Картинки детства. Мечты о море

      В том возрасте мы с другом Сашкой Артемьевым бредили морем, и горько сокрушались: - ну, почему его нет рядом с нашей деревней!? И, чтобы хоть как-то утолить жажду по нему, я уходил на берег Чулыма в самую ветреную погоду и подолгу не отрывал глаз, глядя на почерневшие бушующие волны, на речной прибой. Я специально не поднимал глаз на противоположный берег, мысленно увеличивая пространство, представляя безбрежную даль и бездонную пучину. Мне чудились прекрасные парусники, свирепые ветры и огромные волны, далекие моря и страны; как стою я на капитанском мостике и мужественно управляю кораблем, как эти волны с грохотом разбиваются о борт, злобно ревут в снастях и, обессилев, обдают меня кипенной пеной брызг… Но только суетливый, учащенный плеск речной волны омрачал несоответствием желанную картину мощного морского прибоя.
 
      С пятого класса мы с Сашкой мечтали о собственном корабле. Где бы мы ни были, все разговоры - только о нем. Мы пылко представляли, как будем плавать на нашем корабле под парусом по Чулыму и Улуйке, где у нас будут «крепости», «владения» и «опорные пункты», как будем «осваивать» новые острова и воды и покорять волны и ветер. Мы твердо решили строить корабль.

      Еще загодя, зимой, преодолевая стыд и табу: «Не брать чужого», но что делать? – желание было непреодолимым - по ночам мы с Сашкой воровали на молочной ферме тёс, прятали его сначала на болоте в заснеженных кочках, а потом так же по ночам на санках возили его к Сашке и складывали на сеновал. Во всех
наших делах инициатором и застрельщиком был, в основном, я, и мое слово в
большинстве случаев было решающим, но в этот раз Сашка настаивал, чтобы
доски мы прятали  у них, и  мне почему-то трудно было ему  отказать: - в самом
деле, почему всё у нас, да у нас.
Спрятав доски, мы с нетерпением стали ждать весны, лета. Ближе к весне, предвкушая великие дела и испытывая зуд, связанный с постройкой корабля, я попросил Сашку проверить, целы ли доски. Сашка с готовностью обещал, но результат проверки почему-то замалчивал. Почувствовав неладное, я стал напирать на Сашку, и он, со свойственной ему привычкой отмалчиваться, в конце концов чуть ли не со слезами признался, что отец его, дядя Миша, человек юморной и веселый, за что мы его очень любили, случайно обнаружив наши доски, приятно удивился, и безоговорочно изъял, пустив их на какой-то стол. Это было смерти подобно. Я чуть не поколотил Сашку, но и клял себя за то, что опрометчиво поддался его уговорам. Хуже всего было то, что на ферме досок больше не было, и взять их было негде. Все наши мечты и планы рассыпались в прах.
 
      К нашему счастью к концу учебного года доски привезли на школьный двор
для ремонта школы. Мы не могли упустить этой последней возможности. Школа
стояла на берегу Чулыма по течению выше нашего дома. И однажды, потемну,
опять преодолевая угрызения совести, мы воровали доски, сплавляли их по
течению, ловили под нашим берегом, таскали в огород и складывали на баню. На
ней  мы и строили наш корабль, опасаясь, чтобы ничьи родители  не узнали и не
запретили. И, когда однажды, мой отец, неожиданно нагрянув, увидел нас за
нашим занятием, сердце мое упало: - отругает, запретит, отберет…  Но, серьезно
посмотрев, что мы делаем, он улыбнулся, обозвал меня «Пётра Первый», и велел,
чтобы мы не проломили потолок бани, строить на земле, здесь же в огороде, и мы
с великой радостью, что не запретил, достроили его, просмолили и спустили на
воду. И, хоть корабль наш не был идеальным, счастью нашему, удовлетворению и
гордости, что мы построили его своими руками, не было предела. Мы не могли
налюбоваться на него, расстаться с ним на минуту, нам хотелось жить на нем. 

      Это была лодка размером чуть больше обыкновенной, но с железной пикой на
носу, рулем на корме и мачтой посредине. На верху мачты укреплялся гюйс из
половины пионерского галстука для ориентирования по ветру, а парус мы сшили
из всех материнских старых юбок. Мы учились ходить на нашем корабле по
Чулыму под парусом галсами против течения и ветра и неоднократно
переворачивались вверх дном. В то время желание посвятить себя морю было непреодолимым, и ни о чем другом мы не мечтали.