». От него — линии к трём фигурам: «Архив», «Армия», «Двор». От «Двора» — стрелка к одному имени, выведенному аккуратным почерком:

Князь Александр Михайлович Романов.

Соколов замер. А.Р. Не Александр Романов-царь. Александр Михайлович — двоюродный брат Александра III, генерал-адмирал, покровитель прогрессивных кругов. Человек, который мог мечтать о конституции… и о большем.

Но дальше — стрелка от имени кружку с другим обозначением: «Палач».

И подпись Волкова, дрожащая, как будто писал в страхе:

«Палач не служит Фениксу. Палач служит тому, кто стоит над Фениксом. И он убивает своих, чтобы сохранить тайну. Потому что тайна важнее жизни. Важнее империи. Важнее царя».

Соколов отложил папку. Подошёл к окну.

За стеклом — канал. Вода несла обрывки бумаги, щепки, что-то похожее на тряпку — может, детская рубашка. На противоположном берегу горел костёр — бродяги грелись. Их силуэты метались в огне, как души в чистилище.

Он вспомнил свою квартиру в 2026 году. Стеклянные стены. Вид на Неву. Кофемашина, которая знала его предпочтения. Телефон, соединяющий с любым человеком на планете за три секунды. Друзья в мессенджерах. Коллеги в чатах. Мир, где одиночество — выбор, а не приговор.

Здесь одиночество было воздухом. Тысячи людей вокруг — и ни одного, кому можно сказать правду. Ни одного, кто поверит, что ты пришёл из будущего. Ни одного, кто поймёт, почему ты видишь узор в брызгах крови или читаешь историю по синяку на шее мёртвого.

Он сел за стол. Достал из внутреннего кармана сюртука последний осколок своей эпохи — цифровые часы. Экран погас навсегда, но в углу, под стеклом, сохранилась фотография: он и Кира на крыше академии МВД, с бокалами шампанского после раскрытия дела «Серебряного ангела». Её улыбка — широкая, без теней. Его — усталая, но настоящая.

Кира. Где ты сейчас? В моём времени или в этом? Жива ли ты? Или стала следующей жертвой убийцы с осколком льда под ногтем?

Он положил часы обратно. Зажёг керосиновую лампу. Пламя дрогнуло, осветив комнату жёлтым, нестабильным светом. В углу зашевелилась тень — крыса, спугнутая светом, юркнула в щель между досками.

Соколов развернул хлеб. Отломил кусок. Солонина была жёсткой, солёной до горечи. Молоко — тёплым, с привкусом сена. Еда будущего казалась роскошью: безвкусной, стерильной, но безопасной. Здесь каждая крошка несла риск — цингу, тиф, холеру. Жизнь была хрупкой. Смерть — соседом.

Он доел хлеб. Выпил молоко. Потушил лампу.

Тьма накрыла комнату, как одеяло. Только из-за окна лился тусклый свет фонаря на мосту — керосинового, дрожащего, почти человеческого.

Соколов лёг на кровать. Солома хрустела под спиной. За стеной — кашель Иваныча, скрип половиц, далёкий плач ребёнка с нижнего этажа. Звуки жизни. Грубой, неотшлифованной, но настоящей.

И в этой тишине, между кашлем и плачем, он впервые за двадцать лет службы позволил себе вопрос:

Зачем я здесь?

Не как следователь. Не как охотник за убийцей. А как человек.

Чтобы остановить Завадовского? Возможно. Но убийца из 1887 года и убийца из 2026 года — один и тот же. Или звенья одной цепи. Петля времени не случайна. Она выбрала его. Не любого следователя. Его.

Почему?

Он закрыл глаза. Вспомнил осколок льда под ногтем Волкова. Осколок стекла у подворотни. Дату 23.10.1887 на бумаге в подворотне 2026 года. Шрам на виске Завадовского и убийцы из его последнего дела.

Это не совпадения.

Это приглашение.

Кто-то — или что-то — протянуло нить через время. И он ухватился за неё. Не случайно. Не по ошибке. По зову.

Сон накрыл его внезапно — тяжёлый, без сновидений. Только тьма и холод каменных стен.

А под подушкой, завёрнутый в клочок газеты, лежал осколок стекла от электрической лампы.

Имя убийцы.

И ключ к разгадке того, почему следователь из будущего очнулся в Петербурге 1887 года — не как гость истории.

А как её заложник.

Купить книгу можно на Литрес, автор Вячеслав Гот. Ссылка на странице автора.