Святой

-Как твое имя, кричал легионер мне в кровоточащее моё ухо.
-Я Пантелеймон. Такое имя я принял при крещении.
-Ты опять вопрос не понял? и он стал наливать на моё плечо раскалённое олово из ковшика.
-Твой отец знатный человек в Риме, он верит нашим богам, а ты? Где ты набрался этой непристойности?
-Я тебя прощаю, ибо ты не ведаешь что творишь, тихо из последних сил прошептал знахарь, человеколюбец Пантелеймон.

Легионер засмеялся, и смех его был похож на скрежет меча о камень.

— Прощаешь? — он наклонился так близко, что Пантелеймон ощутил кислый запах вина и чеснока на его дыхании. — Это боги тебя сейчас будут прощать, глупец. За то, что отвернулся от них к своему распятому Иудею.

Олово застывало на плече, впиваясь в мышцы чудовищной тяжестью. Боль уже не была острой — она стала тупой и всеобъемлющей, заполнила всё тело до кончиков пальцев, которые мелко дрожали на мокром от крови полу.

— Я лечил их, — выдохнул Пантелеймон, с трудом ворочая распухшим языком. — Твоих товарищей. Когда лихорадка трясла их в палатках. Когда гнойные раны гноили заживо. Я никому не отказывал.

— Лечил! — рявкнул легионер и пнул его в бок. — Травами лечил, заговорами своими варварскими. А надо было жертву принести Эскулапу! Молиться настоящим богам! Тогда бы и раны заживали.

Пантелеймон хотел ответить, что Эскулап хздесь ни при чём, что сила была не в его руках, а в Том, Кому он молился каждую ночь, глядя на звёзды над своей скромной кровлей. Но сил не осталось даже на шёпот.

Он лишь смотрел сквозь мутную пелену на факел, горящий в нише. Огонь жил своей жизнью — метался, шипел от капающей со стен воды, но не гас. Свет пробивал тьму этого подземелья, где пахло сыростью и страхом.

— Отрекись, — голос легионера вдруг стал тише, усталым. — Скажи, что ошибался. Пойдём со мной к храму Юпитера, бросишь щепотку ладана на жертвенник. Тебя же никто не тронет больше, Пантелеймон. Ведь ты нужен людям.

— Людям... — эхом отозвался знахарь.

Он вспомнил вдруг не храм и не споры о вере. Он вспомнил глаза той вдовы, чьего сына поднял на ноги, когда все лекари Рима развели руками. Вспомнил старика-водоноса, которому вернул зрение простым прикладыванием трав. Они приходили к нему не потому, что он клялся именами богов. Они приходили, потому что чувствовали — здесь есть Любовь. Та, о которой говорили странные рыбаки, пришедшие из далёкой Галилеи.

— Я не могу, — прошептал он одними губами.

Легионер выпрямился. Лицо его стало каменным.

— Тогда прими свою участь. И пусть твой Бог спасёт тебя, если сможет.

Он махнул рукой палачу. Тот взял новый, ещё не остывший ковш.

А Пантелеймон закрыл глаза. Боль уходила, отступала куда-то далеко-далеко, за границы сознания. Внутри разрастался удивительный, ни с чем не сравнимый свет. Тёплый, как руки матери, спокойный, как гладь озера в безветренный день.

Он уже не слышал, как зашипело олово на груди.

На следующий день Пантелеймона привели на съедение львам, которых уже несколько дней не кормили. Народ на трибунах неистовствовал. Открыли ворота, и три рычащих лохматых зверя выскочили на арену, легионеры едва успели сбежать.

Пантелеймон мысленно обратился ко львам: «Я отдаю свое тело вам на пропитание, понимая, что вас не кормили и вы вынуждены питаться человечиной. Я дарю свет своей чистой любви вашим светлым душам».

Однако львы окружили Пантелеймона и стали лизать его раны.

Толпа на трибунах взорвалась изумленным гулом. Люди вскакивали с мест, тыча пальцами в арену, не веря своим глазам. Кто-то кричал, что это колдовство, кто-то требовал крови, но звери не обращали на них внимания.

Пантелеймон, чувствуя на своей коже шершавые языки, улыбнулся сквозь боль. Он протянул руку и коснулся огромной гривы самого крупного льва. Зверь замер, прикрыл глаза и глухо заурчал, словно огромная домашняя кошка.

В этот момент правитель, наблюдавший за казнью с самой роскошной трибуны, вскочил на ноги. Лицо его побагровело от гнева.

— Это неслыханно! — завопил он, указывая дрожащей рукой на арену. — Это... это языческое волшебство! Легионеры! Уберите зверей! Казнить его мечом, немедленно!

Но легионеры, еще не отошедшие от страха, когда едва унесли ноги от голодных львов, не спешили выполнять приказ. Они переглядывались, сжимая копья, но никто не делал и шага вперед.

Тогда правитель дал знак лучникам. Десяток стрелков вышли на внутренний балкон, натянули тетивы, целясь в стоящего посреди арены человека.

Пантелеймон поднял голову к небу. Он видел солнце, пробивающееся сквозь облака, и чувствовал, как львы трутся о его ноги, заслоняя своими могучими телами от прицелов.

— Прости им, Отче, — прошептал он, — ибо не ведают, что творят.

Воздух наполнился свистом десятков стрел. Но львы, словно по команде, встали на дыбы, принимая сталь на себя. Глухой стук — и три огромных зверя, обагренных кровью, тяжело рухнули на песок арены, так и не издав ни единого рыка, защитив того, кто назвал их светлыми душами.

Наступила звенящая тишина. Народ, только что жаждавший зрелища, замер, потрясенный жертвой диких зверей ради человека.

А Пантелеймон остался стоять, окруженный телами своих защитников, и лучи солнца, наконец прорвавшие облака, озарили его золотым сиянием, словно нимбом.

Его казнили позже.
Христиане выкупили,  тайно забрали его и с почестями похоронили, и с тех пор у мощей святого стали происходить чудеса исцеления.