Пингвины умеют летать. -2-

-2-

Рассвет встречает город сыростью. Я стою у перил набережной, пальцы сжимают холодный металл. Ладони мокрые то ли от тумана, то ли от пота. Вчерашняя коробка осталась в мусорном баке, вместе с ключами и книгой. Но внутри пустота не болит. Она просто есть. Как выстуженная комната, в которую наконец пустили воздух.

Я иду вдоль Невы без цели. Ноги сами несут. Кроссовки — новые, купленные вчера в круглосуточном магазине за углом. Белые. Чистые. Они скользят по мокрому граниту, и я ловлю себя на мысли, что не слышу собственных шагов. Только вода. Только редкие машины где-то за спиной.

На скамейке у спуска к воде сидит девушка.

Она появляется из тумана постепенно. Сначала светлое пятно пальто, потом край шарфа, потом рука. Рука лежит на спинке скамьи, пальцы расслаблены. Я замедляю шаг. Не потому, что она красивая. Потому что она сидит неподвижно, как статуя, и смотрит на реку.

Мгла оседает на её плечи мелкими каплями. Пальто — длинное, шерстяное, мышино-серого цвета — впитывает влагу, но ткань не блестит. Матовая. Тёплая на вид. Я знаю, что, если дотронусь, пальцы утонут в ворсе, но под ним будет холодно — шерсть уже промокла насквозь.

Девушка не оборачивается. Но я чувствую: она знает, что я здесь.

Я сажусь на противоположный край скамьи. Дерево мокрое. Холод проступает сквозь джинсы мгновенно, щиплет кожу. Я не двигаюсь. Смотрю туда же. На воду.

Река сегодня свинцовая. Тяжёлая. Баржа тащится где-то далеко, почти невидимая в тумане, только буксирный огонь пульсирует красным: вдох-выдох, вдох-выдох.

Девушка поправляет шарф. Жест медленный, будто во сне. Кончики пальцев задерживаются на узле, гладят шерсть. Шарф — другой, не такой, как пальто. Мягкий. Кашемир. Он ещё сухой, потому что она прижимает его к шее, прячет от влаги.

Я смотрю на её профиль. Нос с горбинкой. Ресницы — тёмные, тяжёлые от сырости. Глаза... Я не вижу глаз, она смотрит вперёд. Но тень от её ресниц ложится на щёку длинными острыми лучами — будто солнце должно быть где-то там, за тучами, и оно пытается пробиться хотя бы так.

Она чуть поворачивает голову. Теперь свет от фонаря — единственный жёлтый глаз на набережной — падает на её скулу. Геометрия меняется. Тени уползают за ухо, открывая бледную, почти прозрачную кожу. Я вижу голубую ниточку вены на виске. Она пульсирует. Медленно. Успокаивающе.

Ветер трогает её волосы. Одна прядь выбивается, падает на лоб. Она не убирает. Прядь дрожит, щекочет кожу, но девушка неподвижна. Только ресницы вздрагивают. Один раз.

Моя рука лежит на скамье. В двадцати сантиметрах от её пальто. Ткань скамьи между нами мокрая, холодная, шершавая. Я чувствую каждую деревянную рейку под ладонью. Они разные: одна чуть теплее — видимо, внутри гниль, которая сохраняет тепло; другая ледяная, скользкая от водорослей, принесённых ветром.

Она вдруг убирает руку со спинки. Кладёт её на колени. Теперь я вижу кисть целиком: длинные пальцы, без колец, ногти короткие, без лака. На костяшке указательного — белый шрам, тонкий, как от бумаги. Она сжимает пальцы в кулак. Потом разжимает. Кожа натягивается, шрам становится плоским, почти невидимым.

Моя ладонь сама собой поворачивается. Я смотрю на свою руку. На ней нет шрамов. Только морщины. Пятно от вчерашнего кофе въелось в кожу, не оттирается. Глупая привычка — пить, не глядя, проливать.

Туман редеет. Баржа уползает вниз по течению. Вода под скамьей плещет тихо, ритмично: ш-ш-ш, пауза, ш-ш-ш.

Девушка поднимает голову. Смотрит на небо. Там ничего нет — серая вата. Но она смотрит долго, запрокинув шею. Я вижу линию горла, нежную, беззащитную. Капля скатывается с подбородка. Не дождь — конденсат от тумана. Она не вытирает. Капля висит на коже, дрожит, потом падает на шарф. Впитывается в кашемир тёмным пятном.

Мне холодно. Я не замечал этого раньше. Пальто, не для такой сырости, промокло насквозь. Рубашка прилипла к спине. Каждый вдох отдаётся холодом в груди. Но я сижу. Я не могу уйти.

Она переводит взгляд с неба на меня.

Теперь я вижу её глаза. Серые. Как Нева. Как туман. Без зрачков — почти, только крошечные точки в глубине. Она смотрит прямо. Без улыбки. Без вопроса. Просто смотрит.

Её глаза не обещают. Не спрашивают. Не оценивают. Они просто есть. Как эта скамья. Как река. Как холод.

Я не отвожу взгляд.

Секунда. Две. Три.

Ветер стихает. Даже вода перестаёт плескать. Город замирает.

Она поднимает руку. Медленно. Очень медленно. Ладонь приближается к моему лицу. Я не дышу.

Пальцы касаются моей щеки.

Они холодные. Ледяные. Кончики оставляют на коже мокрые следы. Но под холодом — другое. Что-то живое, пульсирующее, горячее, что сидит глубоко внутри, под кожей, под мышцами, под костями. Я чувствую этот жар через холод. Контраст обжигает.

Она проводит пальцем по скуле. Останавливается у виска. Я слышу своё сердце. Оно бьётся в ушах, в горле, в том месте, где её палец касается кожи.

Потом она убирает руку. Опускает глаза. Встаёт.

Пальто стекает с неё длинной серой тенью. Шарф мотается на ветру, который вернулся внезапно, будто его и не было. Она идёт к лестнице.

Я смотрю на её спину. На то, как намокшая ткань облегает лопатки. На то, как шарф хлопает по плечу. На то, как она ставит ноги — уверенно, твёрдо, не скользя на мокрых ступенях.

Она уходит.

Туман снова сгущается. Ещё секунда и она растворится в нём, как не было.

Я открываю рот.

Впервые за всё это время. Впервые с той минуты, как сел на скамью. Слова не слушаются, горло пересохло, голос скрипит, ломается, почти пропадает в ветре.

Но я успеваю.

Она останавливается.

На верхней ступеньке. Полуоборот. Профиль. Тень от фонаря падает теперь по-другому — рассекает лицо надвое, прячет глаза, открывает губы.

Она ждёт.

Туман клубится между нами. Холод сжимает горло.

Я говорю:
— В твоей реальности я не облажался?