Ветер перемен!

1. НОЯБРЬ 1982. ТИШИНА

В тот день ветра не было совсем.

Павел Иванович Градов стоял у окна своего кабинета на третьем этаже заводоуправления и смотрел на серые корпуса цехов. Небо нависало низко, тяжело, будто собиралось упасть на землю и придавить её своей ватной тишиной. За его спиной в коридоре гудели голоса, кто-то бежал, кто-то плакал, но здесь, за толстым стеклом, было тихо. Только часы на стене отсчитывали секунды с монотонностью заводского пресса.

По радио объявили: «Леонид Ильич Брежнев скоропостижно скончался».

Павел не знал, что чувствовать. Ему было сорок пять. Он помнил войну мальчишкой, помнил, как отец вернулся с фронта без ноги, как поднимали завод из руин в сорок шестом. При Хрущёве отец умер, при Брежневе Павел стал главным инженером. Целая эпоха уместилась между этими двумя датами. А теперь эпоха кончилась.

В кабинет заглянул секретарь парткома, суетливый человек с вечно потными ладонями.

 Павел Иванович, собрание в два. Боков просил всех быть. - Он помялся. - Тяжёлое время.

 Время как время, - ответил Павел, не оборачиваясь.

Он думал о другом. О том, что внутри у него - пустота. Не горе, не тревога, а именно пустота, будто вынули что-то важное, без чего жить можно, но дышать труднее.

Вечером дома накрыли стол. Жена Нина, ещё красивая женщина с усталыми глазами, достала из серванта хрусталь, которым пользовались только по большим праздникам. Нарезала колбасу, раскрыла банку шпрот, поставила водку.

 Помянуть надо, - сказала она тихо. - Всё-таки человек.

Павел кивнул. Он сидел в своём кресле, в майке, с газетой, но не читал. Ждал.

Хлопнула дверь. Вошёл сын.

Дмитрию было шестнадцать. В прихожей он скинул ботинки, бросил куртку прямо на пол и прошёл на кухню с таким видом, будто делает одолжение, что вообще здесь появился. Волосы у него были длинные, до плеч, - Нина каждую неделю пилила: «Постригись, на кого ты похож!» - но он только усмехался и уходил в свою комнату, где часами слушал свой магнитофон.

 Садись есть, - строго сказала Нина. - Люди померли, а он шляется.

 Люди мрут каждый день, мам, - Димка сел за стол, налил себе компоту. - А вы тут тризну устроили по дяде, который страну в застой загнал.

 Ты как разговариваешь?! - вспыхнула Нина.

Павел молчал. Он смотрел на сына и видел чужого человека. Свою кровь, свою плоть, но чужого. Димка перехватил взгляд, выдержал его, не отвёл глаз. В этом взгляде было что-то новое, чего Павел не понимал. Не наглость даже, а какая-то спокойная уверенность, будто Димка знает что-то, чего не знает отец.

Маленькая Катя, десяти лет, сидела тихо, как мышка, и переводила взгляд с отца на брата. Она чувствовала напряжение, но не понимала его причины. Для неё мир был прост: школа, куклы, субботние мультики по телевизору.

Выпили молча. Пожевали. Нина убрала тарелки.

 Пойду лягу, голова болит, - сказала она и ушла в спальню.

Павел остался на кухне с сыном. Димка крутил в пальцах пустой стакан. Молчание затягивалось.

 Как в школе? - спросил Павел, чтобы хоть что-то спросить.

 Нормально.

 К экзаменам готовишься?

 Пап, - Димка вдруг посмотрел на него в упор. -  Тебе правда интересно или ты просто должен спросить?

Павел оторопел. Он не привык к таким разговорам. В его детстве отца не спрашивали, интересно ему или нет. Отец работал, мать работала, дети учились, и никому в голову не приходило обсуждать «интересно» или «неинтересно».

 Ты чего мелешь? - нахмурился он.

 Ничего. - Димка встал, подошёл к магнитофону, который стоял на тумбочке в углу кухни, нажал кнопку. Зашипело, потом полились странные звуки - гитара, голос, но не такой, как по радио. Димка повернулся к отцу. - Ты хоть раз слышал, как Борис Гребенщиков поёт?

Кто?

 Вот именно. - Димка усмехнулся. - «Аквариум». Рок. Настоящая музыка. Там про жизнь, пап. А у вас тут... - он обвёл рукой кухню, квартиру, завод за окном, — муравейник. Все бегают, тащат соломинки, строят своё гнездо. А зачем?

Павел молчал. Он не знал, что ответить. Злость поднималась внутри, но он её сдерживал. Сын говорил странные вещи, но в голосе его не было издевки. Была тоска. Та самая пустота, которую Павел чувствовал в себе сегодня днём.

 Ладно, - Димка выключил магнитофон. - Спокойной ночи.

Он ушёл в свою комнату. Павел остался один. Налил ещё водки, выпил, не закусывая. Подошёл к окну. Внизу спал город. Заводские трубы темнели на фоне неба, из одной всё ещё шёл дым - ночная смена работала. Сколько он себя помнил, трубы всегда дымили. И казалось, так будет всегда.

В эту ночь Павел впервые почувствовал: что-то кончилось. Не только эпоха Брежнева. Что-то другое. Может быть, его власть над собственной жизнью. Может быть, его понимание мира.

Ветер переменился. Пока незаметно, пока только лёгким дуновением, но он переменился.







2. АНДРОПОВСКИЙ ВЕТЕРОК

Через полгода ветер стал ощутимее.

Новый генсек, Андропов, начал наводить порядок. По заводу поползли слухи: ловят прогульщиков, проверяют склады, кого-то уже посадили за хищения. Директор Боков, грузный старик с одышкой, метался по кабинету и требовал усилить дисциплину.

 Павел, - говорил он, хватая Градова за рукав, - у нас план горит! А они в цехах в домино режутся! Прими меры!

Павел принимал меры. Вызывал начальников цехов, грозил выговорами, сам ходил по ночным сменам. Но что-то неуловимо менялось в воздухе. Люди стали другие. Раньше боялись, а теперь в глазах появилась какая-то настороженность, будто они ждали, кто кого пересидит.

Однажды после планерки к нему подошёл Вадим Шелест, начальник механического цеха, старый друг, с которым они начинали ещё молодыми мастерами. Вадим был хитроглазый, быстрый, всегда с какой-то своей думкой.

Паша, - сказал он, закуривая в коридоре, - давай вечером посидим, поговорим. Дело есть.

 Какое дело? - насторожился Павел.

 Вечером скажу. Заходи.

Вечером у Вадима дома собрались свои: Павел, ещё пара мужиков с завода, знакомый из горкома. Выпили, закусили, и Вадим, оглянувшись на дверь, достал из портфеля бумаги.

 Смотрите, - разложил он на столе какие-то схемы. - Это проект кооператива. Не при власти, а при заводе. Будем делать то же, что делаем, но на сторону. Ремонт, запчасти, хозтовары. Спрос-то какой! А государство не успевает.

Павел смотрел на бумаги и не понимал.

 Ты что, Вадим? Это же спекуляция. За это сажают.

 Сажают за валюту и за крупные хищения. А это - инициатива. Новое время, Паша. Андропов хочет порядок, но порядок без дела не бывает. Людям жрать нечего, а мы тут план гоняем.

 Наша задача - план давать,
- упрямо сказал Павел. - А не думать.

Вадим посмотрел на него с сожалением.

 Эх, Паша. Ты как тот страус. Голову в песок, и ничего не видишь. А ветер уже дует. И скоро он станет ураганом.

Тот разговор Павел запомнил. Не потому, что поверил Вадиму, а потому, что впервые друг назвал его страусом. И в этом была обида, потому что Вадим всегда был прав в практических делах.

Через год Андропов умер. Пришёл Черненко. Дряхлый, больной, его носили на руках. Страна будто замерла в ожидании. А потом, в марте восемьдесят пятого, по телевизору показали нового - молодого, живого, говорящего странные слова: «ускорение», «гласность», «перестройка».

Нина смотрела и вздыхала:

 Молодой-то какой. Может, наладится?

Павел молчал. Он уже ничего не ждал.






3. СУХОРУКИЙ

Перестройка началась с антиалкогольной кампании.

По телевизору показывали, как вырубают виноградники в Молдавии и на Кубани. Люди ахали: «Варвары!» В городе исчезла водка. За ней выстраивались очереди с ночи, дрались, писали доносы друг на друга.

Димка пришёл домой пьяный среди бела дня. Ввалился в прихожую, уронил вешалку, засмеялся. Нина выскочила из кухни и застыла, глядя на сына.

 Ты что?! Ты пьяный?! В шестнадцать лет?!

А что такого, мам? - Димка икнул, прислонился к стене. - Достать спирт теперь - подвиг. А мы совершили подвиг. Надо отметить.

Павел вышел из комнаты. Он был бледен.

Вон из дома, - сказал он тихо. - Чтобы я тебя не видел.

 Паша! - кинулась Нина.

 Вон!

Димка посмотрел на отца трезвеющими глазами, усмехнулся, развернулся и вышел, хлопнув дверью. Вернулся только поздно ночью, когда все спали.

Павел не спал. Он лежал и слушал, как сын крадётся в свою комнату. И думал: где ошибка? Где тот момент, когда он потерял сына? Или он его никогда и не имел?

На заводе тоже дурманили. Говорили о кооперативах, о рынке, о том, что скоро всё будет по-другому. Боков ушёл на пенсию, его сменил новый директор, присланный из области, молодой и резкий. Павел остался главным инженером, но чувствовал себя чужим на собственном заводе.

Однажды он зашёл в механический цех. Станки молчали. Рабочие сидели кружком, курили, травили анекдоты. Увидев Градова, замялись, но не встали.

Здорово, мужики, - сказал Павел. - Чего не работаете?

 А работать не на чем, Павел Иваныч, - ответил пожилой токарь, дядя Коля, которого Павел знал двадцать лет. - Заготовок нет. Смежники не дают. Вон, говорят, в Москве кооперативы цветут, а мы тут сиди.

Перебьются, - буркнул кто-то из молодых. - Им лишь бы карман набить.

 А ты бы сам пошёл в кооператив? - спросил Павел.

Дядя Коля затянулся, выпустил дым:

- А пойду. Если кормить будут. Мне, Павел Иваныч, внуков поднимать надо. А на что? На эти копейки?

Павел промолчал. Вышел из цеха и долго стоял на проходной, глядя, как люди идут с работы. Лица усталые, глаза пустые. И в этих глазах — вопрос: а что дальше?



4. ПЕРВАЯ ЛАСТОЧКА

Вадим Шелест уволился с завода весной восемьдесят седьмого.

Павел узнал об этом случайно, от кадровика. Обида кольнула: друг даже не попрощался. Но через месяц Вадим сам пришёл к нему домой.

Он был неузнаваем. Вместо старого пиджака - модный импортный костюм, на руке часы «Сейко», под мышкой коробка с видеомагнитофоном.

 Принимай, Паша, - сказал он, ставя коробку на стол. - Теперь у вас дома будет кино.

Нина ахнула. Она давно мечтала о видике, но достать такую вещь было невозможно. А тут - принесли и поставили.

 Ты что, Вадим? - растерялся Павел. - Это же бешеных денег стоит.

Для друзей ничего не жалко. - Вадим сел за стол, налил себе чаю. - Я, Паша, теперь своё дело имею. Кооператив «Техносервис». Ремонтируем импортную технику, ставим видео в ДК, торгуем кассетами. Дело идёт.

Павел молчал. Он смотрел на друга и не узнавал его. В глазах Вадима горел азарт, которого раньше не было.

 Слушай, - Вадим подался вперёд. - А давай ко мне? Механиком-наладчиком. Оклад в пять раз больше, чем на заводе, плюс процент. Ну его, это государство. Вкалываешь как лошадь, а получаешь копейки. Пора на себя работать.

 Это спекуляция, - глухо сказал Павел.

 Ну вот опять! - Вадим всплеснул руками. -  Спекуляция! А что не спекуляция? Сидеть на голом окладе и ждать, когда страна рухнет, - это не спекуляция? Паша, очнись! Ветер переменился. Надо ловить момент, пока другие спят.

Нина смотрела на мужа с надеждой. Она хотела, чтобы он согласился. Чтобы в доме появились деньги, чтобы можно было одеться, поесть нормально, чтобы Димка не шастал по базарам в поисках дефицита.

Павел встал.

Спасибо за видик, Вадим. Но я на заводе. Я там тридцать лет. Я там каждого человека знаю. Не могу я их бросить.

Вадим посмотрел на него долгим взглядом.

 Ну смотри, Паша. Твоя жизнь. - Он поднялся, пожал руку. - Если что - приходи. Дверь открыта.

Он ушёл. А Нина долго молчала, а потом заплакала:

Дурак ты, Павел. Дурак. Пропадём мы все.

Он не ответил. Только подошёл к окну и долго смотрел на заводские трубы. Они всё так же дымили. Но дым теперь казался ему не символом жизни, а предвестником пожара.






5. УХОД НЕМЦЕВ

Катя познакомилась с Клаусом летом восемьдесят восьмого. Она поехала в Сочи по путёвке от завода, для детей работников, а он отдыхал там же, в соседнем санатории, турист из Западной Германии.

Павел узнал об этом только осенью, когда дочь пришла к нему в кабинет (он уже редко бывал дома к её приходу) и сказала:

 Пап, я замуж выхожу.

Он обрадовался сначала. Подумал: нашла парня, взрослеет. А потом спросил:

 За кого?

 За Клауса. Он из Гамбурга. Мы в Сочи познакомились, он приезжал потом два раза. Пап, я его люблю.

У Павла потемнело в глазах.

 Из Гамбурга? - переспросил он. - Это что, немец?

Да, немец. Но он хороший, пап. Он инженер, у него своя квартира, он...

 Немец! - перебил Павел. - Ты за немца собралась?! Ты помнишь, что они сделали? Ты помнишь деда? Он без ноги с войны пришёл! Ты помнишь бабку? Она в оккупации была, чудом выжила!

 Пап, это было сорок лет назад! - Катя тоже повысила голос. - Клаус тут ни при чём! Он родился после войны!

 А я при чём? - Павел стукнул кулаком по столу. - Я эти сорок лет жил и помнил! А ты хочешь всё перечеркнуть? Уехать к врагам?

 Они не враги! - Катя заплакала. - Ты просто не хочешь понять! Ты вообще никого не хочешь понимать! Ни меня, ни Димку! Тебе только твой завод нужен!

Она выбежала. А Павел остался. Сидел, смотрел на дверь и не мог пошевелиться. Внутри всё горело. Обида, злость, горечь, бессилие.

Нина поддерживала дочь тайком. Помогала собирать документы, искала переводчиков, шила приданое. Павел делал вид, что ничего не замечает. Он перестал разговаривать с Катей. Когда она появлялась на кухне, он уходил в комнату.

Проводы были в ноябре. Дождь, ветер, серое небо. В аэропорту собрались все: Нина, Димка, подруги Катины, Клаус с переводчицей. Павел стоял в стороне, у колонны, смотрел, как дочь обнимает мать, как плачет Димка (он, оказывается, умел плакать), как Клаус нервно курит, поглядывая на часы.

Катя оглянулась. Увидела отца. Глаза её расширились, она сделала шаг к нему.

 Папа...

Павел не двинулся с места. Только смотрел на неё - на свою маленькую девочку, которая вдруг стала чужой, взрослой, уходящей.

Она ждала. Он молчал.

Ветер рванул, взметнул её платок, сорвал его с плеч и понёс по перрону. Катя махнула рукой, развернулась и пошла к трапу. Клаус подхватил её чемодан.

Самолёт взлетел. Павел смотрел, как он поднимается в серое небо, как тает в облаках. Ветер дул в лицо, холодный, пронизывающий, ноябрьский.

 Поехали, пап, - сказал Димка, подходя. -  Простынешь.

Павел не ответил. Он думал о том, что только что проводил дочь в страну, которую всю жизнь считал вражеской. И что эта страна теперь станет её домом.

А он остался здесь. Один.

Нет, не один. У него есть завод. Есть работа. Есть долг.

Но ветер выл в ушах, и в этом вое ему слышалось: «Всё, Павел Градов. Всё кончилось. То, что ты строил, рушится. То, что ты любил, уходит. Останешься ты один со своим заводом».






6. ТОВАРНЫЙ ГОЛОД

Завод умирал.

Это было видно по всему. Цеха пустели. Станки ржавели. Люди сидели без работы, но приходили каждый день - потому что боялись потерять хоть что-то. Платили редко, копейки, но держались за эти копейки.

Павел стал директором. Боков ушёл, новый директор сбежал в Москву, и Градова назначили исполняющим обязанности. Он не хотел, но отказаться не мог. Кто, если не он?

Он ходил по цехам, смотрел в глаза рабочим и ничего не мог им сказать. Обещать было нечего. Государство разваливалось, заказов не было, смежники либо обанкротились, либо перепрофилировались в кооперативы.

В городе было пусто. Полки в магазинах зияли чёрными дырами. За сахаром занимали очередь с пяти утра, записывались на списки, дрались. За мясом ездили в область. За водкой - к спекулянтам, по тройной цене.

Димка бросил институт. Павел узнал об этом случайно, когда пришла повестка в военкомат - отмечаться, что не учится. Был скандал, крик, хлопанье дверьми. А потом Димка сказал:

Пап, я работать буду. По-настоящему.

0Кем? Где? - усмехнулся Павел. - Торговать на базаре?

 А хоть бы и на базаре. Деньги не пахнут. А у вас на заводе от них только запах нищеты.

Димка ушёл в «челноки». Сначала мотался в Польшу, возил там всякую мелочь — зажигалки, жвачки, колготки. Потом развернулся. С кем-то сдружился, с кем-то снюхался, и через полгода уже привозил домой не мелочь, а вещи: импортные куртки, джинсы, видео. В доме появились продукты. Нина вздыхала с облегчением, но на сына смотрела с тревогой.

Павел не брал у Димки денег. Не мог. Каждый раз, когда сын оставлял на столе пачку купюр, Павел отодвигал её, будто она была заразной.

Гордый ты, пап, - усмехался Димка. - А гордость нынче не кормит.

Зато душа чистая, - отвечал Павел.

 Чистая душа в гробу хорошо смотрится. А живым жрать охота.

Они не понимали друг друга. Но уже не ссорились. Просто жили параллельно, как чужие люди в одной квартире.






7. РЕФОРМАТОРЫ

Кротов появился на заводе весной девяностого.

Павел сразу его невзлюбил. Был в этом человеке какой-то хищный блеск, скользкая уверенность, будто он знает про тебя то, чего ты сам не знаешь. Одет дорого, говорит гладко, за ним «Волга» чёрная с водителем.

Павел Иванович, - Кротов протянул руку, улыбнулся, - наслышан, наслышан. Легендарный директор. Хранитель традиций.

 Кто вы? - спросил Павел, не принимая руки.

 Я? Я - будущее. А если серьёзно, представляю структуру, которая готова вложиться в ваш завод. Поднять его, дать людям работу, зарплату, перспективу.

Государство вкладывается, - сухо ответил Павел.

Кротов рассмеялся.

 Государство, Павел Иванович, это мы с вами. Только у меня денег побольше, чем у государства. Давайте говорить прямо: я хочу купить контрольный пакет вашего завода. А вы останетесь директором. На хороших условиях.

Павел смотрел на него и молчал. Он знал, что такие, как Кротов, уже скупили полстраны. Что заводы, фабрики, комбинаты уходят за бесценок тем, у кого есть связи и наличка.

Завод не продаётся, - сказал он. - Это народное достояние.

 Народное достояние, - повторил Кротов, усмехаясь. - А народ, между прочим, это достояние давно пропил и проел. Вы лучше посмотрите, что творится в цехах. Люди с голоду пухнут. А вы тут амбиции тешите.

Он ушёл, оставив на столе визитку. Павел долго смотрел на неё, потом скомкал и выбросил в урну.

Но Кротов не отстал. Он приезжал снова и снова. Привозил с собой юристов, экономистов, каких-то людей в кожаных пальто. Уговаривал, давил, угрожал. Павел держался.

Однажды вечером к нему пришёл Вадим Шелест.

Привет, Паша, - сказал он, садясь без приглашения. - Я к тебе от Кротова.

 Ты с ним?

Я с теми, у кого дело. А у Кротова дело серьёзное. Он, Паша, не один. За ним люди стоят. Очень серьёзные люди. Ты упрёшься - тебя сломают. И завод заберут, и тебя выкинут, как мусор. А если согласишься - останешься при должности. При деньгах. При уважении.

 Уважении? - Павел криво усмехнулся. - Ты знаешь, Вадим, что такое уважение? Это когда ты сам себя можешь в глаза смотреть. А я себя в глаза смотреть хочу.

Вадим вздохнул.

 Ну смотри. Только потом не жалуйся.

Он ушёл. А Павел понял: война началась.






8. ВАУЧЕРЫ

Чубайс говорил по телевизору гладко, уверенно, убедительно. Про ваучеры, про народную приватизацию, про то, что каждый станет собственником.

На заводе собрали митинг. Павел стоял на трибуне перед своими рабочими и пытался объяснить:

Мужики, ваучеры - это наш шанс! Если мы сдадим их в фонд завода, мы сохраним контроль! Завод останется нашим! Общим!

А жрать что, Павел Иваныч?! - крикнули из толпы. - Нам сейчас жрать нечего, а ты про будущее!

 Я про будущее и говорю!

 А мы про сегодня!

Кто-то из рабочих уже продал ваучеры. Кто-то нёс их в обмен на продукты. Кротововы люди стояли у проходной с чемоданами денег и мешками колбасы. Меняли ваучеры на еду.

Павел метался. Он ходил по цехам, уговаривал, убеждал, стучал кулаком по столам. Но люди смотрели на него с жалостью. Или с раздражением.

 Да сколько можно, Градов! - крикнул однажды дядя Коля, тот самый токарь. - Ты нам жизнь заморозил со своим заводом! Пусть хоть магазин тут будет! Хоть что-то!

Павел замолчал. Он вдруг понял, что они правы. Для них завод - уже не живое дело, а обуза. Тормоз. Памятник прошлому, который мешает жить.

Он вышел с собрания, сел на лавочку у проходной и долго сидел, глядя, как люди несут свои ваучеры к машинам Кротова. Ветер дул в лицо, холодный, резкий. Осень была в самом разгаре.






9. АВГУСТ

Димка уехал в Москву в середине августа. Сказал, по делам, за товаром. Павел не придал значения.

Утром девятнадцатого числа Нина разбудила его криком:

 Паша! Вставай! Война!

Он подскочил, бросился к телевизору. По всем каналам - «Лебединое озеро». Потом выступил какой-то человек, сказал, что Горбачёв болен, власть переходит к ГКЧП.

Павел смотрел и не верил. Танки в Москве? Переворот? Этого не могло быть. Страна же менялась, дышала, жила...

Он вспомнил о Димке. Кинулся к телефону, набрал гостиницу, где сын обычно останавливался. Трубку никто не брал. Звонил ещё и ещё - глухо.

Паша, - Нина была белее мела, - Паша, что с ним?

 Не знаю. - Павел уже одевался. - Я поеду.

 Куда?! Там танки!

 А там мой сын.

Он сел в свою старенькую «Волгу» и погнал в Москву. Восемьсот километров. Бензин кончался, заправки не работали, на дорогах стояли блокпосты с милицией. Его останавливали, проверяли документы, задавали вопросы. Он отвечал одно: «Еду к сыну». Пропускали.

В Москву въехал к вечеру двадцатого. Город гудел, пахло гарью, где-то стреляли. Люди бежали, машины сигналили, военные грузовики перегораживали улицы.

Он бросил машину у метро и пошёл пешком к Белому дому. Там, говорили, баррикады. Там люди.

Пробирался дворами, задами, обходил патрули. Сердце колотилось где-то в горле. Он не думал об опасности. Он думал об одном: только бы успеть, только бы найти.

У Белого дома горели костры. Вокруг них сидели люди - молодые, пожилые, с плакатами, с флагами. Пахло дымом, потом, тревогой. Павел пробирался сквозь толпу, вглядывался в лица.

 Димка! Димка!

Его никто не слышал. Гул стоял невообразимый.

Вдруг кто-то тронул его за плечо.

Пап?

Он обернулся. Перед ним стоял Димка. Грязный, усталый, в вымазанной майке, с красными от недосыпа глазами. Но глаза эти горели. Горели так, как не горели никогда.

 Димка... - Павел шагнул к нему, обнял, прижал к себе. - Живой... дурак... живой...

 Пап, ты чего? - Димка растерялся. Он не привык к таким объятиям. - Ты зачем приехал?

 За тобой. - Павел отстранился, посмотрел на сына. - Ты тут с ума сошёл? Под танки лезешь?

А ты бы на моём месте что делал? - Димка усмехнулся. - Сидел бы дома? Ждал, пока всё рассосётся?

Павел молчал. Он смотрел на сына и видел в нём себя. Не того себя, каким стал, а того, каким был когда-то молодым, горячим, верящим.

Пойдём, - сказал он. - Поговорим.

Они отошли в сторону, сели на какие-то ящики. Вокруг кипела жизнь, люди строили баррикады, спорили, пели песни под гитару.

 Ты зачем это делаешь? - спросил Павел.

 А ты не понимаешь? - Димка посмотрел на него удивлённо. - Пап, это же свобода. Настоящая. Мы её сами строим. Не сверху, а снизу. Понимаешь?

 Понимаю, - тихо сказал Павел. - Я тоже когда-то строил. Завод строил. Думал, для людей.

 А для кого же ещё? - Димка засмеялся. - Пап, ты смешной. Ты всю жизнь для людей пашешь, а они тебе ваучеры продают за колбасу.

 Они есть хотят, - ответил Павел. - Их не за что винить.

 А ты не винишь?

Нет. - Павел помолчал. - Я их понимаю. Я и сам... не знаю, как правильно.

Они сидели рядом, отец и сын, и впервые за много лет между ними не было стены. Был ветер, дым костров, гул толпы и ощущение, что мир рушится. Но они были вместе.

Утром двадцать первого ГКЧП рухнул. Победила свобода. Димка светился, обнимался с незнакомыми людьми, кричал «ура». Павел стоял в стороне и смотрел. И думал: а что дальше?

Он не знал ответа. Но впервые за долгое время ему было не страшно.






10. ТОЧКА НЕВОЗВРАТА

Осенью завод остановили окончательно.

Павел получил повестку на собрание акционеров. Он знал, чем оно кончится, но пошёл. Надо было посмотреть в глаза.

В Доме культуры, где когда-то чествовали передовиков, где висели портреты ударников труда, где пахло елками на Новый год, теперь сидели чужие люди. Кротов в первом ряду, рядом с ним Вадим, юристы, охрана.

Голосовали быстро. Контрольный пакет - у Кротова. Завод переходит в частные руки. Будет продан. Под торговый центр.

Павел попросил слово. Ему дали. Он вышел на сцену, посмотрел в зал. Там сидели его рабочие. Те, кого он знал поимённо. С кем поднимал завод из руин. Кто сейчас смотрел на него с раздражением, с усталостью, с равнодушием.

 Мужики, - сказал он. - Мы с вами тридцать лет вместе. Я вас не неволю. Делайте как знаете. Только помните: завод - это не стены. Это мы. Если мы уйдём, завода не будет.

А он уже и так не работает, Павел Иваныч! - крикнули из зала. — Чего его жалеть?

 Для того и продаём, чтобы работал! - поддержал кто-то.

Павел замолчал. Он понял: всё. Точка.

Он вышел на крыльцо ДК. Ветер рвал последние листья с деревьев, кружил их в воздухе, бросал под ноги. Афиши на тумбах трепыхались, как раненые птицы.

Подошёл Вадим. Закурил, протянул пачку Павлу. Тот покачал головой.

Не куришь? А я бросить не могу. - Вадим затянулся. - Ты не держи зла, Паша. Так жизнь сложилась.

 Не держу.

Что делать будешь?

 Не знаю. Жить.

Вадим посмотрел на него, хотел что-то сказать, но раздумал. Кивнул и ушёл к своей машине.

Павел остался один. Ветер дул в лицо, холодный, пронизывающий. Но где-то внутри, в самой глубине, было тепло. Странное, непонятное тепло.

Он не проиграл. Он просто остался собой.






11. ПОСЛЕ ВЕТРА

Зимой было тяжело.

Денег не было. Пенсию не платили. Павел устроился сторожем в тот самый торговый центр, который построили на месте завода. Стыдно было, но Нина сказала: «Не дури, работать надо». И он пошёл.

Каждый день он проходил мимо витрин, мимо ларьков, мимо людей, которые торговали, покупали, смеялись. Там, где гудели станки, теперь играла музыка. Там, где пахло маслом и металлом, теперь пахло шаурмой и китайской синтетикой.

Димка процветал. У него уже была своя точка, свои люди, свой бизнес. Он приходил домой, приносил деньги, продукты, какие-то подарки. Павел брал, но без радости.

Катя звонила редко. Раз в месяц, по праздникам. Голос её стал чужим, с акцентом. Она рассказывала про Гамбург, про работу, про мужа. Павел слушал и молчал. Он так и не научился говорить с ней по телефону.

Нина старела. Болела. Но держалась.

 Ничего, - говорила она. - Переживём. Не такое переживали.

Новый год встречали втроём. Димка пришёл с девушкой, интеллигентной, тихой, тоже из «челноков». Нина накрыла стол: оливье, селёдка под шубой, курица, шампанское. Всё, что смогла достать.

Под бой курантов Павел вышел на балкон. Город сверкал огнями. Там, где раньше был завод, теперь горела неоновая вывеска: «Континент». Люди гуляли, смеялись, запускали фейерверки.

Ветер стих. Было морозно и тихо. Павел стоял и смотрел вдаль. На душе было спокойно. Странно, но спокойно.

Сзади подошёл Димка. Встал рядом, оперся на перила.

 Ну что, пап, проиграли мы?

Павел обернулся, посмотрел на сына. В свете фейерверков лицо Димки казалось молодым, открытым, почти детским.

Нет, Дим. - Павел положил руку ему на плечо. - Ветер... он просто переменился. А мы... мы живы. Это главное.

А завод?

 Завод был наш. А будет чужой. Но это не самое страшное.

 А что страшное?

Павел помолчал.

 Страшно - себя потерять. А мы, кажется, удержались. Ты - там, на баррикадах. Я - здесь. Каждый на своём месте.

Димка кивнул. Они стояли молча, смотрели на город, на небо, на огни.

Где-то далеко, в Германии, Катя поднимала бокал за здоровье родных. Где-то в своём особняке Кротов пил французское шампанское. Где-то Вадим Шелест считал прибыль.

А здесь, на балконе старой хрущёвки, стояли двое - отец и сын. И ветер истории, утихая, ласково касался их лиц.







ЭПИЛОГ. ВЕСНА 1992

Весной Павел пошёл на кладбище.

Отец его лежал на старом городском погосте, среди таких же, как он, рабочих, солдат, строителей. Памятник покосился, краска облупилась, но Павел поправил, подкрасил, поставил свежие гвоздики.

Долго стоял, смотрел на фотографию. Отец смотрел с неё строго, по-рабочему, без улыбки. Таким Павел его и запомнил.

 Ну вот, батя, - сказал он вслух. — Отстояли мы твой завод? Нет, не отстояли. Продали. Под магазин. - Помолчал. - А ты бы что сказал? Наверное, понял бы. Ты мужик был простой, жизненный.

Ветер качнул верхушки деревьев. Тёплый, весенний ветер. Пахло талым снегом, молодой травой, чем-то новым.

Павел постоял ещё немного, потом развернулся и пошёл к выходу. Мимо старых могил, мимо крестов, мимо прошлого.

У ворот остановился. Вдохнул полной грудью.

Жизнь продолжалась. Другая, непонятная, пугающая. Но своя. Настоящая.

Ветер дул в спину, подталкивая вперёд.