Елена. Ночь и дни Пенелопы

Пряжу прясть ли, ткани ткать —
долг рабыни и царицы,
нить судьбы продолжит виться:
лечь попозже, раньше встать.

Пест, челнок, и мужний уд:
женских рук удел известен,
пот труда, с усладой вместе,
жизнь на миг, столетий суд...

Саван, свадебный наряд,
ложа брачного покровы
сшиты честно, крой не новый,
но всегда утешит взгляд.

Мысли реют в небесах,
пальцы заняты работой...
Осуши в душе болото,
и тогда исчезнет страх!

Солнце едва осветило верхушки острых, как наконечники копий, кипарисов, а Елена уже села за ткацкий станок после прогулки и лёгкого завтрака. Молоко и горячая лепёшка, только из печи. В перистиле, подле бассейна с постоянным источником ключевой воды, прохладно. Носятся неугомонные ласточки, хватают мошку на прокорм подрастающим птенцам. Немного побаливает плечо под повязкой. Три недели назад одна из гостий прямо во время царского приёма выхватила из-за пазухи кинжал (охрана на входе не досмотрела), и нанесла удар, целясь в сердце. Острый клинок угодил в золотую фибулу, скрепляющую пеплос, и ушёл в сторону, ранив только плечо. Напавшую тут же закололи стражники. Следствие выяснило, что женщина, аргивянка, вдова погибшего под Троей воина, долгое время в разговорах проклинала её, Елену, как виновницу войны и смерти мужа, потом продала всё имущество, и под видом знатной особы проникла в Спарту, в царский дворец. Говорили о счастливом случае, мол, ударь она чуть левее, и прощай белый свет! Елена до сих пор видит, как на яву, пронзительно-яростные глаза несчастной женщины, словно замедленные движения её рук, блеск кинжала. И странное, страшное спокойствие, вдруг сковавшее душу полным безразличием. Если вот смерть, то пусть... Только бы разом, без боли... А потом мгновенное видение: мелькнувший силуэт женской фигуры, толкнувшей локоть покушающейся на убийство. Кто ещё, если не Афродита? Вездесущая сестрица в очередной раз пришла на выручку. Значит, поживём...

Где-то в глубине дома, со стороны входа, раздался шум голосов, затем звук тяжёлых шагов, бряцание металла, задевающего стены. Понятно, Менелай явился с чем-то срочным, раз не стал переодеваться в домашнее, сразу двинулся в гинекей. Что за новости принёс?

С треском распахнулась завеса, муж ворвался, словно заново в Трою, шумно дыша. Впрочем, не пылая яростью, сразу замедлил движение, придержал болтающийся меч. Елена искоса наблюдала за ним. За многие годы (хоть и с перерывом) совместной жизни, она научилась распознавать все оттенки мыслей и настроения супруга. Хоть и убелённый сединами, он читался, как развёрнутый папирус. Вот и сейчас Менелаю страшно хотелось поведать известие, но сначала вынудить жену на расспросы, при этом, судя по всему, содержимое новости окажется её задевающим, чего муж явно предвкушает. Ладно, посмотрим. Она сделала вид, что разбирается с одним узелочком на полотне, и только негромко поздоровалась, не оглядываясь:

— Радуйся, мой дорогой муж, царь Спарты!

Менелай бросил торопливо:

— И ты радуйся, царица! — затем прошёлся пару раз вдоль водоёма, и не дождавшись встречного любопытства, произнёс:

— Только что прибыл гонец из Гитиона, с сообщением, что в тамошней гавани ночью пришвартовался корабль...

Корабль в гавани Гитиона, и только? Туда порой приходит по сотне кораблей в день! Эка невидаль, что дальше-то? Елена молча пожала плечами. Менелай засопел, и был вынужден раскрыться полностью:

— Корабль с Итаки, понятно?

А вот это однако! Царица едва сдержала дрожь в пальцах, и во всём теле. Итака, родной остров царя Одиссея, бывшего её жениха, одного из предводителей ахейского войска, в своё время осаждавшего Илион, доставившего много хлопот его защитникам, оказавшего важную услугу личной ей, Елене. И пропавшего безвестно по пути домой. Слухи говорят, он чем-то прогневал самого владыку морей Посейдона, и тот направил героя в неведомые края. Но в данный момент корабль с Итаки может означать только одно — прибытие на нём супруги Одиссея, Пенелопы! Двоюродной её сестры, когда-то близкой любимой подруги, с которой они не виделись... целую тьму лет, почти вечность! И явилась она не с простым визитом, соскучившись, а взыскать с главной должницы ойкумены своё потерянное сокровище: мужа!

Но и это уточнение принято без эмоций:

— С Итаки настолько редко к нам приплывают корабли, что об этом мне нужно знать?

Менелай чуть не взорвался от досады:

— Елена, не корчи из себя дуру, ты прекрасно всё поняла! На корабле находятся царица Пенелопа с наследником Телемахом, и ещё кто-то. Думаю, их полагается достойно встретить, как царских особ, к тому же родных Одиссея, моего боевого товарища, и одного из главных авторов победы в Трое!

— Разумеется, вот и съезди, а я подготовлю тут всё лучшим образом...

— Ээ, так не получится! В конюшне вот-вот ожеребится гордость моего табуна, гнедая Тарко, я не могу оставить её надолго! Поезжай ты, всё же она твоя сестра, и лучшая подруга когда-то, будет вам о чём поговорить дорогой! Я выделю полусотню всадников конвоя и тройку лучших колесниц!

В словах о "лучшей подруге когда-то" и "будет о чём поговорить дорогой" звучала явная издевка, мол, выслушаешь от неё с полный короб упрёков! К тому же сам Менелай не горел желанием объясняться с женой соратника, почему тот куда-то пропал. Что же, Елене не привыкать пить горькое вино искупления, одной чашей больше?

Значит, не тянуть с выездом. Жестоко томить прибывших ожиданием, когда проделан долгий опасный путь. Вот уже забегала прислуга, начальникам служб отданы указания, двор загудел, как улей в майский день. Из гвардейских казарм споро наехали конные, построились в колонну по три, прикатили повозки. Елена особо не прихорашивалась, считая неуместным. Расчесала и уложила волосы, надела свежий белоснежный пеплос, накинула простой плащ. Удачно, что накануне прошёл умеренный дождь, прибил пыль, но грязи не развёл, дорога обещает быть в меру комфортной.

На одну из колесниц уложили подарки: кое-что из драгоценностей, одежды для царицы, набор игрушечного, но мастерски изготовленного оружия для царевича. Так же угощение, разного рода сладости, выдержанный сыр, амфора кипрского вина.

Тронулись в путь. Менелай не вышел проводить, затворившись в конюшне. Елена удобно устроилась под пологом, позади возницы. Мысли её были скорее грустны, чем тревожны. Она давно свыклась со славой легкомысленной, хотя и прекрасной женщины. Никогда и никому не пыталась открыть своих тайных побуждений, истинных желаний, настоящих огорчений. Людям не свойственно вникать в тонкости чужого сердца, а богам недосуг. И вот предстоит встреча с одной из немногих когда-либо близких ей душ. Спустя много-много лет, в череде которых проклятые годы войны, и потери. Да, она, Елена, виновна во многом, пусть даже во всём, чего уж судить, рядить. Можно кивать на Олимп, обстоятельства, человеческую глупость или жадность. Только не с Пенелопой. Тут всё полной мерой, начистоту, сосуд прозрачнейший, крупицу лукавства покажет, как линза. Значит, быть по сему!

И всё же радость заставляет трепетать сердце! Пенелопа, славная, правильная иногда до упрямства девочка, родной, ближе некуда человек. От неё можно принять всё, что угодно! Пусть упрекает, клеймит, захочет ударить — Елена подставит всю себя под удар, пусть не щадит! Но любовь надеется на любовь, не смотря ни на что, вопреки всему... И от этого развеивается страх (не пропадая совсем), сжимается сердце волнением, глаза застилаются влагой.

Дорога до Гитиона знакома, как свои пять пальцев. Короткий привал у ручья, напоить коней, перекусить всадникам. У царицы аппетита нет, скорей бы уж... Вершины гор и облака словно застыли на месте. Полуденный жар выбелил округу, больно взглянуть, блеск металлической упряжи и доспехов конвоя подобен стрелам Аполлона. Но уже близок, близок конец пути, последний отрог, ущелье, выезд на побережье. Грубые крепостные стены, дома из тёсаного камня, черепичные крыши... Набережная впереди.

Вдоль линии причалов торчат мачты многочисленных судов, больших и всяких. Кучи, штабеля, горы полученных и отправляемых грузов. Масса рабочих, торговцев, чиновников, воинов, просто зевак. Все как один поворачивают головы в сторону приближающейся колонны и замирают, как завороженные. Деловой шум стихает, и только доносится подобный шелесту волн вздох-возглас: "Елена! Елена Прекрасная!"

Но виновница всеобщего внимания не видит ничего, кроме лежащего перед ней так называемого "царского" пирса, уходящего в море на сотню шагов. Там пришвартован небольшой, скромно выглядящий на фоне окружающего флота корабль. На всём причале безлюдно, но вот по сходне поднимается фигура, издалека неразличимая, но сердце подсказывает: она!

Елена делает шаг с колесницы, не дожидаясь остановки, быстро идёт навстречу Пенелопе. Они сближаются, вот различимы цвета одежды (белый, конечно), подробности причёски — распущенные по плечам волосы в критском стиле, сверху золотой венец. Стройна, почти как в юности, движется легко. Милая подруга! Но всё же — совсем другая. Взрослая, почти пожилая женщина. Морщинки на лице видны за десять шагов, седина вперемежку с чёрными кудрями. Царица, но обычная смертная, со следами всех горестей и страстей. Милая, бесценная подруга! Сестра!

Они уже почти бегут, задыхаясь, забыв обо всём на свете! Распахнули руки для объятий, слёзы буквально брызжут из глаз. Но тут Елена, подчиняясь сильнейшему, невероятному порыву, бросается в ноги едва не споткнувшейся Пенелопы, крепко обнимает её голени, колени, прижимается к ним лицом, целует сквозь ткань, словно отчаявшийся преступник, вымаливающий пощаду у судьи. Царица Итаки застыла на несколько мгновений, опешив, окаменев до состояния мраморного столпа. И буквально рухнула на колени, и сливаются уже полностью, всеми членами тела, лицом к лицу, губами в губы.

Нет слов, только всхлипы, чередуясь краткими: "Ты!.. Ты!.. Ты!..", именами, сладкими, как мёд, но горчащими пуще цикуты. Так любовники встречаются после длинного, словно век дня разлуки. Или отчаянные враги, наконец-то столкнувшиеся на узкой дорожке, ликуют в предчувствии смерти! Елена вздрагивает, когда нечаянно задето раненое плечо, на вопрос Пенелопы, улыбается: ничего, пустяки, потом расскажу...

Можно сказать, сцена, достойная пера или кисти великого художника (который когда-нибудь родится). Но почти невыносимая для человеческого взгляда. Когда обе царицы немного приходят в себя, спохватываются, что являют, пожалуй, в высшей степени странное зрелище, и оглядываются, ожидая тысячи любопытствующих глаз, то обнаруживают лишь спины и затылки, будто вдруг никому до них и дела нет. Кроме одной пары — на причале, подле итакийского корабля стоит мальчик, подросток лет тринадцати, уже начинающий формироваться в будущего мужчину, похожий одновременно на мать, и на отца, Одиссея.

Елена с Пенелопой поднимаются, отряхивают пыль с подолов пеплосов. Идут, держась за руки, всё ещё в замешательстве, но уже есть первая тема для общения: Телемах. Сын Одиссея смотрит на них неотрывно, без явных эмоций, лишь невольно сжимает кулаки (вдруг матери понадобится немедленная защита?). Елена улыбается юноше, стараясь приглушить чувство вины и раскаяния. Произносит чуть громче, пафосней приличествующего моменту:

— Радуйся, царевич Телемах! Ты выглядишь точной копией отца, героя Одиссея! Уверена, боги не обделили тебя, подобно ему, дарами ума и доблести!

Брови парнишки хмурятся недоверчиво, взгляд метнулся в сторону матери, потом снова на Елену. Похоже, домашние разговоры удобрили почву отнюдь не доброй приязни. Что же, придётся пустить в ход дополнительный ресурс. За многие прожитые годы Елена не только сжилась со своей красотой, но в некоторой степени научилась регулировать степень её воздействия на людей. Кого-то оставить равнодушным, а другому начисто снести голову. В данном случае достаточно среднего уровня. Результат сказался быстро. Черты Телемаха разгладились, взгляд заблестел, улыбка тронула мальчишеский уста. Он, спохватившись, ответил смущённо:

— И ты радуйся, царица Спарты, прек...раснейшая Елена!

Так то лучше! Елена легко, свободной юношеской походкой приблизилась, обняла племянника за плечи, поцеловала в щёку, ощутив его запах сосновой палубы и кожаной сбруи. Уже пахнет военной дорогой, дома не задержится...

Прежде, чем перейти на корабль, она жестом подозвала колесницу. Как же, подарки! Особенный восторг у парня, по-сути, ещё ребёнка, вызвал набор детских доспехов. Не игрушечный. Типовое снаряжение спартанского эфеба, чуть более изысканное, и меч из дерева, учебный, но столь же тяжёлый, точная копия. Телемах тут же запросил разрешения облачиться, что ему, разумеется, позволили. Женщины спустились по сходням на палубу, затем в жилой трюм. Там Елену ждало новое потрясение. Кто эта стройная славная девочка, в белой тунике, с густыми чёрными волосами, схваченными алой лентой? Черты удивительно знакомы... Ох, это же Батия, малышка-сорванец из Трои, когда-то порученная опеке Одиссея. Значит, им всё же удалось выбраться из осады, и она оказалась в безопасном месте, на Итаке! Слава богам!

Елена протягивает руки, и Батия бросается в её объятия не стыдясь слёз! Она знала, знала и верила, что их встреча будет, что с Прекраснейшей из смертных ничего не случится. Пенелопа стоит рядом и смеётся. Сюрприз вполне удался! А что снова плачут, так это от радости, почаще бы подобные слёзы!

Батия увлекает Елену к столу, на котором, как в старые времена, разложены папирусы. На них рисунки кистью и пером, так же надписи. О, за три года прогресс налицо! Никто бы не рискнул назвать их ребяческой мазнёй, скорее, признал руку мастера. Так и есть, и неважно, что исполнительнице всего лет восемь от роду. Если талант свыше, то он сразу виден.

После первоначальной суеты немного успокоились за лёгкой трапезой. Отведали пастушьего сыра с Итаки, их простого вина, разбавленного лакедемонской родниковой водой. Не рассиживались. Чтобы успеть вернуться в Спарту до темноты, нужно отправиться в путь сейчас же. Благо пожитков у гостей немного, и те давно собраны. Быстро перенесли несколько тюков в повозку. К новому восторгу Телемаха, ему доверили настоящего боевого коня! Один из всадников конвоя спешился, помог парню оказаться верхом, сам устроился в одной из колесниц, вполне довольный жизнью. Командир отряда приказал двум конникам приглядывать за юнцом, и следовать в голове колонны, подле себя.

Повозки оказались в центре строя, прикрытые со всех сторон от любых неожиданностей. Ехали помедленнее, чаще делали остановки. Пенелопа, покинувшая родные места много лет назад, смотрела во все глаза, узнавая и радуясь знакомым видам. Батия поглядывала с любопытством, иногда расспрашивала, но без особого огонька. Горы как горы, лес как лес. Не хуже и не лучше, чем в Троаде, или на Итаке. Елена время от времени подавала реплики, особенно по мере приближения к Спарте, где общих примет было побольше. Но в душе радовалась присутствию девочки в их компании, поневоле препятствующему откровенному разговору.

Солнце приблизилось к вершинам отрогов, когда они достигли городских предместий. Тут их ждала волнующая неожиданность. Царь Менелай построил шеренгу личной охраны в полном облачении вдоль дороги, и сам, блистая доспехами Ахилла, даром Фетиды, гарцует на золотистом скакуне, подобный богу войны. Право, ни один гость Спарты, хоть царь или герой, не удостаивался подобной чести! Пенелопа, царица Итаки, супруга легендарного Одиссея, добро пожаловать в город воинской чести и доблести!

Впрочем, обе царственные сестры ощутили в происходящем некоторый скрытый смысл, словно устроитель торжества намерен за невиданной помпезностью скрыть... что? Не укоры ли совести, поскольку в отсутствие главного героя Троянской войны пожинает все плоды ахейской победы?

Под звуки флейт, кифар, тимпанов процессия двинулась по улицам Спарты. Жители высыпали толпами, недоумевая по поводу суматохи. Разумеется, все узнавали царскую чету, но кто эти гости, отчего им такой почёт? На всякий случай кричали здравицы, махали руками, плащами, поднимали детей взглянуть над головами. Елена не вела и бровью, Пенелопа смущённо закуталась в накидку, Батия вовсе спряталась за бортиком повозки. Один Телемах сиял на своём смирном коне, как Персей после поражения дракона.

Во дворце их ждала приготовленная трапеза. Перистиль оказался украшен цветочными и лавровыми гирляндами, расставлены апоклитры под белоснежными покрывалами, столы ломились от яств. Елена вновь подивилась размаху приёма, но промолчала. Впрочем, выбор приглашённых гостей не был впечатляющим. Кроме семейного круга (к упомянутым родная сестра Пенелопы Лаодика, оставшаяся вдовой после гибели мужа на охоте, проживающая в Спарте, да престарелая тётка Менелая Хрисофома), ещё несколько высших сановников, соратников царя во всех походах.

После принесения благодарственных жертв в виде семи тучных овнов и семи голубей, все устроились по местам. Маленькую Батию отправили в спальню, где накрыли отдельный стол. Телемаху, как почти взрослому, дозволили участвовать в общем пиру. Слуги разнесли кубки и фиалы с разбавленным вином, на блюдах горячую закуску. Зачин возгласили во здравие царствующего над Лакедемоном Менелая, затем во славу прекраснейшей из смертных Елены, следом упомянули гостью, итакийскую царицу Пенелопу. А потом пошло, поехало. Вспомнили всех героев Троянских событий, затем действующих лиц других, не менее знаменитых историй, вроде похода аргонавтов или убийства Минотавра.

Когда степень причастия Дионису достигла высокой точки, бразды правления симпосием в свои не слишком уже твёрдые, но решительные руки взял сам спартанский царь. Поднявшись с ложа, он повёл длинный рассказ, по-сути, собственную версию свершившихся событий, иногда прерываемый возлиянием, а так же одобрительными возгласами придворных. Получалось, никто не внёс большего вклада во взятие Трои, чем он. И если поначалу из уважения к присутствующей Пенелопе указывалась роль Одиссея, то вскоре и эта формальность была отметена. Да здравствует беспримерный герой всей ойкумены, победитель до единого врагов, любимец Олимпа Менелай!

Елена слушала пьяную похвальбу супруга вполуха, попивая изредка из фиала, отщипывая по ягоде от виноградной грозди. Она-то ведала все истинные подробности, скрытые пружины прошедшего, настоящую роль каждого из лиц. Но что  с того, кого эти факты интересуют? Как известно, историю трактуют победители, из тех, кто остался в живых. Но в своём хмельном воодушевлении Менелай переключился на рискованную тему. Он упомянул гневным словом неверных жён, предавших своих доблестных мужей, сражавшихся за честь Эллады! В первую очередь Клитемнестру, жену царя Микен, и верховного вождя ахеян Агамемнона (и главное, родную сестру Елены!), которая не просто изменила супружескому долгу с каким-то презренным Эгисфом, но вместе с ним составила заговор и убила законного царя, а так же его наложницу Кассандру! Но слава богам, месть настигла преступную пару в лице детей Агамемнона Ореста и Электры!

Елена низко наклонила голову, едва не застонав. Эта проклятая недавняя история продолжала мучить её душу. Несчастная, потерявшая разум сестра! С этим её дураком-любовником, весь их безумный план! Каким бы ни был сумасбродом Агамемнон, он не заслуживал смерти на глазах детей. А последующее безумие с матереубийством Ореста! Бедный парень, злосчастная Клитемнестра! Пришлось ехать ей, Елене, участвовать в суде. Лучше бы отправиться прямо в аид, к сестре Персефоне, и там хлебнуть воды забвения из Леты... Орест и Электра получили смертный приговор, но слава богам, были оправданы, и он женился на дочери Елены Гермионе, воцарился в Микенах, и вроде бы они благоденствуют.

Разошедшийся Менелай не думал останавливаться, и припомнил другую преступницу, Меду (родную сестру уже Пенелопы), жену критского царя Идоменея, так же героя Илиона. Та вообще сошлась с пасынком, приемным сыном царя, Левком, после чего они изгнали Идоменея. Впрочем, Левк, не будь глупцом, убил и любовницу, и всех её детей! Теперь правит на Крите, как последний тиран, но дождётся на свою голову управы!

Елена заметила, как по щеке Пенелопы сбежала слеза, а юный Телемах угрюмо сжал губы. Вот же Менелай, набитый индюк, обязательно было вываливать мешок гнилых отбросов прямо посреди праздничного пира! Все присутствующие, несмотря на принятое внутрь вино, притихли, ощущая неловкость. Царь очевидно хватил лишку с этими обличениями, коснувшимися не только царицы, но и уважаемой гостьи. Не ускользнула общая дисгармония от самого выступающего. Он запнулся в своём красноречии, преувеличенно льстиво обратился к супруге Одиссея и его сыну, в конце концов уселся на место, словно в лёгком недоумении. По знаку кравчего раздалась громкая музыка, возвещающая конец симпосия. Пирующие в различной стадии самочувствия поднялись, и кто самостоятельно, кто с помощью слуг начали расходиться. Елена подхватила под руку сестру, та — сына, и они быстрее всех покинули перистиль.

Оказавшись в покоях, ни словом не коснулись произошедшего на собрании. Мало ли, царь, он же господин этого дома, наговорил с три короба. Дионис умеет развязывать языки, причём не всегда во благо. Батия уже спала на отведённом ей ложе, умаялась в дороге. Обе царицы несколько минут с улыбкой наблюдали за девочкой. Пенелопа произнесла задумчиво:

— Знаешь, когда её привёз корабль из Трои, я было решила, что она — дочь Одиссея от какой-нибудь тамошней красотки. Иначе зачем он прислал ребёнка домой? И была настроена крайне враждебно, хотела отослать куда подальше, в горы, к пастухам. Но она так искренне рассказывала про свою жизнь, про тебя, как вы встретили Одиссея на рынке... и я поверила! Приняла в дом, как родную. А потом ещё оказалось, что Батия владеет письмом, которому никто на Итаке не был научен, даже, к стыду, я... Представляешь? Маленькая девочка, одна на всё моё царство! Смех и грех... Она сразу же стала помогать в делах, вести разную переписку, даже с Египтом и Афинами! Это сразу же сказалось на доходах в казну, торговцы почувствовали узду, контроль, стали честнее платить налоги. Только боюсь, ей скоро станет скучно на острове. И с будущим непонятно. Воспитанница царского двора, но простолюдинка. Какой муж ей подойдёт?

Елена рассмеялась негромко:

— Вряд ли она сейчас задумывается столь далеко! Но вот насчёт будущего в плане учёбы, стоит поразмышлять. Но давай после, а? Ужасно устала от переездов туда-сюда, симпосиев, героических речей... Давай быстренько умоемся, и спаааать!

Пенелопа молча кивнула, отчего-то погрустнев, даже потемнела лицом. Сёстры омылись в медных лоханях с помощью служанок, растёрлись насухо, до розовой теплоты. Повязка на плече Елены вновь озаботила гостью, но потом, потом... Поцеловались на ночь, улеглись на сдвинутые апоклинтры. Елена в блаженстве закрыла глаза, хотя в мозгу оставалась игла беспокойства. Нет, ещё не все слова между ними сказаны, не все счета предъявлены к оплате, что принесёт завтрашний день? Однако сегодня это случилось — встреча через десятки лет, сотни событий, множество потерь. Они живы, хотя смертны, и ветер судьбы надувает их паруса!

Казалось, Морфей уже выстроил свои чертоги, обещая чудные сны, но что-то вырвало Елену из его зыбкой власти. Звук, или движение, а если угроза? Она открывает глаза, прислушивается. В спальне темно, тихо, только подслеповатый масляный ночник бросает смутные отсветы. Но что-то не так. Спартанская царица поворачивает голову, видит соседнее ложе пустым. Пенелопа? Тут же приподнимается на локтях. Возле открытого проёма окна белеет фигура. Если вглядеться, можно различить руки, обнимающие плечи, свисающие наперёд волосы, вздрагивающий стан.

Елена встаёт неслышно, гибкой кошкой приближается сзади к сестре-подруге... или врагу на самом деле? Пенелопу заметно трясёт, но это не слёзы, не выплеск сгустка отчаянья. Словно странный обряд ночного поклонения... кому? Наверное, стоит прервать немое действо...

— Милая, всё хорошо? Ты в порядке?

Сестра резко оборачивается, словно раскрученная праща. Её взгляд прожигает даже в темноте, космы волос вздыбились, делая их хозяйку похожей на горгону Медузу. Голос Пенелопы необычно, угрожающе низок, но в глубине его угадывается боль:

— Ничего хорошего, Елена! Как ты думаешь, жить тринадцать лет без мужа, в напрасном ожидании день и ночь, всё будет в порядке? Одной вести хозяйство, дом, царство, воспитывать сына, жертвовать богам! Когда уходят силы, молодость, чувства! Я живая женщина, Елена! Только-только узнала мужское тепло, а потом — пустота, как море до горизонта, ни паруса, ни точки... Это тебе эти годы нипочём! Всегда под венцом, всегда на брачном ложе, кто последний к нему в очереди? А ведь всё из-за тебя, твоей проклятой красоты, но пуще — безответственности, бесстыдства, безрассудства!

Слова её оглушают громче крика, хотя произносятся вполголоса. Елена отброшена холодной силой вражды на шаг, и два назад, хочет защититься, но щита нет от ненависти. Какие жестокие удары, после тёплой встречи, объятий, слёз радости днём! Лезвие клинка пробило задубевшую оболочку сердца, и вошло вглубь, не щадя, насмерть! Значит, вот так воздают эринии обречённым жертвам? Ни умолить, ни откупиться...

Елена стоит по струнке, стрела, готовая выстрелить. Тронь пальцем, улетит навсегда! Не в Элизиум, не к безмятежным олимпийцам. Лучше всего в никуда. Не помнить, не ведать стыда. Стать ничем, которым и являешься. Придумали: дочь Зевса! Прекраснейшая! Горсть праха существенней для этого мира, чем она. Ночная ваза с нечистотой, кто её выплеснет?

Силы вдруг покинули царицу, она рушится на чудом подвернувшуюся скамью, складывается, словно по шарнирам, лицом упирается в колени. Если не думать, не чувствовать, не дышать, наверное можно переждать несчастье. Нырнуть в чёрный омут, а вынырнуть посреди лазурной бухты. Насколько хватит воздуха? Каплет вода из верхней колбы часов, отсчитывает срок. Когда он выйдет, кто нибудь вновь наполнит клепсидру?

Чья-то рука касается плеча. И голос, сокрушенный шепот:

— Сестра, прошу, пожалуйста, прости меня! Я несла полную ахинею, словно не я... вернее, другая я, ночная и зловредная! Прошу, выслушай меня!

Елена несколько мгновений пыталась взять в толк смысл услышанного, не часть ли оно продолжающегося бреда? Но кажется нет. Пенелопа припала к её ногам, обнимает. Что это было про безответственность и безрассудство? Говорят, слово не воробей... А вдруг домашний голубь, свистнешь, снова в домике?

Теперь Пенелопа уткнулась лбом в колени подруги. Речь её строга, отрывиста, но потеряла враждебность. Видимо, решилась открыть важное.

— На самом деле, я никогда не обвиняла тебя, в самые тяжёлые времена, ни единым злым эпитетом, даже мыслью. Ты всегда была и будешь моим лучшим и самым близким человеком, через все годы разлуки и стадии расстояний. Я знаю тебя, как никто другой. Собственно, я приехала не укорять, и в общем, не спрашивать про мужа. Я сама знаю все ответы, их несложно понять из обстоятельств жизни. Я приехала совсем за другим. И в этом помочь можешь только ты...

Она выдержала паузу, похоже, решаясь на что-то, по прежнему не поднимая головы. Елена гладила её волнистые, серебристые в свете звёзд волосы, похожие на зимние морские волны.

— После того, как Одиссей покинул Итаку, отправившись на войну, я целиком отдалась нашему сыну, так же хозяйству, дел было невпроворот. Можно сказать, скучать не приходилось, хотя, конечно, ждала, надеялась на скорое возвращение. Но слухи из-под Трои приходили не воодушевляющие, осада затянулась, и никто не шёл на уступки. Месяцы шли, затем годы. Я сносила все житейские трудности, не жалуясь. Раз такова воля олимпийцев, человек не должен роптать. Телемах рос, радовал меня всё большим сходством с отцом, обещал вырасти в настоящего воина, наследника царства!.. Но однажды всё изменилось, вернее, во мне рухнул ясный понятный мир! К берегу Итаки причалил корабль, на котором находился царь Евбеи Навплий. По его словам, он только что прибыл из-под Трои, обладает последними новостями. Для начала рассказал, что все ахейские герои обзавелись местными жёнами, и не хранят верность оставленным на родине, в том числе Одиссей. Потом про множество преступлений и несправедливостей, совершённых греками, в том числе против Паламеда, сына этого Навплия. Свекрови моей, Антиклее, он наедине признался, что Одиссей якобы мёртв, и та с отчаянья повесилась. А напоследок поведал историю, от которой у меня помутился разум. Что изначальным поводом к войне стал спор главных богинь, Геры, Афины и Афродиты из-за яблока с надписью: "Прекраснейшей!" И разрешить спор доверили троянскому царевичу Парису. Он присудил яблоко Афродите, польстившись на её обещание любви прекраснейшей из женщин, Спартанской царицы Елены, то есть, прости, тебя...

Разумеется, Елена не раз слышала подобную трактовку событий, и даже почти дословное её подтверждение бывшим мужем, Парисом. Однако от главного действующего лица, Афродиты, так и не получила никаких объяснений. Тоже мне, сестра называется! Бессмертные есть бессмертные, плевать они хотели на проблемы людей! Она вздохнула и пожала плечами... Что тут скажешь?

Пенелопа, преодолев краткую заминку, продолжила ночную повесть:

— Словно ядовитое семя, это откровение упало мне в душу, и скоро дало всходы. Я потеряла покой, уверенность в будущем, а пуще — доверие к богам, особенно Афродите. Невозможно представить подлость большую, чем ради минутного каприза, тщеславной прихоти обречь столько народу на бедствия войны! Десятки тысяч погибнут, сколько семей разделено, женщины останутся вдовами, а дети сиротами! Эти мысли снедали меня день и ночь, я плакала, молилась, жертвовала храмам, но сердце не обретало мир. И тогда, в один недобрый час, я решилась на немыслимое! В исступлении задумала совершить антижертву, бросить свою ненависть на алтарь олимпийцам!

Елена ощутила, как волосы на её голове встали дыбом. Анти... что, жертва? Подобного она не слыхивала за всю жизнь! Бедная сестра! А та продолжала выплёскивать ужасное:

— В ночном сосуде смешала человеческую мочу с козлиной и собачьей, добавила соответственного кала, затем уксуса, дегтя... дохлых мышей, лягушек, протухшей рыбы... В полночь отправилась к домашней статуе Афродиты, и вылила всё в жертвенник! Только представь, какая вонь поднялась, наверное, до самого неба! Я с трепетом ожидала немедленной молнии от Зевса, или проявления гнева богини... но ничего не произошло. Как будто... Вскоре я начала замечать за собой неладное. Мои ночи, и так не слишком спокойные, стали наполнятся странным томлением, стремлением куда-то себя деть, бессонницей. Я бродила неприкаянно по дому, ища приютного места, и однажды оказалась на детском ложе сына. Рядом с ним мне показалось отрадно, словно среди кущ Элизиума! Теперь каждую ночь я отправлялась в спальню Телемаха, ложилась вплотную, и только так могла забыться сном. Но постепенно степень моих ночных приражений усугубилась. Теперь, прежде чем прийти к сыну, я полностью раздевалась, и укладывалась уже нагой. Не просто находилась на одном ложе, а прижималась, обнимала, представляла в голове страстные образы. Причём, когда наступало утро, и в течении дня, ничего подобного в мыслях не было. Даже наоборот, корила и ругала себя, пыталась изменить сознание (очень убедительно), до тех пор, пока не высыплют звёзды! В итоге мне стало ясно, что с неизбежностью весны после зимы я преступно посягну на детскую невинность, совершу чудовищное! И я приказала Ментору, воспитателю Телемаха, закрываться ночью в его спальне и никого, ни под каким предлогом не впускать до самого утра, и прежде всего — меня!

Пенелопа совсем низко склонила голову под тяжестью стыда, но не смолкала:

— Это была воистину Танталова пытка, причём еженощная! Я просила, умоляла, приказывала, стоя перед дверью... Грозила карами, гневом богов, жестокой смертью! Царапала дубовые панели, резала их ножом, пыталась снять с петель. Молодец Ментор не поддавался, даже ни разу не издал звука в ответ. И никому не рассказал. Так продолжалось, долго... Не чаемое уже отрезвление наступило, когда сын однажды признался мне, что боится страшного злого демона, который каждую ночь ломится в его комнату. Я испугалась, что на самом деле превращусь в ужасного демона, если не прекращу неистовствовать. Теперь спальня Телемаха осталась в покое, чего не скажешь о моей. Что я только не вытворяла... с собой и окружающими меня вещами! Уму не постижимо, язык не выговорит. Но оказалось, это были только цветочки!

Ох, каким ещё безумствам могла предаться несчастная Пенелопа? Сердце сжимается от сочувствия, но при этом любопытство (прости!) главенствует...

— Как-то раз на причале невольно подслушала разговор двух женщин с Кефалонии. Они обсуждали мистерии менад в честь Диониса-Вакха, происходящие на их острове, в которых якобы не раз участвовали, и выражали полный восторг! Упомянули при этом одну известную мне особу, Ниобу, жену управляющего всеми виноградниками Кефалонии Главка. Несколько дней я носила в душе услышанное, но затем собрала корабль и отправилась в путь, благо недолгий. Под видом проверки состояния дел (ты же помнишь, что Кефалония — часть владений царства Одиссея?), явилась к Главку. Пока он составлял отчёт, обратилась напрямую к Ниобе. Та с воодушевлением восприняла мою просьбу о присоединении к сообществу вакханок. По её словам, в него могли войти все желающие женщины, разделяющие принципы полной свободы, но знатные лица, обладающие средствами и положением, выглядели предпочтительней. Каждой предписывалось сделать посильный взнос. Мой составил десяток амфор отборного, хоть и местного вина. В результате договорились, что в ближайшую хемеру Афродиты, ближе к вечеру, я появлюсь у ворот их усадьбы, а она введёт меня в курс дальнейшего. Так и произошло. Ниоба вышла уже в какой-то легкомысленной сетчатой накидке, в подобное переоблачилась и я, затем на простой колеснице отправились в горы. Там, на берегу пещерного озера, в котором вроде бы живут нимфы, собралось несколько десятков женщин разного возраста, от подростков до пожилых. Скорее раздетых, либо в чисто символических одеждах. На меня не обратили особого внимания, похоже, новички никого не смущали. В обширных кратерах находилось вино, неразбавленное. Любая из менад могла черпать сколько угодно, подобно диким скифам или амазонкам! В добавок всем предложили настойку неких грибов, страшно невкусную, но "открывающую глаза, при этом усыпляющую строгий ум". Очень скоро начался сущий хаос, праздник непотребства, именно то, что именуют вакханалией! Я сама потеряла всякую способность рассуждать, и вместе со всеми творила полное бесстыдство! Все лица, фигуры, образы слились в единую форму какого-то существа: нимфы, человека, божества — было абсолютно неважно. Неведомые силы наполняли тело, и тут же рвались наружу, несли куда-то, при этом погружая в сладострастную бездну. Никакой памяти, отсутствие мыслей наперёд. Только сейчас, только здесь, ощути мгновение, как вечность!

Пришла в себя я только наутро, уже на палубе корабля, возвращающегося на Итаку. Неделю ходила тише воды, ниже травы, но в следующую хемеру Афродиты вновь отправилась на Кефалонию. Теперь мистерия проходила в священной дубраве Диониса, под сенью вековых дубов. Один из них обладал занятной особенностью: нижняя горизонтальная ветвь, отходящая от ствола на высоте примерно трёх-четырёх локтей, была длиной в несколько шагов, и представляла собой гигантский, искусно вырезанный фаллос. Сам дуб весь увит плющом, словно одет в зелёную мантию, к тому же украшен многочисленными гирляндами, отдельными цветами, яркими лентами. Повыше, прямо в стволе вырезан облик бородатого бога, смеющегося до ушей. Его выдающийся приап служил особенной приманкой неистовым менадам, не раз пытавшихся в состоянии чрезвычайного упоения совладать с ним, но куда там! Размером, пожалуй, с головку новорожденного, явно превышал возможности смертных женщин. Оно, конечно, при родах ребёнок преодолевает узкое место, но, во-первых изнутри, с помощью повитух, а во-вторых, с такими муками для женщины, что даже грибная настойка не способна их "усыпить".

Вакханки всю ночь кружились в пляске вокруг огромного костра, под звуки флейт, созывая к компанию дриад и наяд. Явись к ним сатиры, как и любые мужские особи, получили бы сполна! Эта черта мистерий — чисто женское присутствие, казалась мне особенно привлекательной, так я избегала малейшей, даже случайной, возможности изменить мужу. Вот так, раз в неделю, происходили мои путешествия с острова на остров, туда-обратно, дни блаженной пустоты, ночь оргаистического безумства. Но однажды случился инцидент, разрушивший сложившийся порядок до основания.

Во время очередной мистерии в круг уже вошедших в раж вакханок ворвалась одна из наших, со скандальной вестью, что совсем неподалёку, на поляне Кифа, посмели остановиться на ночлег трое пастухов со своим стадом! Все разом возмутились, вернее, взбеленились — какие-то мужланы посмели приблизиться к священной дубраве, поправ незыблемые правила! Тут же сговорились о действиях: разделиться на три группы, подобраться незаметно с трёх сторон к поляне, и по установленному сигналу (крик козодоя), разом напасть! О том, что последует дальше, никто не рассуждал, посмотрим! Когда менады оказались на месте, выяснилось, действительно — некие пастухи расположились посреди обширного травяного пространства в окружении дремлющих животных. Но вот звучит трещётка козодоя, и поляна оглашается яростными криками. Мужики, не будь дураками, отреагировали сразу и задали стрекача. Двоим из них удалось спастись бегством, а вот третий, судя по всему самый старый, к тому же с хромотой, оказался в руках менад. Его привязали к длинной жерди за руки и за ноги, и подобно охотничьей добыче, приволокли к заветному дубу. Там неудачника принудили выпить полную чашу цельного вина, а вслед и дурманящей настойки. Вскоре пастух смеялся, как в театре во время комедии, и во весь голос распевал похабные песни. Вакханки ему вторили, потом раздели донага, привязали за руки к наклоненным навстречу друг дружке стволам молодых сосен, и отпустили. Бедолага оказался растянут, словно тетива лука, но не оставил хохота. Женщины метались вокруг в подобии танца, кричали  жуткие непристойности, иногда хлестали жертву прутьями, либо обрывками лозы. В конце концов взбалмошное действо привело к тому, что крайняя плоть мужчины вздыбилась, совершенно неуместно, но вызвав приступ эйфории-бешенства у окружающих. Одна из старших, та самая Ниобея, извлекла откуда-то сверкающий бронзовый кинжал, схватила эрегированный пенис одной рукой,  а другой нанесла резкий удар, отсекший торчащий уд от тела. Остальные менады с нечеловеческими воплями бросились терзать распятого пленника. И сквозь этот дикий шум доносились смех и песня разрываемого на куски человека...

Выносить далее происходящее зверство моё сознание, несмотря на поглощённый хус неразбавленного вина, отказалось совершенно. Я бросилась бежать прочь со всей силы, будто за мной гналась стая диких собак! Оказавшись на берегу моря, упала на песок, и долго выблёвывала содержимое желудка, от смердящей бурой жидкости до отвратительного вида грибов. Взошла на корабль, разбудила матросов, и приказала тот час сниматься с якоря. Чтобы никогда не вернуться на Кефалонию...

Елена в зябком, несмотря на тёплую ночь оцепенении слушала повесть горьких лет Пенелопы. Та плотно прижалась лицом к ладоням сестры, лежащим на коленях. Минуту помолчала, быстро подняла пронзительный взгляд, направленный, казалось, в глубь души, покачала головой:

— Ты думаешь, это предел сумасшествия? Дальше, или глубже, некуда? Так слушай!

Хотя дикие менады были оставлены в прошлом, мирных ночей я, увы, не получила. Терзалась бессонницей, привычными уже страстными видениями, влечением к недоступному, словно в Тартаре, мужу. Тогда донеслась молва об одной ведунье, тайной жрице тёмной Афродиты-Астарты, обитающей где-то в горах Итаки. Мол, решает женские вопросы, облегчает напасти, причём за весьма умеренную плату. И я вновь увлеклась идеей! Расспросила, разузнала среди людей, и отправилась потаённой тропинкой в глухой лес. Место оказалось, в общем-то, неподалёку, но скрытое в густых зарослях. Неприметный вход в пещеру, в глубине расширение, вроде залы, по углам грубые каменные изваяния, даже не понять, кого — людей или чудовищ. Тускло светит несколько масляных ламп. Вот появляется ведунья. Более странного существа я не встречала! Явная глубокая старуха, но очень высокого роста, с хоть и высохшим, но крепким мускулистым, почти мужским телом. Полностью обнажена, цветом, как старая бронза, едва различимы многочисленные татуировки. Светлые пятна: лишь собранные сзади в пучок седые волосы, седой же клок на лобке, да ещё яркие белки чёрных беспросветных глаз. Старуха ничего не спросила, только протянула руку — за оброком. Получив кошель с оболами (стоимость хорошей коровы, или полудюжины коз), не считая бросила его в угол, велела вернуться в сумерках, предварительно омывшись в горном источнике поблизости, полностью раздеться на входе и ждать, сколько потребуется.

Так я и сделала, в итоге оказавшись в следующем за первым помещении грота. Это была, судя по обширному, но примитивно сколоченному ложу, покрытому медвежьей шкурой, спальня. Шкуры разных зверей на стенах: львы, тигры, леопарды... Ведь не сама же старуха их прикончила? Ламп, а значит и света, побольше. Но зато с нескольких жаровень поднимается ароматный дымок непонятного вещества, от которого кружится голова, а зрение расплывается. Из-за какой-то ширмы выходит она. Вроде бы та же самая ведунья, но разительно другая! Выглядит моложе, тело блестящее, словно облито оливковым маслом, волосы распущены вдоль лица. Да кто вообще это? О боги, боги, царь Итаки и мой муж Одиссей наконец-то пришёл! Странным образом, не переставая видеть старуху, я узнала в ней возлюбленного мужчину! Одиссей! Я ринулась к нему, обняла за крепкие плечи, припала лицом к мужественной груди. Вот его обветренное на морском ветру лицо с курчавой бородой, сладкие, как мёд, губы! А вот и доказательство его пылающей ко мне любви — воздетый в небо несокрушимый приап! Я сама увлекла его на ложе, поддержала огонь желания, открылась, чтобы отдаться ему! Словно плыла в бушующих волнах, качаясь от жёсткого дна до мерцающих звёзд, кричала хвалу и насмешки олимпийцам, пусть завидуют! И унеслась в сверкающую бездну наслаждения, прежде подобного не испытанного! Таковое повторялось раз за разом, на пределе смертных сил, и даже после их окончания. Потухла внезапно, уже под утро...

Очнулась днём, в одиночестве на пещерном ложе. Тут же ринулась прочь, долго отмывалась в том же ручье, проклиная себя и жалея оболы. Три дня вспоминала приключение с содроганием, а на четвёртую ночь была вновь у старухи. Действо повторилось, эффект тот же. А потом... дни тягостного ожидания, взглядов на морской горизонт, и ночь горячечной эйфории...

Поздней ночью, когда из-за тучи
хищным взглядом взирает луна,
двери, окна захлопни получше,
если в спальне ночуешь одна!

Там, снаружи, колышутся тени,
редко вскрикнет, как демон, сова,
в небо тянутся лапы растений,
шерстью фавнов свисает листва.

Где-то в почве проклюнулись зёрна,
щедрым морем взойдут по весне;
белый парус сменяется чёрным,
кораблей, не плывущих ко мне.

Кто сильнее, богиня желаний,
или плоти моей господин?
Сон борьбой их жестоко изранен,
но итог в результате один.

Иглы звёзд проникают до сердца,
лягу жертвой на жаркий алтарь,
стон исторгну о милости, дерзко:
влейся золотом в смертную тварь!

Поздней ночью, когда из фиала
пью вино, не разбавив, до дна,
знаю: ведать про стыд не пристало,
если в спальне ночуешь одна!

Пенелопа подняла мерцающий взгляд и столкнулась с полными недоумения, окончательно круглыми глазами Елены. Царица Спарты больше не могла вместить тот умопомрачительный вздор, который несла сестра. Ладно первые две истории, но эта дремучая старуха-колдунья, и... женщина царского рода, умница, тонкая натура Пенелопа? Это... просто немыслимо! Елена только на миг представила эти фигуры вместе, и невольно воскликнула, прикрыв ладонью рот: "О Зевс, мой отец!", а затем вдруг прыснула. Кривоватая улыбка появилась и на губах итакийской царицы, затем всё шире, и вот они дружно рассмеялись. Смешинка продолжалась долго. Они предавались веселию почти мучительному, невольно заражая друг дружку, то толкаясь плечами, то бия ладонью куда попало, то пытаясь заглушить смех поцелуями. Напасть не кончалась. Стоило Елене показать локоть, согнутый в неприличном жесте, с зажатым кулаком, как тела снова содрогались. Но волна схлынула, как и накатила, разом. Вновь серьёзная, Пенелопа заключила со вздохом:

— Как ни смешно, но это продолжалось до сих пор! Правда, старуха снизила плату, как постоянной клиентке, теперь берёт всего обол за ночь... Собственно, я приехала сюда не взыскивать долги, если таковые и имеются. Хочу просить у тебя помощи, потому что... больше не могу!

— Да чем же я помогу, сестрица? После твоих во все тяжкие, какие ещё хитрости остались?

— Не нужно никаких хитростей. Все знают, что ты на короткой ноге с Афродитой, можно сказать, её альтер эго среди смертных. Она тебя послушает, наверняка! Попроси её за меня, пусть избавит от напасти, скажи, я всё поняла и больше не буду на неё роптать!

Однако докука! Елена глубоко вздохнула, собираясь с мыслями и силами:

— Когда-то, в глупом самомнении, я тоже считала, что значу нечто большее для бессмертных, чем ничтожная кукла их вселенской игры. Ведь дочь самого Громовержца, родственница всех значимых божеств! Но в реальности совсем не так. С Афродитой я общалась в последний раз много лет назад, как раз накануне появления Париса в Спарте. Тогда она посулила мне великую любовь. Не сказать, чтобы вовсе обманула. Я увлеклась троянским царевичем, мягко говоря, не на шутку. До полного беспамятства, если откровенно. Но впоследствии никакой действенной помощи, хотя бы совета, не получила. Выпутывалась сама. Разве что в экстренных случаях замечала воздействие сторонней силы. Вот, к примеру, смотри: — тут Елена приподняла край рукава пеплоса, показывая повязку. — Это след от ранения кинжалом. Несчастная аргивянка, вдова погибшего воина, пыталась меня убить. Лезвие угодило в фибулу и ушло в сторону, повредив плечо. Этому поспособствовала Афродита, мелькнувшая на миг, толкнула нападавшую в локоть. Ту, конечно, сразу же заколола охрана. А за эти несколько лет, после возвращения, было не менее десятка попыток покушений. Вдовы, матери, дочери... Их задерживали ещё на подходе, обнаружив орудие предполагаемого убийства. Сажали в темницу. Я тайно посещала их, пыталась объясниться, утешала, предлагала помощь. Главное, чтобы они поклялись не повторять нападение. Почти все они в конце концов соглашались, и я приказывала распахнуть двери узилища. К большому неудовольствию Менелая, желавшего сразу же их казнить. Каждой дала с собой денег, взяв слово держать это в тайне, чтобы ни у кого не возникло соблазна заработать притворным покушением. Но одна из них оказалась упорной. Не принимала извинений, возможной помощи, ничего... Я ходила к ней год. Мы даже, можно сказать, подружились. Коринфянка научила меня тамошним секретам плетения украшений из конского волоса, свадебным песням. А я показала, как правильно ткать изображения на ткани (кстати, твоя наука, помнишь?). В итоге решила отпустить её без всякой клятвы. Но оказалось, несчастной некуда и незачем идти: ни дома, ни семьи не осталось. Тогда просто оставила её при дворе, приглядывать за несложными делами. К сожалению, вскоре она умерла, отравилась каким-то лесными ягодами. Шептались: отравление было подстроено окружением Менелая, чуть ли не по его приказу. Надеюсь, это не так...

Елена слегка встрепенулась, покачала головой, словно прогоняя досужие мысли:

— Это я к чему? Хлопот от кажущейся близости с Афродитой мне выпало с лихвой, а радости, либо практической пользы кот наплакал. Вряд ли смогу обратиться к ней с твоей просьбой!

Вдруг отчётливый саркастический смешок раздался в глубине спальни. Обе царицы разом обернулись. На широкой доске оконного проёма вальяжно расположилась женская фигура. Казалось бы, в полной темноте, но словно освещённая изнутри, отчётливо виднелась каждой чертой своего прекрасного облика. Афродита (кто же ещё?). Разумеется, не постарела ни на йоту, но изменилась. Волосы покороче, в лёгком беспорядке, словно у мальчика-эфеба. Черты лица худощавей, выразительные глаза как-будто подчёркнуты оттенками. Вообще выглядит стройнее, скорее девой, под стать сестре Артемиде, чем богиней любви в цветущем женском возрасте. Лёгкий загар золотит неувядаемую кожу. А одежда! Некое подобие короткой туники, из полупрозрачного скользящего материала, без единой складки или края, держится на плечах посредством тонких тесёмок. Цвет — невыразимо чудесный, то ли утренней Эос, то ли цветения персика. Афродита явно наслаждалась производимым впечатлением. Непринуждённо, чуть заметно шевелила то одной, то другой частью тела, поправляла причёску, потягивалась. При этом довольно насмешливо улыбалась. Сёстры смотрели завороженно, забыв про всё на свете.

Наконец бессмертной, судя по всему, надоело немое представление. Она вновь рассмеялась, но более мелодично, хотя по прежнему с иронией:

— Что же вы, девочки, застыли как изваяния? Радуйтесь, как я вам рада! И подойдите обе поближе!

Елена с Пенелопой, непроизвольно взявшись за руки, возможно, в самом деле ощущая себя детьми перед строгой воспитательницей, сделали несколько шагов в её сторону, и произнесли почти разом:

— И ты радуйся, божественная Афродита!

Вблизи богиня смотрелась ещё умопомрачительней! Под странным намёком на одежду не угадывалось ничего исподнего, кроме знаменитого пояса с застёжками, но практически незаметного. На изящной лодыжке искусное тату: змейка, обвивающая ногу, с яблоком во рту. Заметив интерес, бессмертная проводит рукой от стопы до бедра, улыбается с оттенком гордости:

— Нравится, как выгляжу? Это я в будущее ненадолго слетала. Пошопилась, как там будут говорить, заглянула к нескольким мастерам. Иногда полезно развеяться от дел обыденных, подумать о себе...

Покрасовавшись, вдруг посерьёзнела, словно только что заметила насупленные брови сестёр. Усмехнулась Пенелопе:

— Думаешь, я не в курсе твоих ночных приражений? Можно было вполне обойтись без этих обвинений, обидных прозвищ, проклятий! И, разумеется, никакого вреда Олимп от твоей так называемой антижертвы не понёс, кроме тебя самой, вспомни только ту отвратительную смесь, что ты приготовила! Это же гадость несусветная! В общем, никто не пострадал, но я всерьёз обиделась. Вы, люди, считаете, что великие события должны происходить по вашему желанию? Откуда вам знать их масштаб и цели? Каждый, кто действует в истории, выполняет свою задачу, какой бы трудной, или несправедливой она ни казалась. Твой Одиссей принадлежит не только, и не столько тебе. Все его подвиги и несчастья обогатят вселенную навсегда, до скончания веков. И самое интересное, то же касается тебя! Твоё имя останется в поколениях, как символ верности, женской стойкости, жертвенной любви... Да, да, можешь не рассказывать о своих ночных происках, насмотрелась! В некоторых моментах ты меня прямо удивила, такая с виду скромница... С другой стороны, титанические усилия, чтобы сохранить формальную верность! Возможно, это был необходимый опыт — познания собственных глубин. Знаешь, как владеть огромным с множеством светлых комнат домом, обойти все его этажи, а подвалы игнорировать. А что там? Может, они сгнили начисто, и дом обречён обрушиться? И ещё... Ведь мы, олимпийцы, несмотря на могущество власти, не можем заставить вас, смертных, выполнить любую нашу волю без вашего внутреннего согласия. Значит, было что-то, и даже есть в твоей душе, Пенелопа, отчего произошли эти всевозможные... чудачества! Но успокойся, обиды я больше не держу, ночные напасти отзываю, спи безмятежно, если хочешь... и сможешь. Насчёт Одиссея сложнее. Свою программу он ещё не завершил, к тому же умудрился поссориться с важными фигурами, например с Посейдоном. Поэтому его путь домой не будет простым и быстрым. Зато, уверяю, он тебя не забыл, по прежнему любит, и сумеет когда-нибудь вернуться. Вполне целым и невредимым. Да и как иначе, если ему покровительствует сама Афина, причём так горячо, что лично я подозреваю нечто большее, чем просто симпатию! Однако не смею вмешиваться, умная моя сестра тяжела на расправу, да и муж твой непредсказуем от слова совсем... Так, с тобою, надеюсь, всё...

Настал черёд Елены. Сияющий синевой, при этом пронзительный взгляд богини остановился на царице. Можно поручиться, ни одна тайная мысль в голове смертной не ускользнёт от всевидящего ока. Афродита улыбается мягко, словно ребёнку:

— Говоришь, боги считают тебя ничтожной куклой? Что ты! Ты наша любимица, пусть не для всех, но моя точно! Думаешь, бросила тебя? Нет же, поверь! Просто так устроен мир, что повзрослевшие дети однажды начинают самостоятельную жизнь. Боги даровали тебе замечательные дары, пусть непростые, зачастую опасные, а твоя доля воплотить их в реальность. Пронести, испытать огнём и золотом, а в конце предъявить на суд, но уже не мой, и не Олимпа, а великого хроноса. Каждый из вас, ныне живущих, закладывает фундамент будущего, его грядущие стандарты, архетипы. Плохо ли прослыть красивейшей женщиной во все времена, среди всех народов?

Елена не утерпела возразить:

— И стать причиной самой знаменитой войны, виновницей гибели многих людей, целого города?

Афродита рассмеялась, сама непосредственность:

— Милая Елена, ты не представляешь, по каким ничтожным, порой идиотским поводам будут развязываться войны! Да люди сочтут за счастье сразиться из-за женской красоты, или любви, а эта ваша Троянская война станет романтическим приключением золотого прошлого. Сколько бумаги изведут на стихи или прозу! Хотя бы вот: "Когда бы не Елена,
что Троя вам одна, ахейские мужи?"Так что не бери лишнего в голову. Я тебя люблю, насколько вообще возможно любить смертных, и никогда не оставлю. Хотя, наверное, обойдёмся всё же без личных встреч... Кстати, о Батии. Вы сами уже поняли, она имеет большие задатки. Мне бы хотелось иметь её среди моих сотрудниц, то есть жриц. Не то, что вы подумали, не услаждающей пришлый люд, а ведающей письменным хозяйством. Поэтому как достигнет соответствующей зрелости, пришлёте на Кипр, в мой храм. Надеюсь, мы разрешили все вопросы?

При этих словах бессмертная протянула к женщинам руку, из которой вдруг спорхнула юркая птица, похоже, ласточка, и мелькнула между ними. Обе невольно обернулись, той, конечно, след простыл, а когда вернули взор обратно, не оказалось на месте и богини.

Сёстры несколько мгновений молчали оторопело, слегка не в себе от увиденного, услышанного. Пенелопа обратилась лицом куда-то вдаль, словно видела там что-то заветное, промолвила:

— Ты слышала, она сказала, он не забыл меня, и обязательно вернётся! Ради этого я готова ждать столетия!

Елена горьковато усмехнулась:

— Опять столетия! Ещё тысячи лет, эпохи в будущем, а сейчас что? Наши годы текут, как вода в Эвротасе, и с ними здоровье, силы, красота... Уходят близкие люди, не обещая новой встречи... Вот ты скоро уедешь, возможно, не свидимся, а кто ещё мне столь близок?

Пенелопа нежно обняла подругу, пошутила:

— Кто бы горевал о красоте, только не ты! Но твоё сердце ещё прекраснее, поверь мне, хотя не всем это открыто. И я всегда буду с тобой, даже вдалеке, и через все тысячи лет...


Они снова уселись на скамью, слитные, как одно существо. Пенелопа склонила лицо к плечу сестры, прошептала чуть слышно: "Одиссей...", и ровно задышала во сне. Елена поцеловала её в висок, вздохнула. Кажется, скоро утро. Прошла всего одна ночь, а словно целая жизнь...


Когда Батия проснулась на рассвете, её уже обуревала жажда деятельности, а глаза искали приложение восторгу. Взгляд на соседние ложа — они пусты! Где же её дорогие названные мамы, Елена с Пенелопой? Девочка вскочила, одеться недосуг, так и бросилась по спальне. А, вот они! Сидят, обнявшись, на скамейке, блаженно спят. Не хочется их будить, но чем же заняться? О, на столе чистые листы папируса и кусочки древесного угля!

Девочка растянула один белый лист, начала выполнять углём штрихи наброска. Скоро он превратился в полноценный рисунок. Полюбовавшись работой, Батия обдула угольную крошку, и сложила творение в толстую кипу к прочим.


Через много-много лет, даже столетий, этот рисунок попадётся на глаза гениальному скульптору, и тот высечет из белоснежного мрамора чудесную скульптуру: двух прекрасных женщин, которые просто задремали вместе.

В светлеющем небе пронеслась ласточка. Начинался новый день.