Слежка

Она ужинает дома одна под телик. Смотрит вечерние новости с выключенным звуком. Не собирает волосы, и когда наклоняется над спагетти, то отдельные пряди целятся в тарелку.

Она живет в маленькой однокомнатной квартирке с низкими потолками на пятом этаже. Триптих из окон: слева с дремучим балконом, справа – с двойным стеклопакетом на кухне.

Прекрасная обзорная площадка.

Если в противоположном доме на пятом этаже в такой же маленькой квартирке посмотреть в окно, то прямо перед тобой откроется ее мир.

ЕЕ МИР

Всегда горит свет, если темно. Всегда открыты шторы, иногда окно. Видно все до деталей. 
 
У нее почти никогда не бывает гостей. На той неделе приходил мастер, устанавливал интернет. Звонил коммивояжер, соседка стучалась... не открыла – на цыпочках подошла к двери, посмотрела в глазок, один-два-три... ушла, пожимая плечами.

– Почему не пустила? – шепчет он. - Ты на нее в обиде?

На Новый год она спала.

Перед этим было лицо в венецианской маске со слезой в окне, немая грусть, бокал шампанского. Она что-то говорила или просто двигала губами. А потом все почернело.

– Повтори, – смело кричит он, – я постараюсь разобрать, у меня получится. Ну,  пожалуйста!   

Она часто сидит за столом и пишет. Держит в правой руке небольшую книгу, а левой делает выписки в большую тетрадь в клетку.

Как же ей нравится ТОЧТООНАДЕЛАЕТ – когда заканчивает страницу, то улы-бааает-ся, потяаа-гивается и кажется настолько счастливой, что невольно берешь от этого чувства частицу. Потом идет следующая страница, и на какой-то двенадцатой, когда должна, по всей видимости, устать, она поднимается, и наверняка сейчас взлетит… такой одухотворенной кажется тогда.

Что она делает? К чему это бесполезное занятие?
Дурак, дурак, ничего ты не понимаешь. Десятки томов, каждый божий день, молодая девушка...
А так хочется понять.

Вероятно, она копирует потерянные человечеством, забытые труды непризнанного писателя, не уступающего Диккенсу, Томасу Манну, Набокову. И жонглируя мыслями, напечатанными СОЗДАТЕЛЕМ, она словно сама ПИШЕТ книгу.

Она заразила его тоже, и он попробовал. Взял Конфуция, переписал первую заповедь, обращенную к влюбленным, и "у него сразу выросла борода".

Когда она держит трубку телефона, то непременно поворачивается спиной. Ему  хочется услышать разговор, он готов стать птицей, что приземляются на карнизы.

С кем ОНА говорит – лепит персонажа, из той ветхой книги, которую переписывает, и общается с ним. Смеется.

Да ладно, тебе!

Иногда она смотрит в его сторону. Неожиданно метнет взгляд. Как будто видит, и так присматривается, что он прячется за штору.

Но нет, не видит. Стоящий напротив дом молчит, как и она для него. 

Однако он говорит – она отвечает.

Вчера обсуждали Америку. Ей нравятся каньоны, и сколько ни смотри вниз, голова у нее не кружится. У него подобный эффект при взгляде на небо. Конечно, не во всем они одинаковы, но это им не мешает.

Его зовут Сергей, или просто Серж. Она… Беатриче, Констанция, Дездемона, девушка без определенного имени, но заключающая в себе их множество. Концентрат из всей женской половины.

Он – для нее никто, даже в подсознании. Они не вместе, но в то же время ближе их не найти.

Трудно поверить, но четыре года они… встречаются.

Сегодня говорим о море.

Она спрашивает о Красном, мечтает увидеть КРАСНОЕ МОРЕ, ей столько раз снилось, ВОТ плывет она с открытыми глазами, а вокруг мириады ярких рыб, медуз, водорослей… И все красного помидорного цвета. Он хохочет, ей нравится смешить его, и, кажется, специально подбирает темы, в которых можно найти что-то забавное.

– О чем мы будем говорить завтра? – спрашивает она.

Она любит готовить. Когда печет блинчики, вся кухня пыхтит от удовольствия.

Что было раньше? До того, как увидел ее.

После труднорабочего дня выходил на балкон и глазел на изнуренные лица в окнах, бесформенные тела на балконе, курящие, попивающие, с завышенный градусом дискутирующие на прилично-неприличные темы.

А потом появилась она. В окне. Его привлекла,  может быть, и не сама девушка – что особенного?

Обычная фигура, лицо, довольно заурядная внешность.

Здесь было другое – одна в квартире. 

Серж снимал студию в 24 квадрата, работал в проектном бюро, слыл последним молчуном, и на работе во время обеда наблюдал за такими же как он одиночками. Это значительно повышало аппетит. 

Наверное, так он и нашел ее – стал искать человека, что составит ему компанию во время приема пищи.

– Пора вставать!

Утром она открывала шторы и показывалась немного сонной. Медленно брела в ванную, и он, готовя себе завтрак, ждал, когда большая стрелка перейдет с 11 на 3, а маленькая шевельнется к 9.

Она выходила с "минаретом" на голове, срывая его на ходу, и по ее плечам сыпались мокрые пряди. Открывала холодильник и смешивала творог со сметаной, добавляя туда сахар, курагу, изюм, заваривала  чай в пузатом чайнике с китайскими иероглифами и, нарезав батон, ела, смотрела на цветущую герань.

Серж тоже пил чай, заваренный в не менее пузатом чайнике, фиолетовом, без ахти  рисунков, воображая с каждым глотком себя с ней в поезде, не только в разных вагонах, но и в разных составах.

Поезда встретились, остановившись на станции Х, времени час или меньше, и что можно успеть за этот час? Купить пирожков с ливером, темного пива и раков, упаковку «Коровки» и шаль?

Большинство продолжает недвижимую жизнь. Не очень-то хочется пирожков, хмеля и сладости. А шаль можно и в магазине...

Потом она вставала и одевалась. Может быть, не стоит заглядывать в СТОЛЬ ИНТИМНЫЕ СФЕРЫ, но Серж себя оправдывал.

Ей нужно посоветовать, что к лицу, и по погоде одежда. Эти брюки не дружат с голубой блузой, но с рубашечкой они смотрятся очаровательно. Если ты все же решила надеть юбку, тогда не нужно плащ, он слишком короткий.

И завершив свой туалет, она выходила, подчеркнуто хлопнув дверью.

Он видел, как она шла по улице, здоровалась с дворником, тот снимал кепку, а она, запинаясь, словно это приветствие смущало ее, двигалась дальше.

Потом она исчезала. На весь день. А он шел на работу. Придирчиво изучал инженерные проекты, отмечая конструктивные дефекты, которые могут привести к разрушению, и к вечеру видел в деревьях и улицах не просто растущие деревья и улицы.
 
18.00. Серж выходит с работы. Впору зажмуриться: неудобно, неправильно. Некомфортная городская среда, деформирующий мрамор, эффект линзы... без утепления стен? А это что за "человейник"?
Большой спектр просчетов!
Руки чесались...
Хотелось поправить КРАСНЫМ КАРАНДАШОМ. Но дойдя до подъезда, это ощущение пропадало, и дом стоял на правильном месте, и окно напротив тоже было в самой нужной точке.

Вечером она что-то жарила на кухне. Дым шел из открытых окон, как при пожаре. Она медленно двигалась в этом подкопченном воздухе, будто совершала ежевечерний ритуал.

Потом был телик с выключенным звуком, она вышивала, читала, писала. Долго смотрела в окно – этот момент он больше всего любил. Она будто позировала ему, вставала фас и в профиль, и будучи художником, он смог бы ее изобразить.

Он впитывал каждый взгляд, поворот головы, движение волос от ветра, попадающего в форточку, рисуя образ, создавая такую огромную галерею ее портретов, что впору создавать выставку.

- Я хочу выставку. Тебя. Твою. С тобой.

Потом наступала ночь, и он долго не мог уснуть. Несколько раз подходил к окну, допуская, что ей тоже не спится. Упустив последний шанс (хвостик сна) уснуть, она возле окна, смотрит на затихший город, редкого таксиста, ряды этажей, остановившись... на черном квадратике с чертовски нездоровой энергетикой.

Что это там? Черная дыра? Застывшая звезда? Коллапсар? Просто окно? Как любое другое? 

И она, конечно, подходила... именно это его успокаивало и позволяло уснуть.

Утром он снова проводил ее в ванную, наслаждался ее потягиваниями и милым почесыванием плеча. Когда он «слышал», как она пела, сам напевал в унисон.

И самой песни не существовало – она возникала здесь и сейчас. У нее было начало и куплеты в ней рождались снова и снова, а припев обогащался новыми вариациями.   

На работе он продолжал напевать и вечером ожидал, что они продолжат.

В проекте водонапорной башни отметил только две незначительные помарки по ГОСТу. В столовой сел напротив окна, и сейчас, залипнув на парящих на высоте птицах в парке, предчувствовал какую-то перемену.

– Ты этого хочешь? – спрашивал он себя, обращаясь к ней, и тут же отвечал: – Я не уверен.

Он шел домой потерянный, не замечая ничего, кроме зданий, заостряя внимание на окнах пятых этажей. Серж шел по воздуху, проложенной стежке на этом уровне, всматриваясь в глаза домов, будто листал в книжном магазине все тома сразу, чтобы найти ту самую. Наконец книга нашлась.

Он быстро вбежал в квартиру, бросил портфель, ринулся к окну, мыча приставший мотив, и застыл в недоумении.

– Почему? – вырвалось у него. 

Она повесила жалюзи. Она повесила ЖА-ЛЮ-ЗИ! Блииин!

За-чем?

Он не видел ее, не видел, что она жарила, что она будет делать после ужина, они не смогут поговорить перед сном.

Серж надеялся, что это временно. Возможно, закрылась от попадания назойливых насекомых, голодных птиц, горящих бычков. Он и  сам так делал. 

– Милая! – кричало его сердце. – Ну, давай же!

Серж даже не ужинал. Пил кофе без сахара и пытался силой мысли раздвинуть это офисное спасение от солнца. Но жалюзи так и остались в прежнем положении. Он лег, не снимая костюма, разве что ослабил галстук.

На следующий день он ее не видел. Исчез аппетит, поднялась температура.

Серж  вышел на улицу. Ужасно давило в груди. Сел на качели и не заметил, что на него смотрит девочка 8-10 лет. На ней были фиолетовое платье и ярко-оранжевые туфельки с цветочным орнаментом. И непонимание – что делает такой верзила на детском аттракционе. 

– Она закрылась, – думал Серж. – Но почему? – следовал вопрос, а за ним возникали ответы.

Она узнала, увидела, произошло что-то особенное, что она… на что же она решилась?

Но она по-прежнему в четкие 8:20 выходила на работу и не опаздывала вечером в 18.45. Но все остальное скрылось от него.

Никаких разговоров утром, вечера в одиночестве с пивом, тоска. Закрывая глаза, вспоминая прошлое, успокаивался. Пока действовал градус.
 
Проснувшись, он не находил себе места.

Прошло три дня – достаточно, чтобы решиться.

Во дворе сидел старик. Он ворчал на бегающих детей и подзывал хриплым рыком своего терьера. Тот боязливо смотрел, и, поджав хвост, подбегал, опустив голову так низко, что, казалось, подметает ушами асфальт.

Серж подошел к старику и поздоровался. Тот подозрительно посмотрел на парня, но почти сразу успокоился – признал своего.

Горыныч, или Гаврилыч, знал всех в округе. Он был на пенсии и находил утешение в разговорах, домино и бутылочных историях. У него была отменная память – если увидел человека, помнил на всю жизнь. Как-то он рассказал, что Лиля Брик заходила во двор, и угостила его пса трюфелем. Поэтому на вопрос: «Знает ли он девушку…», он задумался вслух: 

– Я знаю всех. Всех до единого. Мимо меня и мышь не проскочит, – затем задумался, сжав полоски на лбу, смял свой картофельный нос большой мясистой рукой и произнес более уверенно: – Нет, не знаю.

– Ну если он не знает, тогда кто? – шумело в голове.

И Серж стал ждать следующего утра. Ему нужно было подготовиться. Он занял позицию у лягушки-пружины на детской площадке. Вдалеке маячил Гаврилыч, слышалось пение птиц и шарканье метел.

Она вышла из подъезда и направилась к тропинке, ведущей к банку. Он не спеша пошел за ней.

Шла, легко переступая, будто в дороге, по которой она двигалась, было что-то вспомогательное. Серж успокаивал себя, что вот сейчас, сейчас...

Они миновали банк, вышли к крупному магазину, она легко перешла дорогу, а он замешкался и не успел – загорелся красный. Она села в автобус. Поток утренних машин. Желтый. Вперед! Автобус закрыл двери и дернулся. Она уехала. Зеленый свет. Поздно. Он опоздал.

На работе все, казалось, мешало ему.

Отгородившись от мира кульманом и светильником, он видел в чертеже огромное число СЛИШКОМ. Слишком жесткая взаимосвязь компонентов, невыстроенная работа с данными. 
Масштабируемость! Почему коллеги игнорируют его замечания?

Как же ему хотелось, чтобы в руках оказался проект того самого дома, где жила она. И он спроектировал бы его по-своему, чтобы появилась возможность наблюдать за ней и в такой СЛОЖНОЙ ситуации.

В его отгороженном пространстве появлялись запотевшие носы, дрожащие руки и сорванные голоса, из которых он запомнил только «Да, в выходные поработать придется».

А на обратном пути все улицы и деревья казались еще более неправильными – дубы, ясени, тополя, березы прогнулись так, словно плотность воздуха за день стала выше В РАЗЫ.

Дышалось как в респираторе.

Еще ночью, примерно между 2 и 3 часами, возникла мысль. Пусть он основательно опоздает на работу, но ПОГОВОРИТ. СКАЖЕТ, ЧТО... ВСЕ!

Утром она, как обычно, выпорхнула из подъезда и свернула на тропинку. Он пошел за ней. В автобусе было много народу, но он четко видел ее профиль между женщиной в цветном платье и мужчиной, прижимающим дипломат к груди.

В метро она вбежала, как опоздавшая школьница в класс. Влетела, и уже загорелась красная лампочка, "ОСТОРОЖНО, ДВЕРИ..."и он успел, и ничего что она в другом вагоне – они ехали в одну сторону.

Он выходил на каждой станции, боясь ее пропустить. Истекал потом, когда появилась она, выйдя за дедушкой с корзиной, на Цветном и перешла на Трубную.

Теперь они ехали вместе. Он сел в углу. Ему хотелось уступить ей место, но не решился. Доехав до Достоевской, она вышла.

Пройдя два дома и магазин «Мясо», она вошла в какое-то НИИ. Он ворвался следом. Охранник при входе не остановил его, приняв за своего. Он подбежал к лестнице и увидел, как она достигла второго этажа и скрылась за поворотом.

Его вел ее запах – свежести, пряная нотка вперемешку с морским бризом. Два поворота, и он нагнал ее подходящей к старой двери, обитой дермантином. Зайдя в дверь, она испарилась. Серж не решился войти за ней, чуть подождал, но все же вошел.

Большая комната с маленьким окошком посередине. Вдоль стены стояли стулья. В комнате была еще одна дверь, на которой висел листок бумаги формата А4: «Перерыв с 13 до 14».

– В очередь, – прокричал один из сотни, и Серж воткнулся в свободное пространство из двух стульев. Сосед оказался беспокойным, постоянно вытирающим пот со лба, носа и шеи.

Серж не знал, что делать дальше. Она, вероятно, вошла в эту дверь, но чтобы туда попасть нужно ждать. Один, пять, двенадцать, двадцать семь, восемь человек.

Что это за отделение? Зачем сидят люди?

И все молчали, как будто знак «перечеркнутый телефон» запрещает открывать рот. Пока этот беспокойный не занервничал.

– Да сколько можно? Они что, там документы в Кремль делают?

– Долго, – согласился мулат с барсеткой того же цвета, что и его кожа.

– Все хотят регистрации, – прошептал нервный. – Даже липовой.

Теперь ясно. После распада СССР, еще в 1991, конструкторские бюро столкнулись с прекращением госфинансирования и вследствие чего перепрофилированию площадей. Здание раздробили мелкие частные фирмы. В соседних кабинетах продают кометы, выше этажом ¬– печатают книги от одного экземпляра и делают неизвестного автора популярным, весь первый этаж отдан индийцам под их реликвии – маски, бусы и камни. Здесь регистрация. Дешево и сердито.

Наконец, очередь стала редеть, как будто ТАМ услышали глас народа, и вот уже два человека остались, один, и Серж через мгновение должен войти... он приподнимается, делает ровно один шаг ТУДА, поворачивается и, не сказав ни слова, выходит.

Вдогонку понеслось: «Странный какой». Он быстро шел по коридору и видел ее лицо, крупным планом, ее губы, произносящие: «Следующий».

– Но что она переписывает? Как это может быть связано с ее работой?

В столовой  взял суп-пюре и чай с лимоном. Он знал время ее обеда и ждал с половины первого. Она пришла, робко села, достала из пакета сверток, вытерла руки гигиеническими салфетками, открыла пластиковую мисочку и начала медленно что-то есть, наверняка приготовленное вечером.

Был очень подходящий момент, но Серж ждал, когда она закончит с главным блюдом и перейдет к чаю. Однако после того, как мисочка опустела, она встала из-за стола и вышла. Он даже поперхнулся тонким ломтиком лимона. Как же он мог угадать, что чай она пьет в кабинете?

Вечером он снова шел за ней по пятам. И так же "проводив" ее до самого подъезда, смакуя, как закрывается тяжелая дверь и она исчезает, вернулся в свою квартиру, чтобы снова не раздеваться и только ослабить галстук. 

Утром он позвонил на работу, симулировал хрип и попросил денек отлежаться.

В автобусе было негусто. Она рядом, на расстоянии двух вытянутых рук, и он делает шаг, другой, еще два, и он вынужден сказать что-то. Неожиданно автобус останавливается. Парень замирает.

Зачем он стоит? Остановка? Какая долгая остановка!

Автобус поехал, но парень не решился.

В метро он сел рядом. Еще одна счастливая возможность: так близко! Он чувствовал, как она вздрагивает (дышит), видел ее начищенные ботинки фисташкового цвета, как ее пальцы судорожно ищут книжку в рыжей сумке и… Он не успел увидеть обложку, вошла пожилая женщина, и Серж уступил место.

Теперь он мог видеть ее ресницы – они нервно двигались, как будто говорили.

Беспорядок. Город из снега. Фейерверк.

Слова, которые удалось прочесть.

Вдруг она резко подняла голову и взглянула на него. Серж замер.

В столовой НИИ он взял котлету.
Она вошла очень тихо, будто в музей или библиотеку, стараясь ступать как можно мягче. Взяла кофе, сочник и, достав таинственную книжицу, стала читать.

Нужно было что-то делать. Больничный заканчивался. Вторая неделя отпуска за свой счет тоже подходила к концу.

День за днем он шел за ней на работу, по той же тропинке, от банка к супермаркету, на автобусе три остановки до метро, в вагоне, не отрываясь ни на мгновение, боясь упустить.

Однако не подходил ближе, ОБМАНЫВАЯ СЕБЯ, не желая признаваться в том, что привыкает к ней такой, БУДНИЧНОЙ – как она идет на работу, запинается, останавливается, чтобы вытряхнуть из туфли камешек.

Он шел за ней, привыкнув, что она не оборачивается, и если даже такое возможно, Серж знал, что ничего не будет. Сколько раз их глаза встречались за это время… и ничего.

В автобусе заметил, что она закончила читать книгу и просто держит в руках, время от времени заглядывая в нее, как при гадании.

Серж изучил ее очень хорошо. Он мог закрыть глаза и с точностью повторить все, что знает о ней, теперь уже с новой стороны.

Она немного косолапит, смотрит по сторонам, но никогда не оборачивается. Любит останавливаться у витрин, особенно у кондитерских, и о чем-то думает – наверняка мысленно поедает сахарный крендель. Боится собак и опасается громких детей, всех взрослых на роликах, велосипедах, самокатах. Она никогда не меняет свой темп, даже если опаздывает. В вагоне любит держать свою сумку открытой.

И вот сейчас сидит в столовой, битый час ковыряясь в котлете, потеряв на время ее из виду, так как осознание бездействия тяготило и предрекало будущее – точную копию прошлого.

Сегодня он вернется домой, чтобы попрощаться и встретиться с одиночеством, которое в обиде на него за эту мимолетную (четыре года!) связь.

А она – так и останется за длинными полосками жалюзи и, возможно, уберет их когда-нибудь, когда он засохнет от тоски.

Как странно. Она же была для него ближе, чем просто человек, живущий напротив. Ближе, чем соседка. Сестрой, подругой, женой. И теперь он должен С НЕЙ попрощаться?

ЖЕСТОКО!

Он сам того не заметил, как изрубил котлету вилкой. И неожиданно понял, что за столом не один.

Напротив сидит она. Он замер, уронил вилку, которая, зацепив кусочек мяса, упала под стол. Он потянулся, чтобы достать ее, но и она тоже потянулась к нему – а он дернулся назад, оставив столовый прибор лежать там, где дрожали ноги.      

– Что вы от меня хотите? – прошептала она. – Вы за мной ходите уже больше недели…

У него онемел язык. Она знает! Но почему он не понял? Как же так?

Столько лет практики.

– А до этого я вас видела во дворе. Вы что-то хотите мне сказать?

Он облегченно вздохнул. Ему было что сказать.

– Вы так и будете молчать?

Нет, молчать он не собирался. Он заговорил. И она представилась.
Эмма. По профессии журналист. Писала о разного рода махинациях. Мошенники, липовые справки, подлоги, фальсификация. Внедрялась в "сомнительную контору", чтобы подробно изучить всю инфраструктуру. О липовых регистрациях вышла скандальная статья.   

Рассказала о себе и Серж радовался, что многое из того, что она говорила, совпало.

Эмма переписывала романы с плохим финалом, меняя его на happy end. Недопустимо, чтобы в хороших книгах умирали от рака, погибали в горах или были сражены вражеской пулей. Она им давала второй шанс. 

Через неделю он был у нее в гостях. Жалюзи были открыты.

Они стояли у окна и говорили, говорили... Через это окно прошло столько пьянящих флюидов, даривших жизнь Сержу и благодаря своей прозрачности рассказавших ему о ней. 

Им казалось, что в тех окнах, в которых есть шторы или нет, в тех домах, где есть люди или скоро придут, – там точно все в полном порядке.

Ведь чтобы решить задачу, нужно просто подойти к окну.

– В следующий раз можно попробовать из моего.

Эмма не была против.