Ключи и... гл. 12. Безмятежность

Глава 12. Безмятежность
        …Я открыла глаза, кажется, сразу после того как я прочла молитву, для меня наступила душная, пахнущая горячим железом темнота. И тишина. Очень глубокая тишина и глухая тьма. Но потом тьма и тишь начали рассеиваться, снова появились запахи, но уже не зла и боли, нет, меня окутывал совсем другой аромат, нежный и тёплый и такой родной, мой… Должно быть, я залетела в своих мечтах туда, куда стремилась моя душа, или Бог услышал меня и… Надо открыть глаз и посмотреть, даже почему мне так хорошо.
      Я открыла глаза и поняла, что я точно где-то в мире грез: я лежала на мягкой и довольно широкой постели, с белым сатиновым бельём, и на подушке рядом я увидела самое дорогое лицо на свете, самое любимое, единственное, к которому я стремилась всей душой, каждую черточку, каждый волосок на лбу и висках, в бровях и ресницах, сосудик на веках, этот светящийся лоб, эти скулы и губы, это он, мой драгоценный Всеслав, мой Слава.
      Что я сделала? Конечно, придвинулась и поцеловала его. Сначала веки, потом нос по спинке до кончика, щеку под глазом, чувствуя ресницы щекой, и уголок губ. А потом и серединку с мягкими выступами на нижней губе. Спасибо, Господи, что ты позволил мне увидеть его, моего милого в последний раз, прежде чем забрать к себе. Ещё бы увидеть твои глаза, мой дорогой, мой драгоценный, и своё отражение в них…
      …Не может быть, я чувствовал прикосновение губ Ли. Этого не может быть… Но почему, не может быть?! Я же спас мою Ли! Ли! 
       Я открыл глаза и обнял мою Ли, мою тонкую нежную Ли, мою единственную, мой воздух, мою кровь, мою жизнь. Её губы, ничто не сравниться с прикосновением её губ, с их ароматом и вкусом, с их мягким влекущим теплом…
        — Ли!..
       Я открыл глаза, обнимая Ли. Моя Ли, ты со мной, наконец-то, ничего больше мне не надо. 
       Но вдруг боль под лопаткой, куда влетели подкосившие меня пули, отрезвила меня, я остановился, выдыхая, но лучше я умру, чем перестану целовать её. Она почувствовала мою боль.
        — Тебе больно? — прошептала Ли мне на губы, чуть сжимая пальцы.
        — Нет… — и, сказав это, я почувствовал, что боль отступила, растворилась в тепле и нежности её поцелуя, её прикосновений.
       По моей крови побежал огонь, распаляя меня всего. Но сил на исполнение переполняющего меня желания не достало, перед глазами пошли разноцветные и красные круги, когда кровь отхлынула от головы… Такой прилив желания и отлив сил произошёл со мной впервые. Я обнял Ли, чувствуя колотящееся уже скорее от слабости, чем от желания сердце, и прислонил к ней мой пылающий страстью лоб.
        — Ли… — выдохнул я, проваливаясь то ли в сон, то ли в мечтательное забытье. Собственно, я и не понял, я очнулся в действительности или видел Ли в моих грёзах…

      …Мы прибыли в Вернигор через три часа, перед посадкой, когда все раненые собирались уже, я, чувствуя себя всё ещё очень слабым или, скорее, ослабленным из-за кровотечения из сотен мелких ран, но после сна немного окрепшим всё же, вошёл в каюту Всеслава Вернигора. Не знаю, чего я ожидал, но увидев Вернигоров, я подумал, что никогда не видел ничего милее: Всеслав Вернигор спал на правом боку, спокойно положив ладонь под щёку, как тихий младенец, странная ассоциация при его острой мужественной красоте, но его лицо было так безмятежно и счастливо, и я думаю, потому что его обнимала госпожа Ли нежной белой рукой, прижимаясь лбом к его спине. В этом тихом объятии было столько нежной привязанности и теплоты, что мне показалось, я никогда не видел ничего подобного. Или мне не приходилось видеть влюблённые пары? Может быть, прежде я просто не обращал на них внимания?
       За моей спиной выросла Агапис.
        — Почему ты так на них смотришь? Не знал, что они не брат и сестра? — спросила она.
        — Вопрос не в том, знал ли я, вопрос, откуда ты об этом знаешь?
        Агапис усмехнулась:
        — Я не имела никакого влияния в Пакс Импидус, но я знаю все их тайны и всё, что знают они. Люди высокомерны и не придают значения тем, кто рядом, но не наравне с ними, заранее лишая их способностей видеть, слышать и анализировать.
       Я посмотрел на неё, насколько физически она не была красива, настолько наполнена изнутри, и свет этой внутренней полноты превращал её в одно из самых интересных и даже привлекательных существ, что я видел.
        — Давай будить, уже снижаются на посадку, — сказала Агапис.
       И мы разбудили. Но проснулся только Всеслав Вернигор. Сразу и, несмотря на вчерашнюю рану — несколько пуль попало ему в правую лопатку, он был бодр и даже румян, хотя вчера его кровь струилась по моим рукам, пока я вытаскивал эти самые пули, чтобы остановит кровотечение. А вот госпожа Ли… Она была бледна и тиха. Именно так, дышала очень тихо и редко, и так же тихо и редко билось сердце.   
       Я обернулся на Агапис:
        — Что ей давали там у вас?
        — Я не медик, я ничего не понимаю в этом, — тихо ответила она, смущаясь.
        — Вот так всегда: «Я знаю всё», а как до дела, «я не медик»… — пробормотал я, сердясь.
        — Что происходит? — воскликнул полностью очнувшийся Всеслав Вернигор, успевший не только подняться с кровати, но и надеть рубашку, штанов с него никто не снимал. — Почему Ли не просыпается? Она ранена?
        — Нет, госпожа Ли отделалась несколькими царапинами, она не ранена. Но… боюсь…
        — Что?! — он дёрнул меня, бросаясь обратно к кровати. — Что?! Отвечай же!
        — Я не знаю, — честно сказал я.
        И тут он схватил и встряхнул меня, оторвав от пола, честное слово, не представляю, как он смог, если мышцы на его спине были разорваны раной.
        — Если вы прикончите меня, это ничего не изменит, — прохрипел я, придушенный.
        — Господин Всеслав, Кулибин сделал как никто много для спасения госпожи Ли! — воскликнула Агапис, хватая Вернигора за руки.
       Вернигор посмотрел на неё:
       — Не сметь прикасаться ко мне… — прошипел он, всё же опуская меня на пол. — Нельзя говорить о спасении, если Ли едва жива. Получается, никто из вас её не спас.
      Я увидел, как горделивая Агапис, которая ростом была едва ли не выше Вернигора,  склонилась перед ним, прижимая руку к груди.
        — Вы правы, господин Вернигор, только сама госпожа Ли может сказать, кто её спас, — сказала она.
      Вернигор дёрнул бровью, не сказал больше ничего. Да к счастью мы и приземлились, можно было выгружаться и передать наших раненых Никитину. Я увидел здание его клиники, о котором столько слышал, когда я уехал из Вернигора в детстве, она только строилась, и я только слышал об этом здании, но оно превзошло все мои ожидания, оказавшись выше всех великих и великолепных скал Исландии, чьи вершины прятались в облаках, верхушка этого здания, кажется, доставала до неба в этот ясный солнечный день, сверкало как сталь и было похоже на иглу или ось, вокруг которой вращался весь мир…
       Всех наших раненых приняли, Одинигана, меня и Агапис отпустили сразу, осмотрев и обработав раны, остальных подняли в лазарет. Я увидел даже самого Никитина, к моему изумлению с виду он оказался вылитый житель Востока, конечно, он вышел встретить Всеслава и Ли Вернигоров. Всеслав с большой раной на щеке и лбу, Никитин остановился перед ним, сжал руками его плечи.
        — Всеслав, ты ранен?
        — Чепуха, мне помогли, вот этот человек, — он кивнул на меня.
       Никитин посмотрел на меня, кивнул, а потом сказал своим помощникам, чтобы занялись мной.
        — Госпожа Агнесса Вернигор щедро наградит вас. Как вас зовут?
        — Кулибин, — сказал я, склонившись, этот человек, я не верю, что я вижу его.
        — Это настоящее имя? — удивился Никитин, подходя ближе.
        — Нет, настоящее Петькин Тимофей.
        На это Никитин улыбнулся и кивнул.
        — Спроста не дают таких прозвищ. Придите ко мне позднее, я поговорю с вами.
        О, я вознёсся на седьмое небо от счастья, и едва не забыл важного, что хотел ему сообщить.
        — Господин Никитин, госпожа Ли, она не ранена, но она не приходит в себя, — сказал я.
        — И ещё Ли беременна, — произнёс Всеслав Вернигор, приблизившись к нам.
        Никитин посмотрел на него и тот кивнул, глядя на учёного горящими глазами. Вообще эти люди, и Никитин, и Всеслав Вернигор были легендами для меня прежде, чем-то ненастоящим, я не рассчитывал увидеть их обоих хотя бы издали, и если Всеслав Вернигор не был героем моих несбыточных грёз о настоящей науке, зато поразил моё воображение всем, чем только возможно, от необычайной силы и решимости до внешности, я почему-то считал, что он должен выглядеть иначе, так и Никитин оказался человеком без возраста и совершенно неясной национальности, что тоже удивляло.
        — Что случилось с госпожой Ли? — Никитин посмотрел на Вернигора, но тот снова посмотрел на меня.
        — Вообще-то её намеревались убить, — выдохнул я, опускаю голову. — Мы были уверены, что мы успели… Но потом она впала в забытьё и… в общем, я не знаю, надеюсь только, что это не какой-то медленный генетический яд.
       Никитин неожиданно побелел как полотно.
        — Почему генетический?
        — Там, куда мы попали, решили, что её совершенная ДНК опасна для их мира.
        — Их мира?..
        Вернигор, белея, дёрнул ноздрями:
        — Какой-то затхлый мирок с циркулярными небоскрёбами, укрытый пологом и невидимый никому.
        — Что?.. Вы о запретной зоне? — дрогнул Никитин. — Вы были там? Там же радиация.
        — Уровень пограничный, — сказал я.
        — И долго вы там были?
        — Несколько недель… Под пологом всего два дня.
       Никитин страшно взволновался.
        — Поднимайте госпожу Ли, господин Всеслав, ты тоже, — скомандовал он своим подопечным. — Кто мне может рассказать подробно о том месте?
        Я посмотрел на Агапис, она принуждена была выйти вперёд.
         — Да, господин Никитин, я жительница Пакс Импидус.
         — Пакс Импидус?.. Что это? Я никогда не слышал. Это какое-то место? Или…
        — Полагаю, это целый мир, Афанасий Никитич, — сказал Вернигор. — Нам ненадолго открылся вид на их долину, границ которой я не разглядел, увидел только сотни совершенно одинаковых зданий.
        — Они не одинаковые… — проговорила Агапис, смущаясь. Я впервые видел её такой, она так мило покраснела… Всё же Агапис удивительно женственная. 
       Никитин усмехнулся.
        — Хорошо, обсудим это позже. Сейчас время помочь раненым. Ты, Всеслав, тоже поднимайся в лазарет. Кто ещё серьезно ранен?
        — Юра, у него повреждена бедренная артерия, — встрял я.
       Никитин изумлённо повернулся ко мне.
        — Вы разбираетесь в медицине, Кулибин?
      Я кивнул.
       — Я был лекарем в Исландии.
       — Так вот ты откуда! — воскликнул Вернигор.
      Тут неожиданно поджал голос Одиниган:
       — Осмелюсь встрять, господин Всеслав, Кулибин помог сбежать госпоже Ли.
       Вернигор метнул в него такой взгляд, что даже я поёжился и отступил.
        — Ты осмеливаешься говорить при мне?! Ты жив только потому, что я ещё не придумал, как прикончить тебя! — тихо прорычал Вернигор.
        — Он вас спас, господин Всеслав! — проговорил Володя.
        — Охотно верю, но есть одна мелочь: перед этим он убил меня. Дважды. Так что пока я его кредитор. И не советую  провоцировать меня на отдачу долга. 
        Да уж… этот Вернигор не то, что нашего гризли, он обоих Исландцев убьёт одним взглядом, как интересно, царственная натура проявляется даже в мелочах, любопытно, это связано с генами или дело в воспитании…
       
         …Я осмотрел Ли. Её обследовали, кроме наличия беременности, мы не могли найти причин её состояния. Мои анализаторы не могли обнаружить ни инфекции, ни ранений, ни яда, я ничего не мог понять. Впервые это было со мной, что я не мог понять, что с человеком передо мной. Я не мог сейчас отделаться от аналогий, которые приходили мне с тем как я лечил Всеслава. Но что было с ним, я знал, я боролся с известным мне демоном, а вот что с Ли, я понять не мог.
       Снова вошёл Всеслав, за эти дни, а прошла почти неделя, он полностью выздоровел. Как и все прочие раненые, что прибыли с Ли. Мы знали уже все подробности их приключений, но это не помогало мне разгадать загадку, что с Ли. Всеслав бледный от возбуждения и злости почти вбежал в мой кабинет, распахнул дверь так, что она хлопнула по стене.
        — Эти твари отравили её! Серые твари… — воскликнул он, останавливаясь на пороге.
        — Что?! Они…
        — Прислали посланцев с вестью. Сказали, что откроют тайну и дадут противоядие, если мы отдадим им беглецов, потому что они не выпускают из-под своего полога никого, — выпалил Всеслав.
       Я откинулся на покачивающуюся спинку своего кресла, оно было очень удобным, в нём никогда не уставала моя старая спина, и смотрел на Всеслава, я знаю, что за спасение Ли он отдаст что угодно и кого угодно, даже себя самого, сожжет весь мир и Землю, и Небо, поэтому я не спрашивал, что он намерен делать. Я знал уже, откуда вызволили Ли с сопровождающими,
      Всеслав сел на диван, будто немного успокаиваясь, даже развалился как-то, закинув руку на спинку. Он помолчал некоторое время, и только тот, кто не знал его с рождения, как я, мог бы подумать, что он спокоен, я же по смертельной бледности подбородка и губ, по чёрным без просвета глазам, по тому, как оскаливались в разговоре его острые клыки, когда он произносил слова, подёргивая красивыми тонкими губами, видел, как он зол. И что решение у него уже есть. Но вначале он хотел излить свою злость.
      — И знаешь, что сказала моя бабушка? И этот прихвостень, лживый жополиз Всеволод? — Всеслав посмотрел на меня. — «Ну, а что особенного? Они всего лишь рабы!»
        Он изобразил Агнессу очень точно, я бы даже засмеялся, не будь так удручён и напряжён эти дни.
        — Но это только часть сделки, второе, мы должны будем подписать с ними договор о неразглашении и вечном мире. Иначе Ли умрёт мучительной смертью… А Всеволод ещё и ухмылялся… Только приехал из Исландии, переговорщик, там тоже… мне даже не сказали, что… — его губы выгнулись злым отвращением, едва ли не доставая острого кончика носа.
       Наконец, Всеслав посмотрел на меня.
        — Пусти меня к Ли, Никитин, — проговорил он совсем иным тоном.
        — Всеслав, ты ничем ей не поможешь, ты же знаешь.
       Он поднялся.
        — Я знаю только, что должен быть с ней. Просто впусти меня. Просто отведи. Я и сам войду, ты знаешь. Зачем тебе сломанные замки и разбитые двери? Лучше отведи сам.
       Ну, я не удивился. Намного больше я удивлялся, что он не сломал всех замков и дверей и не прорвался к Ли до сих пор. Поэтому я просто кивнул и повёл его к Ли. Она была в той же палате, что и сам Всеслав несколько месяцев назад. И такое же отчаяние охватывало меня возле нее, как и возле Всеслава. Но этот случай был намного хуже, у Ли внутри был ребёнок, и не всё можно было применить к ней, что я делал с Всеславом, возвращая его к жизни.
       Ли, прекрасная в своей безмолвной и бездвижной бледности, будто была изваяна из редчайшего мрамора, лежала навзничь, в белой больничной сорочке, на белоснежном белье.
       Всеслав присел, взял её бледную руку в свою ладонь.
        — Как исхудала… Ты знаешь, что Ли одевалась мальчиком, чтобы скрыться от Исландца? — Всеслав посмотрел на меня.
       Я покачал головой:
        — Нет, я этого не знал. Но это умно, надо сказать. 
        — Какая холодная рука… — Всеслав посмотрел на меня. — Мой ребёнок не… из-за него ей хуже?
        — Ты так уверен, что ребёнок твой… Ведь Ли отвезли к её мужу, может быть…
       Всеслав покачал головой.
        — Не может, — спокойно ответил он.
        — Не может. Я проверил, у Ли твой ребёнок. Просто…
       Всеслав обернулся на меня.
        — Ты… что… проверял меня?!.. — нахмурился Всеслав.
       И поднялся, грозно глядя на меня.
        — Не смей больше так делать. Я доверяю тебе, не разочаруй меня, потому что моё разочарование будет тебе дорого стоить, — Произнёс он очень тихо, но от этого намного более пугающе, чем, если бы вздумал вскричать.
       Я выдохнул, глупо получилось. И чего это я взялся умничать, всё же нервное напряжение и недосып дают о себе знать…
        — Позволь объяснить, господин Всеслав. Я восхищаюсь тобой, и мой вопрос… он не вопрос, а утверждение. Прости, что прозвучало так. 
        — Прощаю. Один раз. Потому что ты не представляешь, что такое ревность и как она жжёт меня, когда я чуть-чуть приоткрываю для неё дверь в моё сердце. Ревность способна выжечь всё. Даже саму жизнь во мне.
      Я смотрел на него, этого удивительного человека, уже не мальчика, но мужа, будущего отца, только если мы сможем спасти Ли. Только спасти Ли. Если ревность выжигает в нём жизнь, то смерть Ли просто его убьёт.
        — Хорошо, побудь здесь, сколько ты хочешь. Если у нас будет противоядие, всё будет хорошо.
        — Будет… — сказал Всеслав. — Только пусть все уйдут. И все камеры ваши отключи, никакого наблюдения.
       Я кивнул, и я всё исполнил, как велел он, и не из страха разочаровать его, ведь он и не узнал бы, что я не отключил камеры, он не опустился бы до того, чтобы проверять. Я это сделал из уважения к его воле…

       …— Ли, милая… — проговорил я, меньше голосом, больше сердцем.
       Я выключил свет, света от неба за окнами и лампочек на приборах возле кровати Ли, что считывали её пульс и дыхание, было достаточно, чтобы прекрасно видеть Ли. Или я стал хорошо видеть в темноте…
      Я разделся донага, Ли надо согреть, почему они не думают о том, как она замёрзла.
        — Сейчас Ли, сейчас, моя девочка, я тебя согрею, — прошептал я, подходя к кровати.
       Я поднялся на кровать, откинул тощее покрывало, которое не способно было согреть, снял с Ли больничную сорочку, и лёг рядом с ней, накрывая нас обоих. Она была очень холодна, я едва не замёрз, прижимаясь к ней. Я обвил её руками, и зашептал ей в висок:
       — Ли, милая, очнись, согрейся, услышь, как бьётся моё сердце, почувствуй мой жар, почувствуй меня. Меня! Я здесь, я с тобой, — пытался согреть её своим телом и дыханием, но она оставалась холодна не как лёд, нет, всё же сердце её билось, но так остыло, и остыла кровь. Кровь…
       Моё сердце запылало, я почувствовал прилив силы от овладевшей мной победной мысли…
      
        …Мне было о чем подумать, Ли вернулась при смерти, и за её спасение от нас потребовали жизни беглецов, и это была мелочь, главное было в том, что с нас требовали заключить мир с этим Пакс Импидус не только невыгодный, но опасный для Вернигора. Для всего мира, над которым был главный Вернигор. Очень соблазнительно было не согласиться, но Всеслав не простил бы мне этого. Но и принять предложение этих серых людей, это всё равно, что забыть в подвале полном пороха зажженный факел.
       Всеволод привёз ультиматум от Исландцев, по которому мы должны были немедленно выдать Ли, беременную их законным наследником. Всеволод говорил это всё, с довольной ухмылкой поглядывая на Всеслава, удивительно, но Всеслав и бровью не повёл на эти слова. Когда же мы остались с ним наедине, я спросила:
        — Ты слышал? Что скажешь?
        — О чём?
        — Ли беременна от Исландца.
        Всеслав просто махнул рукой.
        — Плевать на них и на их выдумки.
        — Мы плюнем, и они вместе с Западом скинут нас со всех северных островов.
        Всеслав посмотрел на меня:
        — Так что? Отдать им Ли? Она сбежала от них дважды, полагаешь, Ли не сделает это в третий раз?
        — Но к тебе ли она бежала? — спросила я. — Помнится, скрывалась от всех и очень успешно.
       Всеслав поднялся с кресла, снял маленькую корону, чуть меньше моей, в которых мы встречали посланцев прежде неведомого Пакс Импидус, и одежды на нас были соответствующие, из тяжёлого бархата, затканного золотом, и не из уважения к этим серым мышам, а ради давления. Но после того как они вышли за двери, я почувствовала слабость, почти бессилие. Это было сложно, сдержаться и не размазать их немедля, выслушивать их скрипучие голоса и смотреть в их серые рожи, в которые так и хотелось пнуть, не вставая с трона. И это мне, а что же говорить о Всеславе, который самолично сражался с ними, я уже не говорю о том, что они отравили Ли, и явились с издевками на этот счёт. Но Всеслав сохранял видимое спокойствие, и, видя это, я думала, если сейчас он выглядит таким спокойным, то я снова недооценила его, считая чрезмерно эмоциональным. Нет, он умеет сдержать себя, если ему это надо.
        — Тебе незачем, дорогая бабушка, пытаться уязвить меня после того, что я выдержал от этих серолицых уродцев. И странно, что ты, такая мудрая и проницательная, этого не понимаешь, — он отдал корону мне, и я почувствовала, как холодны его пальцы, даже не лёд, они обожгли меня холодом.
       Всеслав ушёл, я же осталась держать в руках холодную корону. Вот такая передо мной дилемма, позволить убить мою внучку, и этим разрубить сразу несколько узлов, или же пытаться спасти её, рискуя своим троном. Я всегда желала её смерти, с того момента, как поняла, что она не спасёт Еву, мою дочь, и тем более когда я поняла, как привязался к ней мой внук. Но тогда было уже поздно, а теперь… теперь, чтобы сохранить остатки не влияния, нет, я уже не влияла на Всеслава, но семейной привязанности, я должна спасти Ли, для него, чтобы он остался моим внуком.
       Всеволод, тем временем, только усмехался, играя пальцами, опустив глаза, делая вид, что рассматривает что-то в раскрытой на столе книге.
        — Что скажешь, дорогой племянник?
        — Тетушка Агнесса, ты знаешь, что я могу сказать, — Всеволод поднял глаза. — Я не хотел бы произносить это вслух, но с некоторых пор Ли стала проблемой нашей семьи. И проблема только растёт. С Исландцами нам не примириться, пока Ли у нас. А ублюдочные исландские островитяне являются ключом нашему владычеству на Севере. И знают это. Переметнутся к Западу и… Воевать будем?
       — Мы не готовы воевать.
       — Я это знаю. Очень жаль, что мы все не смогли воспитать в Ли чувство долга, а только вздорное поведение и вечное неповиновение. Хорошая внучка должна была бы быть благодарна за Генриха и остров, которые стали её. А она…
      — Довольно! — я подняла руку. — Не будем обсуждать моих внуков. Вот, возьми, снеси в сокровищницу. Негоже, чтобы корон касались руки рабов.
       Я протянула ему корону.
       Всеволод побледнел, даже глаза побелели. Он медленно поднялся и подошёл медленно
        — Тётя… ты не боишься, что я присвою это сокровище?
        — Ну, попробуй, — сказала я, глядя в глаза Всеволода, и делая вид, что шучу и положила очень тонкую, усыпанную по ободу сапфирами корону в ладони племянника. Он, конечно, рассмеялся, делая вид, что это шутка, но и он и я знали, что все всерьёз, но сейчас был не тот момент, чтобы даже начинать спор. Я добавила: — Положи в футляры.
      Самое лучшее, что мы могли сделать, это сжечь проклятый Пакс Импидус и занять те земли, они плодородны и там превосходный климат, наше население начнёт преумножаться, если выберется со скал и лесов и холодных островов. Мы сильнее всех остальных Сторон Света потому, что мы стойкие, считается, что мы и богаче прочих, возможно, но наше богатство, это богатство предков, приумноженное тяжёлыми трудами потомков, не ростовщичество, как у Запада и Востока, не выгодные торговые пути или изобилие земель как у Юга.
       Но внутри мы намного слабее, чем можно было подумать, это знаю я и это знает Всеволод. Мы слабее уже потому, что внутри самой нашей семьи разлад, причём разлад на всех уровнях, чувствуя, что делается в семье, начинался саботаж на каждом шагу. Так бывает всегда…