Отец Петра Андреевича Вяземского

К читателям

Извините, ссылки отчего то не всегда сохраняются на этом сайте.
Этот сложный конспект всё-таки удостоился публикации, несмотря на отсутствие концепции без противоречий. П.А. Вяземский где-то выпячивает русскость, но она ирландского разлива, да ещё шведского, да ещё еврейского. Выпячивает, чтобы не сочли его подражателем француза. Абсолютно разделяю его сыновний восторг татарским Г.Р.Державиным, его сочным стихом, его мыслями. Конспект же в основном - ради отца Петра Андреевича.

Село Удино, Каменского стана, Дмитровского у., на старой Рогачёвской дороге, известно с 1504. В 1566 «село Удино на реке Волгуше» было Дворцовым. В Смутное время было сожжено вместе с Благовещенской церковью. С 1610 было вотчиной воеводы Дмитрия Ивановича Чаплина, данной Царём Василием Ивановичем Шуйским за Московское осадное сидение; позднее стало владением Дмитровского воеводы Алексея Семёновича Чаплина, а в 1705 перешло к Андрею Ивановичу Чаплину, владельцу Ольговской  вотчины и обер-инспектору Дмитровской провинции. С 1722 владельцем сц. Удино стал действительный камергер Андрей Фёдорович Вяземский. Он рано потерял отца, вместе с сестрой Марией Фёдоровной был взят на воспитание Царевной Натальей Алексеевной (1673-1716), сестрой Петра I, и с юных лет находился при Дворе.

От жены-шведки у него родился сын Иван Андреевич (1722-1789), который начал службу в 1737 при Дворе Императрицы Анны Иоанновны, получил чин д.т.с. и сенатора и унаследовал Удино. В 1771 он получил Высочайшее назначение «иметь над Спб. Дворянским банком главную дирекцию …». В 1767 дворянство Дмитровского у. выбрало генерал-майора князя Ивана Андреевича Вяземского депутатом от Армии в учреждённую по повелению Екатерины II Комиссию по сочинению Проекта Нового Уложения. Вероятно, при нём была сформирована усадьба Удино. Там был разбит прекрасный парк с регулярной и пейзажной планировкой, с широкой подъездной аллеей протяжённостью около 200м, обсаженной с обеих сторон лиственницами в три ряда. Внутри лиственничного каре – широкая луговина, во главе которой когда-то стоял господский дом, а на другом конце - хозяйственные строения. В 1776 сюда из Московского дома Вяземских у Тверских ворот была перенесена маленькая домовая церковь Покрова Богородицы, отстроена в камне и обсажена полукругом липами. К сожалению, от церкви остались только ветхие руины. До сих пор прекрасно читается граница господской усадьбы, обозначенная мощной межой. При Вяземских хозяйство здесь было значительное. При князе Иване Андреевиче в усадьбе содержался большой штат дворовых людей, только на Ильинский Мясоед им выдавалось 23 барана и более 11 пудов солонины, которую запасали в больших количествах. Держали молочных коров, овец, индеек, уток и кур. Забитую птицу резали на «полотки» и солили в бочках. Делался и значительный запас солёной рыбы – в основном, осетров и белуг, а также копчёной «тешки».

Князь Иван Андреевич Вяземский был женат на княжне Марье Сергеевне Долгоруковой (1719-1786). Их единственный сын - Андрей Иванович (1754-1807) получил превосходное домашнее образование, имел огромную тягу к знаниям, всю жизнь не расставался с книгами, впоследствии собрал значительную библиотеку на французском, португальском, итальянском и немецком языках. 4-х лет от роду он был записан в гвардейскую службу сержантом, через два года уже состоял «адъютантом чина прапорщичья» при своём отце; в 25 лет был произведён в генерал-майоры, а в 1788, в начале Очаковской кампании, - в генерал-поручики, служил в Херсоне под началом Главнокомандующего Соединённой Армии генерал-фельдмаршала Светлейшего князя Г.А. Потёмкина-Таврического; впоследствии был назначен Генерал-Губернатором Нижегородской и Пензенской губерний, в 1800 вышел в отставку с чином д.т.с., награждён орденом Св. Александра Невского и бриллиантовым перстнем от Императрицы «за усердие и ревность».

В 1784 из путешествия по Европе он вернулся с невестой, чужой женой – ирландкой Дженни О;Релли (1762-1802), в России её стали называть Евгения Ивановна. Его родители не захотели признать этот «мезальянс» и в семье возник серьёзный конфликт. Возможно, он стал причиной смерти матери Марьи Сергеевны, скончавшейся в год свадьбы сына, в 1786. Она была похоронена в Соборной церкви Св. Николая Чудотворца в Пешношском монастыре. Князь А.И. Вяземский уехал с молодой женой служить в Херсон, в 1788 участвовал в осаде и штурме Очакова. В 1789 скончался его отец князь И.А. Вяземский и был похоронен рядом со своей женой в Пешношском монастыре. Князь А.И. Вяземский продал имение Удино и купил в Москве дом на имя жены, а затем – имение Остафьево, где поселился его близкий друг Н.М. Карамзин, женившись на его внебрачной дочери Екатерине Колывановой, которой отец исхлопотал дворянство. Там они прожили 12 лет, в течение которых Карамзин писал «Историю государства Российского». Сын Вяземских Пётр Андреевич (1792-1878), будущий дипломат, литератор и критик, близкий друг А.С. Пушкина, после ранней кончины родителей был поручен заботам Карамзина, которому обязан своим воспитанием. В этой семье отчим был женат на сестре пасынка, а дочь отчима от первого брака была влюблена в единокровного брата - сына отчима от второго брака. После его смерти такииине рришла в себя, проведя в унынии несколько лет. Семейство это Наталье Николаевне Гончаровой сам П.А.Вяземский велел избегать. Настоятельно предостерегал.

В «родовых гнездах» (московском особняке в Малом Знаменском переулке и в подмосковной усадьбе «Остафьево») был рожден один из классических текстов «северянства» – «История государства Российского» Николая Михайловича Карамзина.

Рюриковичи Вяземские, из рода в род, считали себя людьми европейского Севера, северянами. Их предок, Ярослав Мудрый, был женат на шведской принцессе Ингегерде; его внук, Владимир Мономах – на принцессе-изгнаннице Гите Уэссекской, дочери короля Гарольда II Английского, а сын Мономаха, князь Мстислав Владимирович, великий князь киевский, – на принцессе Христине, дочери шведского короля Инге I.
Князь Андрей Иванович Вяземский (1754–1807) и его единственный сын, князь Петр Андреевич (1792–1878), были потомками легендарного Рюрика, соответственно в 24-м и 25-м коленах,

Родной дед князя Андрея Ивановича – князь Андрей Федорович Вяземский, человек петровской эпохи, женился в свое время на простой пленной шведке, и это потом стало сильным аргументом для его внука в отстаивании собственного выбора – жениться, в свою очередь, на ирландке, которую он увез от мужа из своего затянувшегося на четыре года европейского вояжа.


В середине ноября 1828 г., во время тяжелого душевного кризиса, связанного с трагедией друзей-декабристов, уходом Карамзина, смертью сына Петруши, доносами конкурентов-литераторов, лукавыми советами бывших приятелей «проявить умеренность и покорность» (т. наз. «послание Блудова»), Вяземский в отчаянии написал своему другу А.И. Тургеневу: «Сделай одолжение, отыщи мне родственников моих в Ирландии: моя мама была из фамилии О’Рейли. Она была замужем за французом и развелась с ним, чтобы выйти замуж за моего отца, который тогда путешествовал… Может быть, придется мне искать гражданского гостеприимства в Ирландии» [Остафьевский архив 1899–1913 III, 183].

А в 1869 г., будучи уже 77-летним стариком и находясь на лечении на водах в Висбадене, князь напишет стихотворение «Введенские горы», посвященные матери-ирландке и далекой «зеленой стране Эйре»:

Мне не чужда Зеленая Эрина
Влечёт и к ней сыновняя любовь:
В моей груди есть с кровью славянина
Ирландской дочери наследственная кровь.

От двух племен идет мое рожденье,
И в двух церквях с молитвою одной
Одна любовь, одно благословенье
Пред Господом одним сливались надо мной…
(Цит. по: [Бондаренко 2014, 27])

 

Гордые князья Вяземские, потомки викинга Рюрика, всегда отличали «русских людей» (россов) от «славян»: русские, по их мнению, неся в себе северную кровь, были исторически призваны быть элитой на этой земле, заселенной славянскими, финно-угорскими, тюркскими и другими племенами. И в этом контексте оппозиция «Запад-Восток», которая для отечественной историософии станет рабочей с середины XIX в., для русского XVIII века и даже для начала века XIX была, конечно же, еще вполне бессмысленной.

В XVIII в. просвещенная Европа, не отказывая России в европейскости, указывала одновременно и на ее «северянство». «Северной Семирамидой», по аналогии с предприимчивой и воинственной ассирийской царицей, ставшей основательницей Вавилона, называл Елизавету Петровну прусский король Фридрих II. Точно так же: «Semiramis du Nord» – величал в своих письмах Вольтер императрицу Екатерину II. О «садах Семирамиды», возрожденных на берегах «великолепной Невы», «главы северных рек», напишет в 1818 г. и князь Петр Вяземский в своем программном стихотворении «Петербург»…

Как известно, ближайшим другом и советником сначала супруги наследника престола, а затем императрицы Екатерины Алексеевны, был граф Никита Иванович Панин (1718–1783), чьим идейным и геополитическим идеалом был так называемый «Северный аккорд» – союз, под эгидой России, государств Северной Европы (Швеции, Дании, Пруссии, Речи Посполитой) против «южных» династий Бурбонов и Габсбургов и поощряемой Францией Оттоманской Порты. Именно времена духовно-политического альянса молодой Екатерины и Панина, когда идеи «северянства» органично окормляли российскую державную идентичность, князь П.А. Вяземский, в одной из записок 1861 г., написанной на французском языке, назовет «самыми русскими» в многовековой истории России: «Общество, хотя и увлекалось блеском, обаянием и, признаемся, зачастую даже уклонениями европейской цивилизации (les ;carts de la civilisation Europ;enne – франц.), носило, однако, в себе живой элемент своей национальности и, сравнительно с тем, чем оно стало впоследствии, – было более русским» [Вяземский 1878–1896 VII, 73].

Еще при императрице Елизавете Н.И. Панин в течение двенадцати лет был русским посланником в Швеции, где, с одной стороны, стремился закрепить победные результаты Ништадского (1721) и Абоского (1743) мирных договоров, а с другой стороны, тесно сотрудничал с местной «партией колпаков», мечтавшей ограничить королевскую власть, находящуюся в орбите последних французских Людовиков. Именно в Стокгольме Панин напитался конституционными либеральными идеями, выступавшими, как правило, в масонской оболочке.

В русле идейных и геополитических идеалов графа Панина, ставшего наставником цесаревича Павла Петровича (будущего императора Павла I), выросло целое поколение отечественных интеллектуалов – «русских северян» по самоощущению и «вольтерьянцев» по духу. В семье Вяземских именно Панин, либерал и масон, стал культовой фигурой, своего рода «идеалом русского человека». В 1861 г. в работе «О записках Порошина» П.А. Вяземский напишет о Панине: «Воспитатель молодого великого князя граф Панин, хотя и был вполне дипломат и министр иностранных дел, был, однако, русским не только по характеру и направлению своей политики, но и истинно русским человеком с головы до ног. Ум его напитан был народными историческими и литературными преданиями. Ничто, касавшееся до России, не было ему чуждо или безразлично. Поэтому и любил он свою родину – не тепленькою любовью, не своекорыстным инстинктом человека на видном месте, любящего страну свою – в силу любви к власти. Нет, он любил Россию с пламенною и животворною преданностью, которая тогда только существует, когда человек принадлежит стране всеми связями, всеми свойствами своими, порождающими единство интересов и симпатий, в котором сказывается единая любовь к своему отечеству – его прошлому, настоящему и будущему» [Вяземский 1878–1896 VII, 73–74]. И далее Вяземский формулирует принцип, которому сам стремился следовать всю жизнь: «Только при такой любви и можно доблестно служить стране своей и родному своему народу, сознавая при этом все его недостатки, странности и пороки и борясь с ними, насколько возможно и всеми средствами. Всякая другая любовь – слепа, бесплодна, неразумна и даже пагубна» [Там же, 74].

Верным сторонником «панинской партии», присягнувшим на верность идеалам «Северного аккорда», стал в ранние екатерининские годы и молодой генерал-масон, князь Андрей Иванович Вяземский. Он был сыном Ивана Андреевича Вяземского, шведа по матери, женатого на М.С. Долгоруковой, дочери князя-рюриковича С.Г. Долгорукова, талантливого дипломата, казненного в 1739 г. по обвинению в участии в заговоре. Князь Иван Вяземский был человеком жестким и набожным, «с оттенком русского приказного человека XVII столетия и немецкого бюрократа, сформировавшегося при дворе императрицы Анны Иоанновны» [Архив князя Вяземского 1881, III]. Однако, несмотря на суровый нрав князя Ивана и его, как тогда говорили, «святошество», он дал крайне либеральное, даже «вольтерьянское», образование сыну, что хорошо видно из отроческих писем князя Андрея к своему воспитателю-французу [Там же, XI].

Князь А.И. Вяземский, участник русско-турецких войн, ставший в девятнадцать лет полковником, а в двадцать пять – генералом, был одновременно высокопоставленным «вольным каменщиком» – активным членом масонских лож самого Панина и его воспитанника князя А.Б. Куракина, а также «досточтимым мастером» влиятельной петербургской ложи Zur Versehwiegenheit, название которой принято переводить как «Скромность» или «Молчаливость». В Москве Вяземский-старший вошел в состав масонского «Дружеского ученого общества», где тесно общался с Н.И. Новиковым, М.М. Херасковым, И.П. Тургеневым. Четырехлетний вояж князя Андрея Ивановича в Европу (1782–1786) закрепил за князьями Вяземскими роль интеллектуальных лидеров «русского северянства».

Путевые заметки Вяземского-старшего, сохранившиеся в «Остафьевском архиве» [Там же, 291–350], свидетельствуют о том, что 28-летний генерал-майор, в сопровождении двух верных офицеров, выехал 1 марта 1782 г. из Санкт-Петербурга в Стокгольм, по-видимому, с личным заданием престарелого и уже отодвигаемого Екатериной от руководства внешней политикой графа Н.И. Панина. Во всяком случае, путь Вяземского лежал ко дворам «северных» монархов, бывших ранее союзниками России, – к шведскому королю Густаву III, королю Пруссии Фридриху II, курфюрсту Саксонии Фридриху-Августу III. Посылая Вяземского в Европу, Панин делал последнюю и, как оказалось, безуспешную попытку противодействовать «новой политике» Екатерины II, меняющей прежних «северных» союзников на австрийских Габсбургов и французских Бурбонов. В рамках этой новой стратегии императрица отправила в гранд-тур к европейским дворам «южных» династий сына-наследника Павла с супругой Марией Федоровной – формально инкогнито, но под характерными псевдонимами «графа и графини Северных».

Что касается «командировки» А.И. Вяземского, то, помимо контактов с монархами Швеции, Пруссии и Саксонии [Там же, 304–311, 321–322, 324–325], ее апофеозом стали личные встречи князя в середине июля 1782 г. во Франкфурте, в отеле Maison Rouge, с пребывавшим в те дни в германских землях великим князем Павлом Петровичем и участие Вяземского в общеевропейском масонском конгрессе в курортном городке Вильгельмсбаде [Там же, 340–342]. Там были приняты важнейшие решения о выведении русских лож из-под шведской юрисдикции и создании в России самостоятельной «масонской провинции» под общей эгидой прусского герцога Фердинанда Брауншвейгского.

Интересен, однако, другой вопрос, ответить на который непросто в силу отсутствия достоверных источников: почему заграничная поездка Вяземского-старшего, именуемая во многих изданиях «образовательным путешествием», задержалась на целых четыре года? Выскажем в этой связи осторожное предположение, что после произошедших в Петербурге в конце 1782 – начале 1783 гг. событий сам А.И. Вяземский не торопился возвращаться на родину.

Как известно, «граф и графиня Северные» вернулись в Санкт-Петербург 20 ноября 1782 г. А буквально на следующий день ближайшего друга наследника, сопровождавшего его в путешествии, князя А.Б. Куракина, воспитанника Панина и крупнейшего масона, доставили к генерал-прокурору Империи, несколько дней допрашивали, а через неделю по приказу императрицы отправили в ссылку в саратовское имение, где князь пробыл до самой смерти Екатерины в 1796 г. Однако главный удар по «северянской партии» был нанесен весной 1783 г. смертью 31 марта графа Н.И. Панина. На его погребение 3 апреля в Благовещенской церкви Александро-Невской лавры императрица Екатерина II не явилась…

Логично предположить, что в этих обстоятельствах князь А.И. Вяземский – на четверть швед, генерал-масон и доверенное лицо Панина и Куракина – опасался возвращения в Россию. К решению остаться в Европе его мог подвигнуть и двоюродный брат отца – князь Алексей Александрович Вяземский, тот самый генерал-прокурор и ближайший сотрудник Екатерины, вряд ли заинтересованный в скором возвращении племянника-диссидента.

Справедливости ради надо добавить, что генерал-прокурор Вяземский сделал, похоже, многое, чтобы его племянник сумел-таки, спустя многие месяцы, вернуться на родину к состарившимся родителям. Весной 1786 г. князь Андрей займется в России обустройством личной жизни: женится на привезенной им из-за границы ирландке Дженни О’Рейли, ставшей русской княгиней Евгенией Ивановной Вяземской и матерью князя Петра Андреевича; потом, уйдя на очередную турецкую войну, отличится при штурме Очакова, а вскоре получит назначение наместником императрицы в отдаленные Нижегородскую и Пензенскую губернии. Там он, по рассказам очевидцев, возымеет парадоксальную цель «в Пензе создать Лондон» и будет раздавать служебные указания «в разуме аглинских обычаев, забывая, что он начальник не в Девоншире, не в Дублине, а в Пензе» [Там же, XXV–XXVI].

В московском доме Вяземских в Малом Знаменском переулке (здесь в 1792 г. появился на свет Петр Вяземский) и в подмосковной усадьбе Остафьево многие годы собиралось изысканное общество. Юный князь Петр вспоминал о философско-политических спорах, длившихся там далеко за полночь: «Отец был великий устный следователь по вопросам метафизическим и политическим; сказывали мне, бывал он иногда и очень парадоксальный, но и блестящий спорщик… Князь Яков Иванович Лобанов говаривал, что когда отец мой, в жару спора, нанижет себе на пальцы несколько соленых крендельков, которые подавались закускою при водке, то беда: ужин непременно успеет остыть» [Вяземский 1878–1896 I, XXXI].

Участников кружка Вяземского-старшего объединяли «северянское» мироощущение, европейская образованность, страсть к дальним путешествиям и вольтерьянский дух; многие были близки в свое время к опальному князю Куракину, а некоторые успели в юности поработать и с самим графом Н.И. Паниным. Большинство со временем заняли высокие должности, однако в разные годы изведали и отставки, и даже опалу. Назовем лишь основные имена: князья-рюриковичи А.М. Белосельский-Белозерский и Я.И. Лобанов-Ростовский, граф Л.К. Разумовский, литераторы и государственные деятели Ю.А. Нелединский-Мелецкий, И.И. Дмитриев, И.П. Тургенев. Именно через Тургенева – влиятельного масона из ближайшего окружения Новикова и родителя известных братьев Тургеневых, в дом Вяземских вошел и молодой литератор Н.М. Карамзин, с которым Вяземский-старший познакомился еще до «европейского вояжа» Карамзина в Европу в 1789–1790 гг.

Судя по всему, князь А.И. Вяземский сыграл немалую роль в судьбе Карамзина, в убережении его от преследований и организации его тайного отъезда из Москвы весной 1789 г. и последующего пребывания в Европе, прежде всего в Дрездене (под опекой посланника в Саксонии князя Белосельского-Белозерского), а потом в Женеве, где сам Вяземский-старший останавливался в 1784 г. Карамзин, выходит, пережил за границей нечто похожее на недавнюю историю самого Вяземского-старшего – и это очень сблизило обоих, а со временем и породнило: Карамзин, как известно, женился вторым браком на старшей дочери А.И. Вяземского. Именно Карамзин, который долгие годы жил и работал в домах Вяземских в Москве и Остафьеве, принял эстафету в развитии идей «русского северянства»: его многотомная «История государства Российского» явилась в этом отношении одной из классических работ.

Историческая концепция Карамзина, изложенная им в четвертой главе первого тома «Истории», казалось бы, общеизвестна. В своем анализе истоков русской государственности он опирался на летописные источники (прежде всего на «Повесть временных лет») о призвании новгородцами в 862 г. варяжской дружины Рюрика из племени «россов», которое Карамзин, вслед за летописцем, считал шведского происхождения. Важным элементом его концепции явилось предположение, что за некоторое время до добровольного призвания варяги-россы уже захватывали эти земли силой, но славяне сумели в тот раз изгнать чужеземцев. Однако принявшиеся было править местные вожди устроили такую кровавую междоусобицу, что посадские люди приняли решение о «новом призвании» варягов. Вывод нашего первого историографа очевиден: не народы славянские оказались неспособными к государственности, а местные вожди, в силу эгоизма и алчности, оказались неспособными к эффективному «договорному» правлению [Карамзин 2015, 40].

Отсюда вытекает главная и сквозная тема многотомной «Истории» – тема глубочайшего различия между правлением «праведным» (образцами которого Карамзин считает «государственный подвиг» князей московских) и правлением «неправедным», в котором автор прямо обвиняет «царя-ирода» Ивана IV Грозного. Остается добавить, что Карамзин сознательно окончил свою «Историю» «смутным временем»: ведь его изначальной задачей было описание истории «дома Рюрика», т.е. «северянской» истории пращуров князей Вяземских, приютивших летописца в своем доме и породнившихся с ним. Изложение истории «дома Романовых» автор сознательно оставил другим поколениям.

Молодой князь Петр Вяземский оказался верным идейным и литературным последователем своего учителя Карамзина: проблематика «русского северянства» станет одной из центральных в его размышлениях.

Сегодня трудно себе представить то смятение, которое охватило молодое поколение русских европейцев с началом наполеоновского нашествия 1812 г., быстрым продвижением французов вглубь России и взятием ими Москвы. Ведь на страну напало государство, которое образованным классом России ранее считалось чуть ли не образцово европейским.

О душевном состоянии князя П.А. Вяземского в те месяцы свидетельствует его переписка с А.И. Тургеневым. 16 октября 1812 г. Вяземский писал из Вологды: «Я вечор узнал по печатным известиям, что французы удостаивали деревню Климову, то есть знакомое тебе Остафьево, своим посещением, и что происходила в нем маленькая сшибка. Тихое убежище, в котором за несколько недель тому назад родились страницы бессмертной, а может быть, и никогда не известной свету “Истории” Николая Михайловича, истории славных наших предков (курсив мой. – А.К.), было свидетелем сражения с французами, покорившими почти в два месяца первые губернии России» [Остафьевский архив 1899–1913 I, 5].

Мы уже знаем, что «история славных предков» – это для Вяземского не дежурный оборот, а понятие вполне конкретное: «История» Карамзина для рюриковичей-Вяземских была историей их собственных предков. В этом контексте особо понятна бесконечная тревога Вяземского за судьбу Остафьева. Это место для него не просто «родовое гнездо», а сакральный центр «русского северянства», где в глубоком уединении («тихом убежище») летописец писал Историю.

Прекрасно поняв, что в письме младшего друга речь идет не только о бедствиях войны, но о цивилизационном вызове идентичности «русских северян», А.И. Тургенев постарался успокоить и воодушевить молодого князя-рюриковича. 27 октября 1812 г. он написал из Петербурга ответное письмо: «Война, сделавшись национальною, приняла теперь такой оборот, который должен кончиться торжеством Севера и блистательным отомщением за бесполезные злодейства и преступления южных варваров (курсив везде мой. – А.К.)» [Там же, 6].

Первая серьезная попытка Вяземского-младшего философски и литературно выстроить «русско-северную» идентичность относится, по-видимому, к началу 1816 г., когда он тяжело пережил кончину Г.Р. Державина, от поэм которого, по его собственному признанию, всегда «был без ума» [Вяземский 1878–1896 I, XI]. В большой работе «О Державине», сравнивая «северного барда» с «певцами юга», Вяземский написал: «Вижу перед собою Державина, сего единственного певца, возлелеявшего среди печальных снегов Севера огненные розы поэзии, – розы, соперницы цветов, некогда благоухавших под счастливым небом Аттики» [Там же, 17].

Работая над статьей о Державине, Вяземский заново пережил детские ощущения, возникшие у него от портрета Державина (1801) работы итальянского мастера Сальваторе Тончи, где «русский бард» был изображен на фоне северного пейзажа в богатой собольей шубе и шапке. Картина Тончи стала для юного Вяземского символом русской литературы: «Живописец;поэт изловил и, если смею сказать, приковал к холсту божественные искры вдохновения, сияющие на пиитическом лице северного барда… Картина, изображающая Державина в царстве зимы, останется навсегда драгоценным памятником как для искусства, так и для ближних, оплакивающих великого и добродушного старца» [Там же, 20].

А в сентябре того же, 1816 года скончался популярный в свое время русский драматург-трагик В.А. Озеров. Молодой Вяземский получил заказ для написания вводной статьи к посмертному собранию сочинений Озерова и блестяще справился с заданием. Рассмотрев сначала «гомеровский» период в творчестве покойного драматурга, Вяземский перешел к анализу периода «северного», когда Озеров начал писать трагедию «Фингал» на мотивы «северного Гомера» – Оссиана: «Из благословенной Эллады, цветущего отечества изящного и искусств, муза Озерова перенесла его под суровое и туманное небо, прославленное однообразными, но сильными и сладостными для души песнями – северного Гомера!» [Там же, 40].

Мощным подспорьем для Вяземского послужила, конечно, позиция его кумира Карамзина, который, как известно, обожал «северную» поэзию Оссиана. В описании последней у Вяземского то и дело звучат чисто карамзинские нотки: «У него одна мысль, одно чувство: любовь к отечеству, и сия любовь согревает его в холодном царстве зимы и становится обильным источником его вдохновения» [Там же]. И далее Вяземский, который, как вскоре выяснится, в те самые месяцы обдумывал цикл собственных «северянских» стихотворений, излагает некую квинтэссенцию «северной идентичности»: «Северный поэт переносится под небо, сходное с его небом, созерцает природу, сродную его природе, встречает в нравах сынов ее простоту, в подвигах их мужество, которые рождают в нем темное, но живое чувство убеждения, что предки его горели тем же мужеством, имели ту же простоту в нравах и что свойство сих однородных диких сынов севера отлиты были природою в общем льдистом сосуде» [Там же, 40–41].

Северная природа, по мысли Вяземского-критика, обусловила и особенности русской литературы, и в этом смысле отечественная поэзия сродни «оссиановской»: «Самый язык наш представляет более красот для живописания северной природы. Цвет поэзии Оссиана может быть удачнее, обильного в оттенках цвета поэзии Гомеровой, перенесен на почву нашу. Некоторые русские переводы песней северного барда подтверждают сие мнение» [Там же, 41].

А 22 ноября 1819 г. начинающий поэт Вяземский переслал А.И. Тургеневу начатое в Петербурге и только недавно законченное в Варшаве стихотворение «Первый снег», добавив следующий комментарий: «Тут есть русская краска, чего ни в каких почти стихах наших нет. Русского поэта по физиономии не узнаешь. Вы все не довольно в этом убеждены, и я помню, раз и смеялись надо мною, когда называл себя отличительно русским поэтом (курсив мой. – А.К.), или стихомарателем; тут дело идет не о достоинстве, а об отпечатке; не о сладкоречивости, а о выговоре; не о стройности движений, а о народности некоторых замашек коренных» [Остафьевский архив 1899–1913 I, 357].

В самом зачине своего «Первого снега» Вяземский открыто противопоставляет себя, «северянина», сына «пасмурных небес полуночной страны», «обвыкшего к свисту вьюг и реву непогоды», – обитателю юга, «нежному баловню полуденной природы» [Вяземский 1986, 130]. Только «северянин», согласно Вяземскому, способен глубоко прочувствовать истинное «воскресение» природы. Ведь еще вчера: «Унынье томное бродило тусклым взором / По рощам и лугам, пустеющим вокруг / Кладбищем зрелся лес; кладбищем зрелся луг». А уже сегодня: «Лазурью светлою горят небес вершины, / Блестящей скатертью подернулись долины, / И ярким бисером усеяны поля. / На празднике зимы красуется земля». Стихотворение Вяземского завершается ни много ни мало клятвой поэта беречь это драгоценное «северянское» ощущение: «Клянусь платить тебе признательную дань; / Всегда приветствовать тебя сердечной думой, / О первенец зимы, блестящей и угрюмой! / Снег первый, наших нив о девственная ткань!» [там же, 131–132].

10 декабря 1819 г. Тургенев написал из Петербурга ответное письмо Вяземскому, предварив его дружески-шутливым обращением: «Мой милый Делиль Андреевич!» [Остафьевский архив 1899–1913 I, 369]. Тургеневу, наверное, казалось, что он делает комплимент другу, сравнивая его стихи, которые оценил за красоту и энергию слога, с поэзией модного француза Жака Делиля. То, что, написав «Первый снег», Вяземский претендовал на нечто принципиально иное, Тургенев, увы, не понял: «Но почему же ты по этим стихам называешь себя преимущественно русским поэтом и находишь в нем русские краски? Эти стихи более других принадлежат блестящей поэзии французской: ты в них Делиль. Описание, манер – его, а не совершенно оригинальный» [Там же, 369–370].

Находясь в понятном раздражении, Вяземский 19 декабря ответил Тургеневу: «Отчего ты думаешь, что я по первому снегу ехал за Делилем? Где у него подобная картина? Я себя называю природным русским поэтом (курсив мой. – А.К.), потому что копаюсь все на своей земле. Более или менее ругаю, хвалю, описываю русское» [Там же, 376]. И далее Вяземский прямо перечисляет то «отличительно русское», что он, как поэт, пытается описать: «русскую зиму, чухонский Петербург, петербургское рождество и пр. и пр.; вот что я пою» [Там же, 376–377]. Вяземский заканчивает дружескую отповедь Тургеневу словами: «В большей части поэтов наших, кроме торжественных од, и то потому, что нельзя же врагов хвалить, ничего нет своего». И делает многообещающий вывод: «Вот, моя милуша, отчего я пойду в потомство с российским гербом на лбу (курсив мой. – А.К.), как вы, мои современники, ни французьте меня» [Там же, 377].

 Фото: церковь Покрова Богороицы